Текст книги "Матушка Готель"
Автор книги: Константин Подгорный
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Констанция! – закричала Готель, – Констанция!
Но никто не отвечал. К тому же, окна графини выходили совсем на другую сторону дворца; потому Готель решила обойти резиденцию с другой стороны стены и попробовать позвать оттуда. Она оставила ворота, прошла несколько коротких улиц вдоль стены и остановилась напротив окна графини. "Констанция!" – крикнула она снова, но стена была слишком высокой, чтобы её кто-то мог заметить, да и окно графини едва было отсюда разглядеть. Осмотревшись по сторонам, Готель увидела лежащий неподалеку камень, довольно приличных размеров и, решив встать на нем одной ногой, снова позвала графиню. Её поведение не вызывало никакого интереса со стороны прохожих. Люди шли дальше по своим делам и, видя это, Готель с каждым разом осмеливалась кричать еще громче. Она даже приподнялась на мысок, чтобы лучше видеть окно Констанции, но в какой-то момент камень под её ногой покачнулся, и Готель упала на дорогу, вскрикнув от боли и схватившись за правую лодыжку. Она села на тот же злосчастный камень и тихо заплакала. Но плакала она не от боли, а оттого, что мир, в котором она жила последние несколько лет, в одночасье рухнул. Поняв, что более она здесь сделать ничего не сможет, она осторожно встала на ноги и, сильно хромая на одну ногу, держась за стены домов, добралась до своей улицы.
Следующие несколько дней она почти не выходила из дома. Нога все еще сильно болела, и все что она могла себе позволить, это пересечь, подпрыгивая на одной ноге, свою узенькую улицу и купить у Гийома утренний хлеб.
– Я с радостью донес бы вам хлеб лично, – говорил тот, видя, как мучается соседка.
– Спасибо, мой дорогой друг, – отвечала она, – но это единственное место, куда я могу выйти в своем теперешнем состоянии, потому не лишайте меня этой возможности, прошу вас.
Как и предсказывал Раймунд, Констанция, испугавшись гнева Готель, закрылась во дворце. Готель вспомнила надежду Констанции, что, возможно, "её будущий муж окажется в одном лице с любимым". Их обоих Готель любила, и возможно потому, что они действительно того заслуживали. И возможно, они не предадут украденное у неё счастье ради пустого брака, предназначенного лишь на то, чтобы блюсти честь Короны и делить её территории. Возможно, маркиз все же станет мужчиной и сделает, наконец, Констанцию счастливой женой, такой, какой она мечтала быть, и оба они будут счастливы, если, конечно, смогут простить себя сами. Возможно.
Готель не испытывала гнева, её чувства были все еще притуплены шоком. Она часами смотрела в окно своей мансарды, шила или читала Писание. Она редко даже спускалась вниз, из-за своей ноги, а потому, когда кто-то вдруг постучал в её дверь, в первую очередь выглянула в окно, прежде чем заставлять гостя ждать, пока она сама спуститься.
Это был Клеман.
– Входите, открыто! – обрадовавшись, крикнула Готель.
– Я узнал, что вы уже неделю в Париже, но все еще не посетили меня, – сказал тот, глядя, как мучительно Готель спускается по лестнице; на что та, вздыхая, развела руками, демонстрируя свое бедственное положение.
– Что с вами случилось? – спросил он, подав ей руку.
– Ничего страшного, просто упала, мой дорогой друг, пустяк, – махнула она рукой, – я рада, что вы пришли, сама бы я до вас не дошла, – засмеялась она.
– Вы смеетесь, это хороший знак, – улыбнулся Клеман.
– У меня есть сок, если хотите, там, в кувшине. И я бы тоже не отказалась от глотка.
Клеман подошел к кувшину, но сок уже забродил, и потому, заглянув туда, он поставил кувшин на место.
– Простите, я совсем не выхожу из дому, – тихо сказала Готель.
– Если позволите, я принесу вам воды или еще что, – спросил тот.
– Вы очень добры, мой друг, но я не могу вас так утруждать своими заботами.
– Мне это будет не трудно, – сказал Клеман, расторопно направившись к двери, и добавил уже на пороге, – я рад, что вы вернулись, всегда рад.
Он вернулся через полчаса с водой, сыром и фруктами.
– Сейчас в Париже такая жара, что без воды можно умереть, – говорил он, раскладывая на столе продукты.
Готель молчала. Она смотрела на Клемана, орудующего у неё дома так по-хозяйски, и жестикулирующего так по-свойски, словно это был очередной день из тысяч таких же предыдущих, и думала, что после её судорожной погони за счастьем, только случившееся с ней полное отсутствие движение, могло позволить ей задержать взгляд на этом невзрачном человеке.
– Этот бальзам всегда готовила моя бабушка. По отцу, – Клеман стоял спиной к Готель, старательно расталкивая в ступке какие-то травы, – вы не поверите, мадмуазель, сколько людей в Лионе, приходили к ней за его рецептом, но никому, никому она не открыла его секрет!
– Вы подарите мне ребенка? – неожиданно спросила Готель.
Клеман на мгновение замедлился, но быстро придя в себя, продолжил разминать смесь:
– Похоже, вы сильно ударились, – произнес он, на что Готель грустно себе улыбнулась.
Когда приготовление бальзама было закончено, он повернулся к Готель:
– А теперь вам лучше прилечь.
Он взял её на руки, чтобы отнести девушку наверх, и та издала что-то вроде: "Ай-ай". Это получилось несознательно, но и вовсе не от боли. Готель сама удивилась, почему она это сделала, пережив на своем недолгом веку и более болезненные моменты. Может быть потому, что она впервые обрела возможность почувствовать себя слабой. Это было совершенно новое чувство, другое. Она искала в голове подходящее ему слово и не нашла ничего более точного чем "женское". И Клеман улыбнулся в тот момент. "Но почему?" – удивилась она, неужели он прочел в ней это "женское"?
Положив Готель на постель и перевязав ей ногу, Клеман сел рядом.
– А где е ваш вьюн? – спросил он, глядя в окно.
– Я отдала его Гийому, когда уезжала в Марсель.
Уходя, Клеман забрал в свой магазин пошитую одежду и обещал принести новый материал.
Он приходил каждый день, помогал по дому, ходил на рынок, но самое главное – пытался отвлечь Готель от грустных воспоминаний.
– Самое главное в этот момент – не повредить корни, нужно быть внимательным и нежным, – подчеркнул он, пересаживая за окно вьюн, – и они отблагодарят тебя своей красотой. Цветы очень чувствуют любовь.
– Вы в этом разбираетесь, – заметила Готель.
– В чем? – отвлекся от своего занятия тот.
– В цветах, – улыбнулась она.
– Я просто считаю, что нельзя что-то вырвать из одного места и заставить цвести в другом, – проговорил он и добавил, – но вы, похоже, все еще скучаете по… Марселю.
Готель скучала, и когда она смотрела в окно, то ей казалось, что там за домами и деревьями, если очень постараться, можно разглядеть море; ведь оно там, просто его не очень хорошо отсюда видно. Слишком жива еще была та ниточка, которая тянулась от её сердца за горизонт, и слишком далека была еще та минута, когда её растущее чувство разлуки было бы готово смениться безропотным смирением и покоем. Спустя неделю применения чудодейственного бальзама, Готель почувствовала, как боль от ноги отступила, но она все еще едва могла ходить на неё, не хромая.
Никогда прежде кухня Готель не видела столько движения, огня и пара, и не слышала столько вкусов и запахов, как после вторжения на неё Клемана.
– Так овощи я еще не выбирала, – смаялась на рынке Готель.
Прячась за другими лотками, она немного смущалась бесцеремонности своего друга, улыбалась, оглядывалась по сторонам, прикрывала лицо руками и снова смеялась. Клеман в десятый раз обошел лоток с зеленью, перенюхал каждый пучок, а также выспросил у торговца целиком биографию лежащей на лотке петрушки и уточнил утром или вечером она была срезана.
– Букет гарни́ должен облагораживать блюдо, а не губить его, – широко жестикулировал Клеман.
Растворившись в этом увлечении, Готель ежедневно пробовала новые рецепты; мыла, чистила, резала овощи, следила, чтобы огонь в печи не был слишком сильным или слишком слабым. Она снимала с пастернаков кожицу тонким слоем, медленно и старательно, и даже когда в дверь постучали, она совсем не хотела прерываться. Заметив, что никто не входит, Готель направилась встречать:
– Вода почти закипела, мой друг, где же ваши орехи? – воскликнула она открывая.
За порогом стояла Констанция.
– Графиня? – удивилась Готель.
– О, Боже, нет! – брызнула слезами та, – не уж то имя вам моё так неприятно, чтобы его произнести. Я знаю, как я виновата, но если в вас еще осталась хоть частица того великодушия, о котором рассказал мне Раймунд, то прошу вас выслушать меня и, если сможете, дважды простить.
Готель пригласила её войти.
– Что у вас с ногой? – спросила Констанция.
– Упала, пустяк, – махнула рукой хозяйка.
Она погасила в печи огонь и указала гостье на второй этаж. Когда Готель села на кровать, графиня села перед ней на колени:
– Мой брат никогда бы не простил Раймунду потерю Тулузы, как и оставить земли своего вассала без наследника, особенно после того, как Генрих Плантагенет получил его женщину и территории…
– Констанция, я знаю, что для вас Корона, – прервала её Готель.
– Простите, простите, вы правы, всё совершенно не в этом, а в том, что единственное, что делало меня по-настоящему счастливой уже несколько лет – это наша дружба, наша любовь, Готель. Я так люблю вас, моя дорогая. И только страх потерять эту любовь не дал мне вовремя признаться, что я по роковой случайности была обречена разбить ваше счастье. И тот же страх, увидеть то, как вы убиты горем, велел закрыть все двери во дворце. Моя душа оставила б меня, узнай воочию я то, что вы меня отвергли и презрели.
Констанция плакала и всхлипывала, все так же, сидя на полу, обняв Готель за талию и положив свою голову ей на колени. Готель ничего не отвечала, но оказавшись закованной такими объятиями, ей ничего не оставалось, как гладить каяницу по голове. Уже несколько минут в доме стояла абсолютная тишина, позволившая Готель уловить чье-то едва слышное присутствие. Она повернула голову направо, к приоткрытой двери, где подошел Клеман. Она смотрела на него какое-то время, не произнося ни слова, без даже малейшего движения на лице, проведя весь грустный диалог одними глазами, а когда тот удалился, она, опустив ресницы, снова повернула голову к окну.
Уходя, Констанция передала Готель сверток, похожий на документ, и сказала:
– Прошу вас принять, в знак примирения эту бумагу, подписанную королем. Она обязывает всех во Французском королевстве оказывать вам всестороннюю помощь, а также гласит, что ни одна дверь на территории Французского королевства не будет более перед вами закрыта. Это лишь то малое, что я могу сделать для вас, поскольку знаю, что все это несоизмеримо в сравнении с болью причиненной вам королевством.
Договорив это, Констанция надела капюшон и повернулась к двери.
– Подождите, Констанция, – остановила её Готель.
– Да, – улыбнулась та.
– Я не хотела бы обманывать себя и вас, желая счастья вам обоим, но каждому из вас в отдельности желаю счастья, поскольку вас люблю обоих.
Констанция бросилась на шею Готель и, покрыв её лицо и руки поцелуями, простилась.
Когда Клеман заглянул в комнату снова, Готель лежала на кровати, отвернувшись от окна. Её глаза были неподвижны. Она смотрела в одну точку, практически не моргая, остекленевшим и опустошенным взглядом. И единственное, что читалось в этом взгляде, было одиночество. Безграничное, вселенское. Не осталось ниточек ведущих за горизонт, не осталось незавершенных отношений. Готель чувствовала себя разорванной и брошенной, и понимала, что сделала это она сама, отпустив грехи Констанции, вверив Раймунду в руки его Тулузу, как гарант его сердечного спокойствия. И теперь вся эта добродетель в её душе металась, как загнанный зверь в клетке, не зная выхода и не чувствуя откуда придёт поощрение.
Клеман постоял несколько секунд и, решив пока не беспокоить Готель, спустился вниз, но через час томительного ожидания поднялся снова. Она была в том же положении. Он тихо вошел в комнату и сел на кровать лицом к окну, таким образом, что Готель оказалась к нему спиной.
– Едва ли я могу понять, что вы сейчас чувствуете, – заговорил он, – моя скромная жизнь никогда не давала мне того, чего бы я боялся потерять. Мой магазинчик это мой дом, где одеваются бедняки и бездомные, он мне кров и пища, и еще маленькая мечта, о которой я грезил давным-давно, отправляясь в Париж. И возможно, не подари однажды этот город мне встречу с вами, я бы тоже решил, что Париж это лишь миф, придуманный для людей, верящих в чудеса. Но теперь я знаю, что это не миф. И это, должно быть, действительно волшебный город, если даже у такого мечтателя, как я, есть шанс встретить такое чудо, как вы. Каждый раз, когда вы уезжали, я боялся потерять вас, потому что вы стали для меня этим городом, и каждый раз, когда вы уезжали, Париж уже не был тем волшебным городом, о котором я мечтал, – грустно договорил Клеман; он немного помолчал, а потом добавил, – если бы у меня была такая женщина как вы, я бы не променял её ни на один город, потому что любой город без неё был бы просто улицы и дома.
– Говорят, нельзя верить хромой собаке и женским слезам, – улыбнулась Готель.
– А я верю, – ответил Клеман.
А потом она просто сказала «да». Быть может, спонтанно, быть может, из-за удушающей пустоты, в которой она тонула и понимала, что ели что-то в её жизни не случиться сейчас, немедленно, то она просто потеряет рассудок.
Что касается Клемана, он не в силах был скрывать своего счастья, поскольку этим счастьем светилось все его лицо. В следующие два дня он открыл Готель все свои мысли, искренне и без остатка, и при этом искренне верил, что случившееся с ним было обстоятельство и результатом способствующих тому отношений; даже когда замечал, что Готель все еще заглядывает за горизонт. В такие минуты она замирала у окна, вдыхала запах вьюна, того же что овивал окно на ослепительно белом балконе, и закрывала глаза. Готель каждый раз удивлялась его белоснежности.
– Как такое возможно? – проводя своими тонкими пальцами по парапету, спросила как-то она.
– Ракушки, – ответил Раймунд, – на берегу их несчетное множество.
Она улыбнулась.
– А когда вы здесь, я вижу вас с берега, – заметил маркиз и показал вниз рукой.
Он так же каждый раз удивлялся, как волосы могут бить столь черными. Он проводил по ним рукой, отводил их назад, оголяя шею возлюбленной, и та под этой лаской прижимала свою щеку к его руке.
– Когда вы спуститесь?
– Что? – вздрогнула Готель.
– Я приготовил ужин, когда вы спуститесь? – повторил Клеман.
– Простите, мой друг, я иду, иду, – смутилась она, поправляя волосы, – иду.
Постепенно на неё начало снисходить осознание её согласия на брак, вверенного Клеману. Готель стала задумчивой и молчаливой, она пыталась представить себе картину их следующей жизни, но слишком скоропалительным оказалось её решение, а потому меж ними создалась неловкость в общении, которую они оба уже хотели прекратить.
– Как ваша нога? – спросил Клеман.
– До свадьбы заживет, – ответила та.
Готель уже нормально ходила, хотя иногда все же испытывала некоторый дискомфорт.
– Я думал о том, где бы мы могли обвенчаться, – кстати, заговорил он, – возможно, я мог бы устроить венчание в церкви Святого Этьена или в базилике Святого Стефана, как вы думаете?
Ему было важно, чтобы день их бракосочетания остался незабываемым не только для его будущей супруги, но и для него самого. В то же время Готель понимала положение будущего мужа и то, что чтобы устроить церемонию на центральном острове, Клеману пришлось бы продать свой дом на берегу Сены.
– Если вы не против, я бы попросила сестру Элоизу обвенчать нас, – предложила со своей стороны Готель и через несколько дней отбыла в Паркле.
Она не видела аббатису уже несколько лет, а кроме того сейчас ей нужен был совет, поддержка, или что-нибудь, что указало бы ей дорогу.
– Вы любите его? – спросила сестра Элоиза.
– Как человека, да, – ответила Готель, – но я не знаю, смогу ли я быть счастлива рядом с ним. Боже мой, матушка, я так оступилась, так оступилась. Я, похоже, думала тогда лишь о себе, но бедный Клеман, я не могу теперь разбить ему сердце, он так счастлив.
Они прошли вдоль аббатства до самого парка и сели там на скамейку.
– Я всегда видела в мыслях, свадьбу и…, знаете, иногда я все еще, по привычке, воображаю, что это будет Раймунд.
– Я думаю, этот брак пойдет вам на пользу, – снимая с рукава рыжий волос, ответила сестра Элоиза.
– Но если я ошиблась, матушка? – досадовала Готель.
– Мы все ошибаемся, дитя мое, – сказала аббатиса, поднимаясь уходить, и добавила, – но вы можете передать Клеману, что я с радостью вас обвенчаю.
Готель осталась в парке одна. Она надеялась, что, возможно, в священном союзе Бог даст ей ребенка. "Боже! – гневаясь на себя, встала со скамейки она, – почему я до сих пор думаю, что это будет ребенок Раймунда".
Свадьбу назначили через десять дней в базилике Святого Стефана. Теобальд – парижский епископ, с почтением перечитавший из рук Готель документ, подписанный Людовиком и переданный Констанцией в счет искупления грехов их королевства, лично открыл молодым двери своей церкви, безо всяких сборов и плат.
За час до того Клеман бегал с этажа на этаж, собирая какие-то мелочи. Ленты, цветы были разложены тут и там; одни нужно было брать до венчания, другие после, третьи раздать гостям. Готель собиралась на втором этаже. Для неё этот день тоже был важным, но она не наводила такой суеты, как Клеман, а была сдержана и кротка. Она медленно разгладила на себе платье, которое сшила к венчанию, надела серьги, сделанные неаполитанским ювелиром из ей самородка, и расчесала волосы. Она не дума о Раймунде, не думала о Клемане. Она так давно мечтала пережить этот день, что решила позволить этому дню пройти с поднятыми флагами давно желанного праздника.
Люди на улице, совершенно незнакомые, радовались и кричали, ободряя жениха и невесту, и Готель, в свою очередь, старалась улыбаться и не расстраивать Клемана своими излишними переживаниями. Сестра Элоиза, почувствовав волнение своей подопечной, подошла к Готель и обняла её:
– Вы в порядке, дитя мое?
– Да, матушка, – ответила невеста, хотя в глазах её уже стояли слезы.
– Послушайте, вы не обязаны этого делать, моя дорогая, вы не связаны ни Короной, ни семейным долгом. Сядем в экипаж, и я отвезу вас отсюда, а гости…, гости как-нибудь переживут, – мазнула рукой аббатиса.
– Нет! – аккуратно вытирая ресницы, запротестовала Готель, – свадьба будет.
И свадьба была. Была вся улица, Гийом с женой, и Анри, и порядка двадцати человек парижской знати, которые много лет шили у Готель свою одежду. И проходя по дорожке к алтарю, и видя на всех этих людях свою работу, Готель объяла такая радость, которую она не могла скрыть даже слезами. Она вспомнила свадьбу Сибилла и подумала, что, скорее всего, эти люди также воспринимают её слезы, как слезы радости; и Готель дала волю своим чувствам, чем растрогала сердца всех присутствующих; она улыбалась, и слезы блестели в её глазах.
Но, пожалуй, самым запоминающимся моментом для неё и её жениха, был подарок сестры Элоизы. Когда клятвы друг другу были даны, она протянула молодым свою ладонь, на которой лежали два кольца. Готель едва не потеряла дар речи, она лишь открыла рот от радости и удивления, как это делают двухлетние дети, и насилу сдержала себя, чтобы не задушить аббатису в объятьях. К вечеру праздник кончился и гости разошлись.
– Я догадывался, что вы популярны, но, должен признать, сегодняшний день стал для меня откровением, – сказал Клеман, снимая сапоги.
Готель потянула за тесьму, повесила на крюк свою накидку и посмотрела на кольцо.
– Вам согреть вина? – спросил он, на что та утвердительно закрыла глаза и поднялась на второй этаж.
И пока она готовилась к ночи, Клеман был рассудительно спокойным, он убрал кухню, принес на утро воды, давая тем самым своей супруге время принять новое и не спешить торопить её проститься со старым. И Готель умиляло такое понимание со стороны её мужа, и она улыбалась себе, слыша редкие звуки перекладываемой посуды и видя, как несмело его законное желание. Ведь на самом деле то, что она ожидала от этой ночи, это разрубить все концы, связывающие её с прошлым, чтобы не отягощать более никогда себя правом думать о стороне, и она хотела сделать это уже как можно скорее.
– Вам больно, – остановился Клеман, видя, как по её щеке скользнула слеза.
– Да, мне больно, – прошептала Готель, – но прошу вас, не останавливайтесь, не останавливайтесь.
Ноябрь осыпался на улицы желтыми листьями, и сухими солнечными вечерами Готель выходила прогуливаться вдоль леса безо всякого дела. Она раскидывала сапогами сухую листву и с наслаждением вдыхала её аромат; смотрела на свою левую руку и думала, что сестра Элоиза, написав в каждом кольце «Во мне верность», вложила в них как раз ту прекрасную и глубокую силу, в мудрости которой так нуждалось её некогда истерзанное сомнениями сердце. «Удивительная женщина, – усаживаясь под дерево, размышляла Готель, – ты думаешь, что она оставляет тебя одну посреди парка, а она идет и создает чудо, именно то чего ты просила и даже лучше».
Проходя через центральный остров, Готель заходила в церковь Святого Стефана, где венчалась с Клеманом, всего на несколько минут, каждый день. Это стало для неё необходимым ритуалом и помогало держать свои страсти в узде. Она молилась Всевышнему о прощении за грехи и нечистые мысли, которые бродили за ней тенью, и сжимала левую руку, пока боль, причиняемая кольцом, не проникала ей прямо в сердце.
