Текст книги "Светлячок надежды"
Автор книги: Кристин Ханна
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
13
В тот вечер я легла поздно, бродила по Интернету в поисках любой информации о моей новой партнерше Кендре Лэдд. Но почти ничего не нашла. Восемнадцать лет, неплохая спортсменка, великолепный аттестат, осенью начинает учиться в Университете Вашингтона, получила стипендию. Вероятно, придумала свое шоу из-за того, что в наши дни подростки разобщены и растеряны. Ее девиз: «Объединить молодежь». По крайней мере, так она ответила на конкурсе красоты на летнем фестивале в Сиэтле, где заняла второе место. По всей видимости, разочарование по этому поводу не обескуражило ее.
Я закатываю глаза и думаю: «Слышала бы ты, Кейт». Несколько часов спустя, добравшись наконец до постели, я чувствую такую усталость, что не могу заснуть. Не выдержав, я в два часа встаю, принимаю две таблетки снотворного и отключаюсь. Просыпаюсь от звонка будильника.
Разбитая и одурманенная лекарством, я не сразу понимаю, почему звонит будильник.
Потом вспоминаю. Я откидываю одеяло и с трудом выбираюсь из постели; вид у меня сонный. Пять часов утра, и я похожа на утопленника, попавшего в рыбацкие сети. Вряд ли у такого шоу, как «Утро с Кендрой», есть гример, и поэтому я готовлю себя сама. Надеваю черный костюм, слишком тесный, и белую блузку и выхожу из квартиры. Через несколько минут моя машина уже подъезжает к студии.
Раннее утро в Сиэтле, теплое и красивое. Я отмечаюсь на входе (после трагедии одиннадцатого сентября требования безопасности изменили мою профессию, даже на таком ничего не значащем шоу) и направляюсь в студию. Продюсер, по возрасту годящийся мне в сыновья, здоровается и что-то бормочет – возможно, комплимент, – а потом ведет в студию.
– Кендра довольно неопытна, – говорит он, когда мы оказываемся у камеры. – И неуправляема. Может, вы ей поможете. – Судя по его голосу, он в этом сомневается.
При взгляде на съемочную площадку я сразу же понимаю, что вляпалась. Она похожа на захламленную спальню девочки-подростка, уставленную таким количеством спортивных трофеев, что они способны утопить небольшую яхту.
А вот и сама Кендра. Высокая, худая, в крошечных джинсовых шортиках, клетчатой блузке с кружевным воротником, мягкой фетровой шляпе с золотистой парчовой лентой и туфлях на шпильке. Волосы у нее длинные и вьющиеся, косметика подчеркивает природную красоту.
Облокотившись на комод, она разговаривает с камерой, словно с близкой подружкой.
– …Пришло время поговорить о правилах обмена электронными сообщениями. Некоторые мои знакомые делают ужасные ошибки. Раньше были книги, которые типа объясняли, что говорить и как поступать, но теперь у нас вроде типа нет времени учиться, как раньше, правда? Сегодня подростки вечно заняты. Поэтому им на помощь придет Кендра. – Она улыбается, отходит от комода и движется к кровати. На полу нарисован синий крест – ее место, – но она не обращает на него внимания. – У меня есть список из пяти вещей, которые ни в коем случае писать нельзя. – Она снова идет по комнате и снова не обращает внимания на отметку на полу. – Начнем с сексинга. Признайте, девушки, всякие глупости вашему парню не…
– Стоп, – говорит режиссер. И оператор облегченно вздыхает.
– Кендра, – режиссер поворачивается к девушке, – ты не могла бы придерживаться сценария?
Она закатывает глаза и начинает вертеть в руках телефон.
– Продолжайте, – говорит продюсер и хлопает меня по плечу. Возможно, он хотел изобразить ободряющий жест, но получился толчок.
Я расправляю плечи, улыбаюсь и выхожу на съемочную площадку.
Увидев меня, Кендра хмурится.
– Кто вы? – спрашивает она. И говорит в микрофон: – У меня посторонний.
– Меня вряд ли можно назвать посторонней. – Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.
Кендра выдувает пузырь жевательной резинки.
– В этом костюме вы похожи на официантку. – Она морщит лоб. – Нет. Погодите. Кажется, я вас видела.
– Талли Харт, – представляюсь я.
– Точно! Вы похожи на нее, только вы толще.
Я стискиваю зубы. К сожалению, именно в этот момент мой организм перегревается. Я чувствую жар. Кожу покалывает. Мое лицо багровеет – я в этом уверена. Я вся взмокла от пота.
– Вам плохо?
– Все в порядке. – Голос мой звучит резко. – Я Талли Харт, твоя новая соведущая. В сегодняшнем сценарии для меня ничего нет, но мы можем обсудить завтрашнюю передачу. Кстати, тебе нужно останавливаться на отметке. Это признак профессионализма.
Кендра смотрит на меня так, словно у меня выросла борода и я начала блеять.
– У меня нет соведущей. Карл!
Молодой продюсер мгновенно оказывается рядом и тянет меня назад.
– Кто такой Карл? – спрашиваю я.
– Режиссер. – Молодой человек вздыхает. – Но на самом деле это значит, что она собирается позвонить папе. Вас предупреждали, что она уже уволила четырех соведущих?
– Нет, – тихо отвечаю я.
– Мы называем ее Верукой Соль.
Я озадаченно смотрю на него.
– Избалованная девчонка из фильма «Чарли и шоколадная фабрика».
– Вы уволены! – кричит мне Кендра.
Рядом со мной оператор занимает свое место у камеры. Загорается красная лампочка, и Кендра лучезарно улыбается.
– До перерыва мы говорили о секстинге. Если вы не знаете, что это такое, то вам вряд ли стоит волноваться, а если знаете…
Я выскальзываю из студии. Прилив жара немного ослаб. Капельки пота на лбу высыхают, щеки охлаждаются, но чувство стыда так быстро не проходит – и злость тоже. Когда я выхожу из здания и оказываюсь на тротуаре, на меня наваливается ощущение провала. Как я докатилась до такого? Меня называет толстой и увольняет бездарная девчонка?
Больше всего на свете мне хочется позвонить лучшей подруге и услышать, что все наладится.
Я не могу дышать.
Я не могу дышать.
Успокойся, приказываю я себе, но меня подташнивает, бросает в жар, и я никак не могу отдышаться. Грудь словно сжимает тисками.
Ноги у меня подкашиваются, и я грохаюсь на тротуар.
Потом встаю, ковыляю к проезжей части и останавливаю такси.
– Больница Святого Сердца, – задыхаясь, говорю я и роюсь в сумке в поисках аспирина. Потом жую и проглатываю таблетку – на всякий случай.
Доехав до больницы, я кидаю двадцатидолларовую купюру таксисту и, спотыкаясь, иду в отделение экстренной помощи.
– Сердечный приступ! – кричу я женщине за стойкой регистрации.
Это привлекает ее внимание.
Доктор Грант смотрит на меня сверху вниз. На нем что-то вроде очков без диоптрий, которые продаются в наборах в сети «Котско». Блеклая сине-белая занавеска за его спиной отгораживает нас от остальных пациентов большой палаты отделения неотложной помощи.
– Знаете, Талли, не обязательно идти на такие жертвы, чтобы увидеть меня. Я же оставил свой телефон. Можно было просто позвонить.
Мне теперь не до шуток. Я откидываюсь на подушки.
– Вы что, единственный врач в этой больнице?
Он придвигается к кровати.
– Если серьезно, Талли, то приступы паники – распространенное явление во время пременопаузы. Это гормональный дисбаланс.
Только этого мне и не хватает. Я безработная и, вероятно, уже не найду работу. Я толстая. У меня нет семьи, моя лучшая подруга умерла, а доктор Грант с одного взгляда определяет, что я увядаю изнутри.
– Я бы хотел проверить вашу щитовидку.
– А я бы хотела вести утреннее шоу «Сегодня».
– Что?
Я откидываю тонкое одеяло и встаю, не замечая, что больничная рубашка задралась, на мгновение открыв перед доктором мою не слишком соблазнительную задницу. Я быстро поворачиваюсь, но уже поздно. Он видел.
– У меня нет никаких признаков менопаузы, – говорю я.
– Анализы…
– Совершенно верно. Не нужны мне никакие анализы. – Я мрачно улыбаюсь. – Одним людям кажется, что стакан наполовину пуст, другим – что наполовину полон. А я ставлю стакан в буфет и забываю о нем. Понимаете, что я имею в виду?
Он кладет мою карточку.
– Игнорируете плохие новости. Я понял. – Он внимательно смотрит на меня. – И помогает?
Боже, как я ненавижу себя, когда попадаю в глупое положение или становлюсь объектом жалости, а что-то такое в этом мужчине и в его взгляде заставляет меня подозревать и то и другое.
– Мне нужен ксанакс и снотворное. Раньше они помогали. – Я смотрю на него. – Срок действия рецептов давно истек. – Это ложь. Я понимаю, что должна сказать ему, что за прошедший год получала эти рецепты у нескольких врачей и что я превышаю предписанную дозу, но молчу.
– Не уверен, что это хорошая идея. С вашей психикой…
– Вы меня не знаете. Давайте согласимся.
– Ладно, – говорит доктор Грант. – Я вас не знаю. – Он придвигается ближе, и я сопротивляюсь инстинктивному желанию отступить. – Но я знаю, что такое депрессия и сломленная психика.
И тогда я вспоминаю о его погибших жене и дочери. Мне кажется, он тоже о них думает. Я замечаю в нем глубокую печаль.
Доктор Грант выписывает рецепт и протягивает мне:
– Это ненадолго. Обратитесь за помощью, Талли. Поговорите с кем-нибудь о симптомах менопаузы и о депрессии.
– Я не подтвердила оба ваших диагноза.
– Знаю.
– В таком случае где моя одежда?
Не очень удачная прощальная реплика, но ничего другого мне в голову не приходит. Я смотрю на него, пока он не уходит. Потом одеваюсь и выхожу из больницы. В аптеке на первом этаже я протягиваю рецепт, покупаю две упаковки ксанакса и начинаю долгий путь домой.
Лекарство действует так, как и должно: успокаивает меня, обволакивает, дает чувство защищенности. Мое сердце бьется ровно. Я достаю из сумочки телефон и звоню Фреду Рорбеку.
– Талли, – говорит он, и по его тону я понимаю, что известие о моем увольнении уже дошло до него. – Я должен был тебя предупредить.
– Мне очень жаль, Фред.
– Не стоит.
– Спасибо, Фред, – благодарю я, собираясь продолжить разговор и готовая даже унижаться. Но мое внимание привлекает книга в витрине книжного магазина.
Я замираю. Ну конечно! Почему я не подумала об этом раньше?
– Мне нужно идти, Фред. Еще раз спасибо. – Не дожидаясь ответа, я отключаю телефон. От таблеток я чувствую себя немного пьяной. Поэтому набрать номер своего агента у меня получается не с первой попытки.
– Джордж, – выпаливаю я, когда он наконец отвечает. – Отгадай, где я?
– Ну, ты точно не ведешь третьесортное шоу на заштатном местном канале.
– Ты уже слышал?
Он вздыхает:
– Слышал. Тебе бы следовало посоветоваться со мной, Талли.
– Забудь о чокнутой Кендре. Она идиотка. Знаешь, где я?
– Где?
– У книжного магазина.
– Могу я спросить почему?
– Потому что я смотрю на «Прослушивание», новые мемуары Барбары Уолтерс [18]18
Барбара Уолтерс – американская телеведущая, журналистка и писательница.
[Закрыть]. Они поступили в продажу. Если я правильно помню, она получила за них пять миллионов. И Дедженерес [19]19
Дедженерес – американская актриса и телеведущая.
[Закрыть]тоже неплохо на этом заработала. Черт возьми, разве она не получила миллион за свою книгу очерков? – Наверное, это лучшая идея из всех, которые когда-либо приходили мне в голову. – Я хочу издать книгу.
– А ты уже написала мемуары?
– Нет. Но, по-моему, это нетрудно. Начну прямо сегодня. Что скажешь?
Джордж молчит так долго, что мне приходится ему напоминать.
– Ну?
Он вздыхает:
– Давай я сначала заброшу удочку и посмотрю, клюнет ли кто-нибудь. Но позволь мне задать тебе один вопрос, Талли. Ты уверена? В твоем прошлом есть темные пятна.
– Уверена, Джордж. Найди мне издателя.
Неужели это так сложно? Ведь я журналист. Напишу историю своей жизни. Это будет бестселлер – вдохновляющий и искренний.
К тому времени, как я добираюсь до дома, меня охватывает радостное возбуждение – впервые за долгое время. Я раздеваюсь, надеваю тренировочный костюм и достаю ноутбук. Потом забираюсь на диван с чашкой чая и приступаю к делу. Печатаю: «Акт второй».
Потом прокручиваю страницу, начинаю новый параграф и смотрю на чистый экран.
Может, все дело в заглавии?
Я вглядываюсь в чистый экран. Долго, достаточно долго, чтобы решить, что все дело в чае. Наверное, тут поможет вино.
Наливаю себе бокал и возвращаюсь на диван.
Снова чистый экран.
Я отодвигаю ноутбук и смотрю на часы. Я «пишу» уже несколько часов, а результат нулевой. Это угнетает меня, но я отбрасываю неприятные мысли.
Исследование.
Любой писатель должен начать с исследования. Я знаю это по опыту работы в журналистике. Когда-то я была начинающим репортером. И знаю, как раскопать интересную историю.
И история моей жизни не исключение. Я была героиней нескольких журнальных статей и информационных программ на телевидении, но их я держала под контролем. При помощи магии телевидения я превратила свое несчастливое детство в волшебную сказку о Золушке. Бедняжка Талли Харт, брошенная родной матерью, становится символом американского успеха.
Мои зрители жаждали волшебной сказки, и я им ее дала – а в наше время сказки братьев Гримм сменились сказками Диснея, в которых зло представлено нарисованными львами и поющими осьминогами.
Эти новые волшебные сказки просто идеальны для меня. Сколько раз я говорила, что мне даже повезло, что меня так часто бросали. Отсутствие материнской любви закалило мой характер – так я это представляла. Говорила, что меня спасло честолюбие.
В мемуарах я расскажу правду. Об этом просил меня Джордж. Я с готовностью пообещала, но смогу ли сдержать слово?
Я должна. Это просто необходимо.
Мемуары вернут мне мою жизнь.
От детства и молодости у меня осталось не так уж много вещей, и все они лежат в кладовке, в подземном гараже. Я не заходила туда уже несколько лет, не говоря уж о том, чтобы заглядывать в коробки. Причем намеренно. Я сознательно решила не перебирать их содержимое.
Теперь я это сделаю.
Но решение мое не назовешь твердым – как и все решения, принятые от отчаяния. Я не могу заставить себя приступить к делу. Вместо этого подхожу к окну и стою там, пью один бокал вина за другим, пока небо не начинает затягиваться тучами и темнеть.
– Сделай это, – говорю я своему отражению и заставляю себя отвернуться от окна. Выходя из квартиры, я беру с собой ручку, блокнот и, разумеется, бокал вина.
В гараже поиски кладовки отнимают гораздо больше времени, чем я ожидала.
Я отпираю металлическую дверь, щелкаю выключателем и захожу внутрь.
Помещение площадью двенадцать квадратных футов. Я никогда не заглядывала в кладовки других жильцов, но нисколько не сомневаюсь, что большинство из них от пола до потолка забиты пластмассовыми контейнерами и картонными коробками с этикетками: «Рождество», «Отпуск», «Зима», «Лето», «Детская одежда» и т. д. В этих коробках хранится память об их жизнях, законсервированная дорога, которая ведет к началу.
Моя кладовка практически пуста. Здесь свалены лыжи, теннисные ракетки и клюшки для гольфа – принадлежности для видов спорта, которыми я пробовала заниматься, но потом бросила, хотя когда-нибудь собиралась вернуться к ним снова, – а также ненужные вещи и старинное зеркало, которое я купила во Франции, а потом забыла о нем.
И две коробки. Всего две. Материальные свидетельства моей жизни не занимают много места.
Я протягиваю руку к первой коробке. На ней надпись: «Улица Светлячков». Вторая обозначена: «Королева Анна».
Меня пробирает дрожь. Я боюсь. Две коробки олицетворяют две половинки моей прошлой жизни, мою бабушку и маму. То, что спрятано внутри них, я не видела несколько десятилетий. В семнадцать лет я стала душеприказчицей бабушки. Она оставила мне все – дом на холме Королевы Анны и сдаваемую в аренду собственность на улице Светлячков. Оставшись одна, вновь брошенная матерью и помещенная в приемную семью, я избавилась от всех вещей из дома на холме Королевы Анны, оставив лишь то, что поместилось в эту коробку. Во второй коробке, «Улица Светлячков», хранилось немногое, что мы с матерью собрали за то короткое время, что провели вместе. За всю жизнь я жила с матерью только в семьдесят четвертом в доме на улице Светлячков, пока однажды она просто не исчезла. Я всегда всем говорила, что это недолгое время стало для меня благословением, потому что я встретила девочку, которая стала моей лучшей подругой. И это правда. Действительно благословение. Но также очередное разочарование в собственной матери.
Я хватаю старое одеяло, бросаю на пол и опускаюсь на колени. Затем тяну к себе коробку с надписью «Королева Анна».
Трясущимися руками я откидываю крышку. Пульс у меня частый и неровный, удары сердца словно подгоняют друг друга. Дышать становится трудно. В последний раз я открывала эту коробку в бабушкином доме, стоя на коленях в своей спальне. Дама из социальной службы сказала мне, чтобы я была «готова», когда она придет забирать меня. Я тщательно сложила свои вещи, но, несмотря на все эти ужасные годы, проведенные с матерью, все еще ждала, что она придет и спасет меня. Думаю, мне было семнадцать. Я была одинока и ждала мать, которая меня не спасла. В который раз!
Я сую руку в коробку. Первая вещь, которая попадается мне в ее темной глубине – старый альбом для вырезок и фотографий.
Он большой и тонкий, с изображением Холли Хобби [20]20
Холли Хобби – американская писательница и иллюстратор.
[Закрыть]на обложке. Я глажу обложку. Бабушка подарила мне этот альбом на одиннадцатый день рождения. А вскоре появилась моя мама, без предупреждения и пьяная, и повела меня в центр Сиэтла.
Я так и не поняла, какие намерения были в тот день у моей матери. Знаю только, что она бросила меня на крыльце дома на Пайонир-сквер в разгар антивоенного митинга.
– У твоей мамы проблемы, – сказала бабушка, уже позже, когда я сидела на полу и плакала.
– Поэтому она меня не любит?
– Прекрати, – приказываю я себе. Что было, то быльем поросло.
Я раскрываю альбом и вижу свою фотографию в одиннадцатилетнем возрасте: уже тогда я позирую перед камерой, склонившись к торту и задувая свечи.
С другой стороны прикреплено первое из нескольких сотен писем, которые я написала матери, но так и не отправила. «Дорогая мамочка, сегодня мне исполнилось одиннадцать лет…»
Я захлопываю альбом. Я едва взглянула на него, даже не листала, а уже чувствую себя хуже, чем когда начинала. Эти слова оживили ее – меня саму, ту, от которой я всю жизнь пыталась убежать, девочку с разбитым сердцем.
Будь Кейти со мной, я смогла бы разобрать эту коробку, извлечь наружу свою боль, проанализировать ее. Кейт сказала бы: «Твоя мама неудачница» и «Смотри, какая ты хорошенькая на этой фотографии», и другую чепуху, которую мне так нужно услышать. Без нее у меня не хватит душевных сил.
Я медленно встаю, понимая, что выпила слишком много вина.
Не потрудившись закрыть коробку, я ухожу из кладовки, забыв даже запереть ее. Может, мне повезет, и кто-то украдет эти коробки раньше, чем я решусь просмотреть их содержимое. На полпути к лифту звонит мой сотовый. Это Марджи.
– Привет, Марджи. – Я сразу же отвечаю, радуясь возможности отвлечься.
– Привет, Талли. Я хочу заказать столик в ресторане в Лос-Анджелесе, на субботний вечер. Как называется тот ресторан, который ты любишь?
Я улыбаюсь. Как я могла забыть, даже на минуту? В эти выходные у Мары выпускной. Я два дня проведу с семьей Муларки и Райан. Это подарок, который я очень ценю. Возможно, я даже попрошу Джонни помочь мне найти работу.
– Не волнуйтесь, Марджи. Я уже все забронировала для нас всех. В семь часов, в «Мадео».
14
В эти выходные я собираюсь быть такой, какой была прежде. Буду делать вид, что у меня нормальная жизнь и что в ней мало что изменилось. Буду смеяться с Джонни, обнимать свою крестную дочь и играть в видеоигры с мальчиками.
Не буду видеть в их новом доме только пустые стулья и людей, которых нет. Сосредоточусь на тех, которые рядом. Как в стихотворении Вордсворта – буду черпать силы в том, что осталось.
Когда такси останавливается перед современным домом на ухоженном участке в Беверли-Хиллз, я чувствую, как моя решимость сменяется паникой.
Кейт бы тут не понравилось.
Ксанакс успокаивает мои расшалившиеся нервы.
Я выхожу из машины и качу свой единственный чемодан по каменной дорожке. Подхожу к парадной двери и нажимаю кнопку звонка. Никто не отзывается, и я открываю дверь и вхожу, громко окликая хозяев.
Близнецы скатываются по широкой каменной лестнице, толкаясь и громко смеясь, похожие на щенков. Им по девять с половиной лет – длинные, всклокоченные каштановые волосы и белозубые улыбки. Увидев меня, они пронзительно кричат. Я едва успеваю приготовиться, чтобы их бурные объятия не сбили меня с ног.
– Я знал, что она приедет, – говорит Лукас.
– Ты врун, – смеется Уильям. – Это я сказал. – Он поворачивается ко мне: – Что ты привезла Маре?
– Вероятно, «феррари», – говорит Джонни, входя в комнату.
За одно мгновение вся история нашего знакомства проносится у меня перед глазами, словно река из мелькающих картинок. Я знаю, что мы оба думаем о женщине, которой больше нет, и о расстоянии, которое разделило нас. Он подходит ко мне.
Я толкаю его бедром, потому что не знаю, что сказать. Придумать что-нибудь я не успеваю – слышится голос Марджи. И вот я уже окружена ими – мальчиками, Джонни, Бадом, Марджи. Все говорят одновременно, улыбаются, смеются. Потом близнецы снова тащат бабушку и дедушку наверх, показать какую-то «крутую видеоигру», и мы с Джонни остаемся одни.
– Как Мара? – спрашиваю я.
– Отлично. Думаю, у нее все хорошо, – говорит он, хотя по его вздоху я понимаю, что это не совсем так. – Как ты? Я все жду, когда снова начнутся твои «Подруги».
Вот он, решающий момент. Я могу сказать ему правду и даже попросить помощи. Поведать о рухнувшей карьере и обратиться за советом.
Но не могу. Может, это печаль, может, моя гордость, а может, и то и другое. Но я точно знаю, что не могу сказать Джонни, что от моей жизни остались одни обломки – после всего, что ему пришлось вынести.
– Отлично, – говорю я. – Пишу книгу, что-то вроде автобиографии. Джордж утверждает, что это будет бестселлер.
– Значит, у тебя все в порядке?
– В полном.
Он кивает и отводит взгляд. Потом, даже когда у меня кружится голова от радости, что я снова с этими людьми, я все равно думаю о своей лжи. И гадаю, не такой ли у меня «порядок», как у Мары.
А с Марой не все в порядке. Это становится для всех шоком. В субботу, в день выпускного у Мары, когда мы все собрались в гостиной, она спускается к нам по лестнице. Мара выглядит худой и бледной – страшной, как призрак, другого сравнения мне в голову не приходит. Плечи у нее опущены, тусклые черные волосы закрывают лицо.
– Помогите мне, – говорит она, спустившись в гостиную, и поднимает руку, из которой хлещет кровь. Я бросаюсь на помощь, Джонни тоже. Мы снова ругаемся и говорим друг другу обидные слова. Но я твердо знаю: Маре нужна помощь, а я обещала не бросать ее. Я клянусь Джонни, что позабочусь о ней в Сиэтле, отведу на прием к доктору Блум.
Джонни не хочет отпускать ее со мной, но разве у него есть выбор? Я говорю, что знаю, как помочь ей, а он растерян и понятия не имеет, что делать. В конце концов он разрешает Маре провести у меня лето. Но ему это не нравится. Совсем. И он этого не скрывает.
В июне две тысячи восьмого Мара переезжает в мою квартиру. Это был один из тех чудесных, ярких дней начала лета, которые заставляют жителей Сиэтла вылезти из темных домов, надев прошлогодние шорты, щурясь, как кроты на свету, и разыскивая убранные куда-то солнцезащитные очки, про которые не вспоминали несколько месяцев.
Меня переполняет гордость: я выполнила данное Кейт обещание. Конечно, я теперь не в лучшей форме, и паника нередко подстерегает меня, нападая из засады, когда я меньше всего этого ожидаю. Да, я пью больше, чем следовало бы, и злоупотребляю успокоительным. И уже не могу спать без таблеток снотворного.
Но все это меркнет перед сознанием того, что теперь у меня есть обязанности. Я помогаю Маре распаковать ее маленький чемодан, а потом, в наш первый вечер здесь, мы сидим в гостиной и говорим о ее матери, как будто она вышла в магазин и скоро вернется. Я знаю, что это неправильно, что мы обманываем себя, но нам это необходимо – обеим.
– Ты готова к понедельнику? – наконец спрашиваю я.
– К встрече с доктором Блум? – уточняет Мара. – Нет. Честно говоря, нет.
– Я буду рядом с тобой на этом пути, – обещаю я. Больше мне ничего не приходит в голову.
На следующий день, пока Мара беседует с доктором Блум, я нервно расхаживаю по приемной.
– Вы протопчете дорожку на ковре. Примите ксанакс.
Я застываю на месте и оборачиваюсь.
На пороге стоит парень. Он одет во все черное, ногти у него накрашены, а мрачных побрякушек хватит на целый магазин на Бурбон-стрит. Но за обликом гота угадывается необычная красота. Он движется с грацией Ричарда Гира в «Американском жиголо» и садится на диван. В руке у него книжка стихов.
Мне нужно чем-то себя отвлечь, и я подхожу и сажусь на стул рядом с парнем. От него пахнет марихуаной и благовониями.
– Ты давно ходишь к доктору Блум?
Он пожимает плечами:
– Ну, какое-то время.
– Она тебе помогает?
Парень хитро улыбается.
– А кто говорит, что мне нужна помощь? Все, что мы видим, – это лишь сон во сне.
– Эдгар По, – говорю я. – Банальность. Я была бы действительно удивлена, если бы ты процитировал Рода Маккуина.
– Кого?
Я невольно улыбаюсь. Это имя я не вспоминала много лет. Девчонками мы с Кейт читали много любовных стихов таких авторов, как Род Маккуин и Халиль Джебран. Выучили наизусть «Напутствие» Эрманна.
– Род Маккуин. Поищи его.
Он не успевает ответить – дверь в кабинет открывается, и я вскакиваю. Выходит Мара, бледная и растерянная. Неужели Джонни не замечал, как она выглядит?
– Ну как?
Ответа я не дождалась – появляется доктор Блум и просит меня на пару слов.
– Подожди, – говорю я Маре и подхожу к доктору.
– Я бы хотела видеть ее у себя два раза в неделю, – тихо говорит доктор Блум. – По крайней мере, до осени, пока не начнутся занятия в колледже. И у меня есть группа для подростков, переживших несчастье. По средам. В семь часов.
– Она будет выполнять все ваши рекомендации, – обещаю я.
– Вы уверены?
– Разумеется. Как все прошло? – спрашиваю я. – Она…
– Мара – взрослый человек, Талли. Наши сеансы конфиденциальны.
– Знаю. Просто хотела спросить, сказала ли она…
– Конфиденциальны.
– Понятно. А что мне передать ее отцу? Он ждет отчета.
Доктор Блум задумывается и говорит:
– У Мары хрупкая психика, Талли. Мой совет тебе и отцу – обращаться с ней очень осторожно.
– Что значит – хрупкая?
– Синонимы – поврежденная, слабая, ломкая, легкоранимая, уязвимая. Я бы внимательно наблюдала за Марой, очень внимательно. Поддерживайте ее. В теперешнем состоянии она очень легко может принять неверное решение.
– Хуже, чем резать себя?
– Несложно представить, что девочки, которые себя режут, иногда режут слишком глубоко. Я уже сказала, внимательно наблюдайте за ней, поддерживайте. Она очень хрупкая.
По дороге домой я спрашиваю Мару, как прошла беседа с доктором Блум.
Мара ограничивается одним словом:
– Отлично.
В тот вечер я звоню Джонни и рассказываю все. Он встревожен – я слышу это по голосу, – но я обещаю, что позабочусь о ней, буду внимательно за ней следить.
Когда Мара идет на первое собрание группы поддержки для подростков, я решаю, что мне надо поработать над книгой. По крайней мере, надо попытаться. Оживший экран вызывает у меня тревогу, и я на минуту отхожу. Наливаю бокал вина и стою у окна, глядя на сияющую огнями ночную панораму города.
Звонит телефон, и я бросаюсь к нему. Джордж, мой агент, спешит сообщить, что моя идея насчет мемуаров вроде бы вызвала интерес – еще не конкретные предложения, но он полагает, что надежда есть. Кроме того, меня приглашают на шоу «Ученик знаменитости».
Я объясняю Джорджу, насколько оскорбительно для меня это предложение, когда возвращается Мара. Я приготовила горячее какао, мы берем чашки и забираемся в кровать – совсем как в былые времена, когда Мара была маленькой. Не сразу, но в конце концов Мара признается:
– Я не могу говорить с ней о маме.
Я не знаю, что ответить, а оскорбить ложью просто не могу. Несколько раз в жизни я была вынуждена обращаться к психотерапевту и догадываюсь, что мои приступы паники вызваны не только гормональными нарушениями. Меня захлестывает печаль, это чувство всегда было со мной, но теперь оно словно вспухает, выходя из берегов. Я знаю, есть опасность, что я забуду об осторожности и эта река поглотит меня. Но не верю, что слова способны вернуть ее в берега, не верю, что спасусь, цепляясь за воспоминания. Я верю, что должна сжать зубы и идти вперед.
И взглянуть правде в глаза.
Я обнимаю Мару и крепко прижимаю к себе. Мы шепотом говорим о ее страхах. Я убеждаю ее: Кейти не хотела бы, чтобы дочь бросала лечение. Я тешу себя мыслью, что наш разговор принес какую-то пользу, но откуда мне знать, что нужно услышать подростку?
Мы долго сидим, обнявшись, и каждая думает о присутствующем в комнате призраке, о женщине, которая соединила нас, а затем покинула.
На следующий день прилетает Джонни и пытается уговорить Мару вернуться в Лос-Анджелес, но девочка твердо решила остаться со мной.
– Ты рада, что скоро начнутся занятия в университете? – спрашиваю я Мару в пятницу вечером, после ее визита к доктору Блум. Я сижу с ней рядом, мы устроились на диване и накрылись кашемировым пледом. Джонни вернулся в Лос-Анджелес, и мы снова одни.
– Скорее, боюсь.
– Да, твоя мама тоже боялась. Но нам понравилось – и тебе тоже должно.
– Я с нетерпением жду курса писательского мастерства.
– Вся в мать.
– Что ты имеешь в виду?
– У твоей мамы был писательский талант. Если ты прочтешь ее дневник…
– Нет! – Голос Мары звенит от напряжения. Так она отвечает всякий раз, когда я касаюсь этой деликатной темы. Она не готова прочесть слова, написанные умирающей матерью. И я не могу ее винить. Это как сознательно разбивать себе сердце. Когда-нибудь придет время.
Звонит мой сотовый. Я наклоняюсь и смотрю, кто это.
– Привет, Джордж. Надеюсь, на этот раз речь не о дерьмовом реалити-шоу.
– И тебе привет. Я звоню по поводу книги. У нас есть предложение.
Мою радость трудно выразить словами. Я так рассчитывала на это! Я отстраняюсь от Мары и выпрямляюсь.
– Слава богу!
– Это единственное предложение, которое мы получили. Причем хорошее.
Я встаю и начинаю ходить по комнате. Когда агенты начинают тебя продавать, это беда.
– Сколько, Джордж?
– Не забывай, Талли…
– Сколько?
– Пятьсот тысяч долларов.
Я останавливаюсь.
– Ты сказал, пятьсот тысяч?
– Да. Авансом. Не считая роялти.
Я быстро сажусь, почти падаю. К счастью, рядом оказывается кресло.
– Ага.
Я понимаю, что в обычном мире это большие деньги. Я не родилась в рубашке. Но столько лет прожила в другом, необычном мире, что названная сумма становится для меня ударом – значит, моя слава прошла. Тридцать лет работаешь как проклятая и думаешь, что созданное тобой останется.
– Другого нет, Талли. Но это может стать твоим возвращением. Твоя жизнь – это история Золушки. Ты можешь снова завоевать мир.
У меня кружится голова. Я задыхаюсь. Мне хочется кричать, плакать, ругаться – так это несправедливо. Но я прекрасно понимаю, что выбора действительно нет.
