Текст книги "Песий бунт"
Автор книги: Константин Уткин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 3
Люди, живущие в окрестностях Лосиного острова, впервые за много лет перестали гордиться этим соседством… дело в том, что уже невозможно было зайти на окраину леса и с наслаждением там нажраться, оставив после себя горы пластиковых бутылок и одноразовой посуды. Нельзя было просто прогуляться под ручку с девушкой по песчаным тропинкам, зная, что любой куст может стать местом для самого романтичного знакомства – то есть знакомства с телом избранницы….
Подростки, накачивающиеся до одури пивом возле лесного пруда и от тупой молодежной агрессии выворачивающие из земли бревенчатые скамейки – и те вынуждены были перенести свои бесчинства на самые окраины леса, где их с завидной регулярностью стали отлавливать патрули.
Дольше всех держались спортсмены – может, из за высокого уровня энергии, может, из за спортивного упрямства они продолжали крутить педали велосипедов и стирать подошвы беговых кроссовок, ни на что не обращая внимания.
Больше всего пострадал, конечно, слой, менее всего этого заслуживший – неторопливые пенсионеры, блуждающие по зарослям в поисках лечебных травок и грибов.
Но опять же – нет правил без исключений – некоторым из них лес позволял находится в нем довольно долго… я не оговорился – именно позволял и именно лес. Похоже было, что это скопище деревьев в часе езды на метро от Красной площади (и предмет вожделений всех московских застройщиков) – стал обладать даже не разумом, а чем то еще более непонятным.
Страшные слухи стали ходить в районе Ярославского шоссе, станции Лось и даже в Медведково, и с другой стороны – от Сокольников, Преображенки, Богородского и Подбельского до Гольяново.
Словно по вечерам, оглушая столетние притихшие сосны грохотом подкованных копыт, носится на здоровенном черном жеребце сам покойный царь – ловчие соколы висят над ним в упругих струях, а перед конем легко мчится похожий на привидение здоровенный пес.
И там, где промчится ночью страшный всадник, лес приобретает колдовскую силу – и что произойдет с человеком, дерзнувшим сойти с одной из двух крупных асфальтовых дорог, пересекающих парк, неведомо никому.
Видел кто призрак Петра или нет – неизвестно, но то, что с людьми в лесу стало твориться что то странное, не подвергалось никакому сомнению. Мало кто отваживался отойти в сторону – какими бы спелыми ягодами и тяжелыми грибами не манила освобожденная от людей чаща. А те, кто все таки отходил, возвращался на родную асфальтовую полосу с расширенными от ужаса глазами и перебоями в сердце… что их так напугало всего в метре от дороги – объяснить не мог никто… просто неописуемый ужас (смертельный – как сказал один крепкий пенсионер) – буквально парализовал все тело нарушителя, а потом вышвыривал обратно…
Человеческие отбросы – пустые стеклянные бутылки и все тоже пластиковое бедствие своим ходом подползало к дороге и замирало на асфальте.
Поскольку верные себе люди – даже те, кто, несмотря на окружившую лес ауру страха и неприятия, отваживались пройти на асфальт – отказывались уносить этот мусор туда, где он и был создан, скоро вокруг дорог появились этакие мусорные заграждения. Одна старуха, возмущенная поведением природы, вдруг начала ногами спихивать грязь в придорожную траву. Она, воспитанница Ленина и Сталина, была свято уверена, что милостей от природы ждать нельзя – а позволять наглеть ей тем более…этому чертову лесу трудно, можно подумать, схоронить весь этот мусор, засыпать палой листвой, оплести корнями молодых деревьев – так нет же, мешает заслуженному отдыху трудящихся!!
Старушка верила ни в чох, ни в птичий грай – и, очистив от мусора один метр дороги, победоносно осмотрела нависшие над ней деревья…
Когда же она опустила глаза, дабы полюбоваться плодами своего труда, то охнула, схватилась за сердце и тихо отдала концы – разбросанный мусор собрался возле туфель слабо шевелящейся горкой.
Никто не хватился бедную женщину, никто и не заметил, как сухое тело, втянутое какой-то непонятной силой, продвинулось в придорожные заросли и там исчезло, скрытое палой листовой и корнями молодых деревьев.
Тропинки зарастали травой, дороги зарастали мусором, лесники, не в силах объяснить этот невесть откуда взявшийся страх и все же не способные его побороть, мирно пили в своих лесничествах – а начальство, озабоченное проблемой обнаглевших собак, ничего не знало…
Да и что оно могло знать? Что странные люди бояться сходить с дорог, а тем более – углубляться в чащу? Так это личное дело каждого. Состава преступления, как видите, нет…
Горы мусора по обочинам дороги начальство не впечатлили, оно сказало директору – плохо, уважаемый, ваши уборщики работают. Директор ответил – ну так дайте из бюджета денег!! Будет и уборщики, и егеря… начальство пожало толстыми плечами. Как известно, нет денег на врачей и учителей, то есть государству начхать не здоровье нации и ее будущее – а тут какой – то лес… скажите спасибо, что ваш Лосиный остров под строительство не отдали… шутка ли сказать – такие просторы пропадают!!!
С тем высшее начальство и низшее и разошлось, недовольное друг другом…
Высшее начальство по другому смотрело бы на проблему Лосиного острова, если бы знало, что в самой середине, между Ярославским шоссе и улицей Подбельского, находиться мозговой центр и что именно отсюда на каждое действие властей идут не подлежащие обсуждению приказы….
Кстати сказать – засилье собак, которые перестали знать свое место, произошло после великой сходки – постепенно жизнь вернулась в лес. Те несколько десятков собак, что остались с королевским догом, не привлекали внимания – да и чье внимание они могли привлечь, кто осмеливался гулять по пустынным дорогам?
Зато в сумерки воздух звенел от птичьих песен, зайцы и лисы играли в вечные смертельные салки, к лосихам из – за окружной дороги пришли могучие рогатые самцы.
Даже к отшельнику – ястребу, из года в год истребляющему грязных московских голубей, присоединилась молоденькая самка.
Пестрый дог знал все – и как Полянка пересел в огромную машину и как вылез из нее, и как набирались полулегальные команды истребителей собак, и как собаки, вдруг выйдя из повиновения, в ответ на собственное истребление стали рвать людей…
Знал он так же, что будет дальше – и про ярость Умника, который на тот момент корчился, раздираемый по нервам сульфазиновой болью, и про философское спокойствие его бывшего хозяина, Витька, который парился в психушке уже месяц и находил, что это не так уж и плохо…
Знал он и про скорое противостояние не на жизнь, а на смерть, знал, сколько прольется крови из за открытия Умника – а в том, что Умник своим открытием воспользуется, не было никаких сомнений…
С собой она оставил только пятерых кавказских овчарок, которые несли караульную службу вокруг логова и по очереди грели его бока в холодные ночи, и несколько гончих – они подбегали к границам леса и обменивались с гонцами из районов информацией, а так же забирали принесенную еду.
Харчей хватало на всех – большинство людей, как ни странно, приняли предложенные условия, не особо задумываясь над причинами, их вызывающими – и спокойно отдавали встречающим из во дворах собакам часть своих покупок.
Пестрый навострил обрезанные уши – он получил информацию, и она ему не понравилась. Но выбора не было… дог поднял голову – над лесом прокатился басистый вой, и уже через минуту перед ним стоял старый и самый опытный гончак.
– Передашь посланцам, что на Потешной улице в психушке лежат два человека…обоих нужно освободить. Бывший мой хозяин и еще один, второй, я его не знаю… кроме того, из бросивших пить приведете сюда четыре человека – используйте ваши телепатические способности… скоро начнется…
Гончак, не спрашивая, склонил морду в белых шрамах в знак того, что понял и растворился в ночи тенью леса.
* * *
– Ты что, не понимаешь, к чему это все ведет?
Кипятился Умник и Витек, уже заразившийся больничным равнодушием, спокойно смотрел на бывшего собутыльника.
– Ну и к чему? – вопросил он, аккуратно обгрызая остаток ногтя с большого пальца – что там такого страшного твориться на воле? Значит, грести вас начали под гребенку? Пока еще начальство не спохватилось, что нам постепенно писец приходит?
– Ага!! – взвился Умник и Витек торопливо приложил палец к губам..
– Дурень, да? Ты что орешь? Тебе еще пару кубов сульфазина хочется?
– Ага – шепотом продолжил Умник, которого еще ломало от четырех кубов сульфазина – в лопатку и ягодицу – ага, опомнились, идиоты… все таки сообразили, что нам…
– А что нам? – Витек осмотрел кровавую кромку одного ногтя и перешел на указательный палец – что с нами будет? Вот послушай – вдруг оживился он – тут мужик лежал, интереснейшая, я тебе скажу, личность… так вот, он говорил примерно то же самое, что сейчас по телевизору однодневки долдонят…
– Конкретней? – нахмурил рыжие брови Умник.
– А… – Витек махнул рукой. Из-за забранного частой запыленной решеткой окна психушки мир казался странным далеким сном, ради которого не стоило тратить нервы – все то же самое…дескать, человечество себя не оправдало, что мы слишком заняты собственными крысиными бегами, чтобы обращать внимание не то, что происходит вокруг, что эксперимент с населением планеты разумными тварями себя исчерпал. А твари неразумные гораздо выгоднее и надежнее…
– Что ты такое говоришь? – квадратная челюсть Умника от удивления едва не достала до груди – кто это выгоднее и надежнее? Как это?
– А я почем знаю? – Витек перешел на средний палец и скоро пена на его губах порозовела – это он умный, а мы с тобой обыкновенные колдыри… так… ошибка эволюции… она сама уже на рада, что с нами связалась…
– Мы подобие Бога на Земле!! – выдвинул Умник где-то когда-то краем уха слышанную фразу. Он был уверен, что теперь – то Витек стушуется. Но Витек вдруг встал, потянулся с наслаждением, подошел, шаркая тапками, к приятелю и внимательно осмотрел его физиономию… потом пожал плечами и отвернулся.
– Ты его подобие? Спаси Господи, не надо… так грубо его спародировать…
Умник стал наливаться апоплексичной густотой – он не напрашивался на свою схожесть с богом, но если кто то умный так сказал, то отчего же нет?
– Значит ты – еретик? – вопросил он, надвигаясь на Витька…. Большой страшной собаки рядом не было, и теперь Умник наконец то мог смять этого мелкого наглеца и безбожника.
– Да не еретик я… – Витек повернулся к грозному товарищу тощей спиной, лег и свернулся калачиком… – просто посмотришь на твою рожу, особенно с похмелья, или когда ты какого – нибудь ботаника в стенку вколачиваешь, и понимаешь – да, бог. Подобие – местного значения, на пять минут…
Умник посмотрел обречено на Витька, который начал похрапывать, потом перевел глаза на облезлые стены, на кровати со сплошными спинками – чтобы никому не удалось привязать полотенце к перекладине и повеситься, проемы без дверей с жутким голубым светом за ними, на собственную одежду – короткую облезлую байковую пижаму…
Резонный конец для подобия бога на земле – первую, лучшую половину жизни пропил, вторую, по видимому, придется провести в психушке.
(Ходили слухи среди больных, что поступило негласное указание никого, кто хоть как то упоминал о собаках, не выпускать до особого распоряжения)
Умник провел пальцами по спине товарища, прочувствовав каждое ребро.
– А ну вставая, базарить будем… ты, значит, усомнился в моей божественности? А если я тебе сейчас в сопатку? Тогда поверишь?
Витек сел на кровати – в мешковатой пижаме, размера на четыре больше его, дряблой, мешковатой и морщинистой кожей вокруг глаз, втянутыми щеками и коркой застывшей розовой пены на губах… поскреб волосатый костяк груди…
– Так вот и я про то же…не веришь, что я подобие бога? В сопатку без разговоров… а что вот ты из себя представляешь? А ничего интересного…сплошные животные инстинкты… пожрать, поспать и потрахаться…ну, морду набить какому-нибудь умнику… телку трахнуть – да пожирнее, что бы сало складками свисало – вот такое у тебя понятие о красоте… все. И знаешь, что забавно? Что вот найдется какой-нибудь разговорчивый умник, и враз тебя убедит, что ты подобие бога, а остальные – подобие гавна. Неверные, если другую религию брать. И ни в чем ты никогда не усомнишься, поскольку нет в тебе такой потребности – размышлять с муками и с неверием пробиваться к истине, и понимать, что она опять ускользнула. Счастливый ты человек… подобие.
Умнику вдруг стало стыдно и горько… это мозгляк бил, что называется, в яблочко.
– Ну да, ну да – вдруг заговорил он с обидой и горечью – да, дебил я, даун… ну и что теперь? Но мы же не все такие… Может, я тоже подобие, но этакое… как в кривом зеркале… уродливое… вот исправить зеркало, выровнять его… может, буду похож?
Это он сказал с такой мольбой в голосе, что Витьку, который начихал уже не все, в том числе и на себя – не то, что на других – вдруг стало его жалко. Он посмотрел на привычное мурло, заметил тоску в просверленных глазках и вздохнул.
– Может, и будешь. Если постараешься. Но стараться надо сильно. Много вас, таких желающих….
Умник стукнул себя в гулкую грудь и вытер невзначай блеснувшую слезу. Потом повисла этакая умиротворенная тишина – только в соседней палате монотонно напевал из собрат по несчастью. «конец света, конец света, света конец»
– Вить, и долго мы с тобой тут париться будем?
– Не надо задаваться великими планами, мой друг… – тихо и торжественно ответил Витек – я когда-то мечтал объехать весь земной шар, но теперь я вижу в окне только незначительную часть этого шара… скоро придет весна, на балконе завьется плющ, как обещает добрейшая, но рассеянная Прасковья… Никитична, кажется…забыл..
– Ты что? – встревожено спросил Умник, с опаской отодвинувшись от Витька… – какая Прасковья? Какой плющ?
– Да – не обращая никакого внимания на вопросы, продолжил тот – почти как в той книжке… только Маргарит у нас нет… Да и не мастера мы…
Витек повернулся, чтобы объяснить свои странные слова, но Умника рядом уже не было (он смирно лежал в койке) – зато по коридору бухали торопливые шаги санитаров. Два здоровенных лба, раздраженные тем, что их оторвали от распития спирта, молча взяли Витька под локти, и, вздернув в воздух, поволокли мимо черных проемов палат…
В пустынной комнатке с клеенчатой тахтой и стеклянным шкафчиком для лекарств с него содрали штаны до колен и на плечи завернули куртку. Витек не сопротивлялся – он и с кулаками санитаров был знаком, и знал, что за сопротивление будет не только увеличена доза сульфазина до предельно допустимой, но могут вколоть и еще что нибудь более приятное.
Поэтому он лежал, уткнувшись носом в пахнущую лизолом скользкую поверхность и представлял, что происходит за его спиной. Вот густая коричневая жидкость разогревается на спиртовке до жидкого состояния, вот она втягивается в шприц, вот…
Витек дернулся – игла вонзилась в тощую ягодицу и вышла, оставив половину содержимого шприца, потом щиплющей болью отозвалась под лопаткой.
Легким тычком кулака Витек был выброшен за дверь и поковылял к себе в палату. По тому, как старательно сопел Умник, Витек понял, что тот не спит и негромко сказал…
– Классику читать надо, дубинушка…Булгакова, например. Я всего лишь его цитировал – причем цитировал не очень точно… ну да ладно… теперь на три дня у тебя собеседника не будет…страдай от угрызений совести…
Умник что то начал бормотать, оправдываясь своим незнанием, но Витьку было уже не до того – сульфазин растекался по жилам, поднимая температуру до сорока градусов, ломая суставы и мышцы постоянной мучительной болью, выкручивая судорожными движениями.
В мозгу Витька безумными хороводом завертелись миллионы картин, извращенных и страшных, как картины Дали, пот потек по корчащемуся телу ручьями – и в провонявшей духоте палаты зазвучал торопливый бессмысленный бред…
Умник никогда не видел со стороны действие сульфазина – и теперь, глядя на корчащегося товарища, он испытывал позднее раскаяние…
– Витек, Вить, что ты там бормочешь? Витек, Вить…
Замолчал Умник, только когда понял, что из того состояния его товарищ ничего не воспринимает, кроме бреда и боли…
* * *
А больницу в это время окружили плотным кольцом собаки – приказ был дан, дисциплина в собачьем сообществе, хоть и расшаталась после начала уничтожения ни в чем не повинных животных, все же в некоторых случаях действовала – и приказ надо было выполнить…
Псы чувствовали за своими спинами желтый взгляд вожака – и поэтому с терпеньем диких хищников ждали малейшего шанса, чтобы начать штурм… но шанса не было.
Окна больницы – и первый, и второй этажи – были забраны частыми решетками, все двери, включая черный ход пищеблока, давно поменяли на металлические. Поэтому замерзшая стая чернела под фонарями и не двигалась с места.
В двухэтажный особнячок впилось пятнадцать пар глаз – а из-за решетки первого этажа, где ввиду меньшей склонности к побегам содержались женщины, на них смотрели два горящих неистовством глаза.
Изможденная женщина сорока с лишним лет попала в психушку год назад и еще не успела деградировать окончательно – по крайней мере она по прежнему хотела не свободу и по прежнему не могла изжить в себе всепоглощающую любовь к всему живому. Имеющему четыре ноги…
В ее квартире в Малом Козихинском переулке в прошлые, прекрасные времена жили семь кошек и примерно пятнадцать собак – жили не то чтобы в дружбе, но вполне сносно.
Конечно, пенсию, которую женщина получала по инвалидности, не хватало на еду и ей самой, но зато вполне хватало на перловую кашу собакам… Хорошо выручали и помойки – вещи, выброшенные зажравшимися горожанами, она продавала на толкучке и могла порадовать своих питомцев деликатесами вроде протухшей требухи…
Кошки писали в противни с песком – когда один лоток покрывался лужами, она несла его в ванную, промывала под струей воды и потом вставляла его в духовку. Расползающийся из квартиры запах она не чувствовала из-за хронического насморка и была вполне довольна собственной смекалкой.
Недовольны были, само собой, соседи – и от разлетающейся по всему дому шерсти, и от постоянного лая, и от невыносимой вони. К тому же квартира в получасе ходьбы от кремлевских стен была лакомым куском. Настолько, что подкуп нескольких психиатров выглядел жестом благородного человека, избавляющего людей от соседства с психически ненормальной женщиной. Ее же кошкам и собакам – все в этом были уверены – жилось бы гораздо лучше на воле, чем впроголодь в вонючей квартире…
И не успела милая женщина оглянуться, как ее отправили на принудительное лечение, предварительно дав подписать какие-то странные бумаги…она и прочитать их толком не успела, поверив обаятельному типу, что это просто договора на содержание ее животных в специальной загородной гостинице. Когда же, по окончании лечения она вышла из больницы, то вместо ее раздолбанной деревянной двери наткнулась на деревянную – но с непробиваемой стальной основой… попытки разобраться ни к чему не привели. Попытки разодрать ногтями лицо невозмутимого охранника привели к незаметному движению его пальца – и получасовой неподвижности возле подъезда, куда ее вынесли, как тряпичную куклу.
После этого она пыталась взять штурмом мэрию, чем обеспечила себе безбедную жизнь на казенных харчах на ближайшие несколько лет.
И вот теперь сердце ее сжималось, и казалось ей, что среди молчаливых собак видны и ее питомцы, пришедшие проведать спасительницу…
– Малыш, Роджер, Бобик – шептала она сухими губамии и сжимала у горла халат, чтобы не заплакать… – Мусик, Пусик, Лелька, Жучка…
Слезы все-таки побежали по щекам, когда привиделось ей, что с черного враждебного неба падают и падают тяжелые хлопья и собаки превращаются в заметенные столбики…
Ей нужно было отплатить доверием за доверие – женщина не сомневалась, что собаки нашли свою бывшую хозяйку с одной единственной целью, обогреться, подкормиться и приласкать ее, постепенно дичающую среди грубых санитарок и похотливых врачей…
Взгляд ее обшарил решетку и уперся в навесной замок – она подергала его, и он, конечно же, не открылся, и задумалась, прикусив губу…
Сегодня дежурил Леонтович – костлявый мужик со сгнившими зубами и каким-то липким взглядом… все знали, что в отделении он совращает всех более-менее смазливых пациенток, если не добровольно, то ударными дозами психотропных средств. Знали так же, что при этом он мужик, в принципе, не плохой и не вредный, и что бывшим своим пассиям он помогает, как может. Позволяет смотреть телевизор в неположенное время, приносит с воли разную дивную снедь, не дает измываться санитаркам, а главное – после ночи с Леонтовичем можно было позабыть об психотропных лекарствах…
Собачнице – как сразу окрестили новенькую бывалые обитательницы психушки – все это объяснили популярно, сразу, как только она появилась и посоветовали не кочевряжится.
Но собачница не только начала кочевряжится, но и запустила в масляный глаз врача ногти…потом в течение месяца из нее делали бессловесную скотину, безмозглое животное. И преуспели в этом, за одним исключением – превратившись в животное, Собачница по-прежнему не хотела спать с противным врачом.
Она выла по-звериному и кусалась, билась с такой силой, что даже вызванные на подмогу санитары не могли ее удержать – и в конце концов Леонтович, несколько даже обиженный таким упрямством, отступился. Он не был насильником – скорее он был вежливым садистом. Ему доставляло удовольствие смотреть, как очередная его пассия, преодолевая стыд и неприязнь, отдается… грубое физическое насилие его не привлекало.
Потерпев фиаско с собачницей, он стал, неожиданно для себя ее уважать – но вот пощадить не смог, тогда и другие наложницы бы взбунтовались. Он продолжал давать сильнодействующие психотропные препараты, неизменно присутствуя на уколах и отмечая, что на худых ягодицах женщины остается все меньше не исколотого места…
Леонотович сидел в кабинете, который по стенам на высоте человеческого роста был обит мягким щитами и смаковал коньячок с лимоном… настроение у него было препаршивое, и, смутно догадывался он, причиной тому была безумная женщина, влекущая его к себе так, как никто и никогда… Вот если бы сейчас…
– Ну что там? – раздраженно отозвался он на робкий стук. В дверь просунулось тяжело тесанное лицо санитарки…
– Доктор – низким шепотом начала она – к вам там эта рвется..
– Кто? – насторожился доктор. Он бы принял только одну – но она, постепенно теряющая человеческий облик, рваться к нему уж никак не должна…
– Да это… собачница… выпендрежница… – зашептала санитарка и вытаращила блеклые глаза – доктор вскочил и облил себе штаны коньяком…
– Поняла…поняла… гоню на хрен и сульфазинчику…
– Петровна – недовольно сказал доктор, отряхивая штаны. – это тебе сульфазинчику надо. Конечно, я ее приму… и не мешай мне, пожалуйста… только – торопливо проговорил он – только минут через… минуты через три…
Лицо санитарки расползлось множеством морщин – об это странности доктора знали все. Он любил принимать новых женщина в махровом халате, под которым ничего не было.
Ну что ж – считали в больнице – у всех свои маленькие странности. Зато доктор хороший…
Когда Собачница появилась у него в кабинете, то он решил не грубить глупой и несчастной женщине, а показать себя джентльменом. Устроить завтрак на траве – попотчевать ее коньяком… как на той самой французской картине.
– Я рад – начал он, картинно раскинувшись и выпуская тонкую струйку – что наконец то все наши разногласия позади и мы можем договориться, как цивилизованные люди… так что прошу – без ложной скромности, раздевайся и к столу…
Собачница распахнула халат и скинула его, потом, помешкав, сняла несвежую рубаху и доктор задохнулся от вожделения – она и в сорок была хороша. Не стесняясь и не прикрываясь, абсолютно естественно она подошла к столу, взяла мензурку тонкого стекла, сама себе налила коньяк и сказала низким голосом.
Ну да, лепила, за взаимопонимание…
Леонтович передернулся от лагерного словечка, но потом решил не обращать внимание на выходки душевнобольной. Он обаятельно – ну просто изо всех сил – улыбнулся и примирительно произнес.
– Я хочу выпить… кстати, как вас зовут?
– Лара.
– Ах да, конечно, Лариса…так вот, я хочу выпить за начало нашей …. То есть вашей новой жизни. Мне очень жаль, что пришлось применить к вам несколько негуманные методы, но, смею вас уверить, что я руководствовался исключительно гуманными принципами… ваше здоровье пошло на поправку – об это свидетельствует ваш визит сюда – и поэтому в дальнейшем применении сильнодействующих препаратов я не вижу смысла.
Он, наслаждаясь гладкостью и книжностью своей речи, заметил что то пугающее в сидящей напротив обнаженной женщины, но тут же прогнал от себя дурные мысли… пришла – значит, покорилась. Она же протянула руку, взяла его кисть и медленно поднесла к своим губам… потом положила ее между грудей и, закрыв глаза, откинула голову…Леонтович, теряя голову от нахлынувшего желания, попытался было встать, но был остановлен повелительным жестом. Собачница поднялась сама, подошла, играя бедрами, к доктору и он прижался к ее коже… ему не показалось странным, что она вдруг прервала любовную игру в самом ее начале и зашла ему за спину, она шокировала его сегодня весь вечер. Леонтович подозревал, что это не последний ее странный поступок. И он не ошибся.
Шея почувствовала холодное раздражающее прикосновение, жесткая рука легла на лоб и намертво прижала его к животу…
– Не дергайся, – хрипло прошептала Собачница – я тебе горло перережу, как кролику… несмотря на предупреждение, Леонтович тут же дернулся и почувствовал, как кожа разошлась и по шее побежало теплое.
– Я тебе сказала, как кролику перережу… даже с большим удовольствием..
Только тут до него дошел весь комизм ситуации – голая сумасшедшая готовиться перерезать ему горло в его же собственном кабинете… вот будет сюрприз жене!! Он невольно усмехнулся.
– Надеюсь что у тебя хватит силы это сделать сразу, чтобы я не агонизировал… искренне пожелал он и услышал скупой смешок.
– Поживешь еще…от тебя нужны ключи от окон.
– Зачем? – поразился Леонтович – бежать лучше через дверь… и куда ты побежишь? У тебя нет ни дома, ни… собак. Будешь нищенствовать? Или что? Положи нож и мы обо всем забудем. А если займемся тем, за чем ты сюда пришла…
Он почувствовал, как больная напряглась, а голос ее задрожал от ярости.
– Я тебе сейчас отрежу то, ради чего ты сюда беспомощных женщин таскал… быстро пошли…
Леонтович наконец-то понял, что женщина не шутит и покрылся липкой испариной. С трудом поднялся он на ватных ногах, поддерживаемый только лезвием у сонной артерии – и вышел в холл. Дремлющие санитарки повскакали – над перекошенным и мучнистым от страха лицом доктора скалилось искаженное лицо Собачницы…
– Девочки – просипел Леонтович – откройте ей все решетки и все окна… пусть уходит..
– Да как же!! – вскинулась Петровна – сумасшедших – да к живым то людям?
– Люди спят… а у вас одним живым человеком станет меньше… Да открывай ты, дура старая, это приказ!!
Петровна поджала губы, отчего и так не маленькая челюсть стала напоминать булыжник, шаркая тапками, прошла в кабинет и вернулась со связкой ключей…
«Бестолочь!! – взвыл про себя Леонтович – не могла хоть номер милиции набрать!! А еще о людях заботится»
Петровна вернулась, всем своим видом показывая неудовольствие действиями как начальства, так и больных, и кинула ключи под ноги бунтовщице… но та нагибаться не стала. Даже наоборот – изогнулась назад так, что лезвие ножа, утром любовно наточенного доктором, стало все глубже входить ему же в шею…
– Петровна, клуша!! – приглушенно, чтобы не дразнить больную, заговорил психиатр – возьми ключи и пойди, открой все окна!! И пусть катиться!! Все равно вернется сюда!!
Но Петровна не двинулась с места – она считала, что нечего бандитам помогать, и помогать не собиралась.
– Открыть, Петровна, открыть… оооооткрыть!!!!
Петровна, недовольно бормоча себе под нос, направилась к окнам. Заскрипели много лет не открывающиеся решетки, загомонили сумасшедшие, удивленные таким нарушением распорядка, Собачница, словно сразу лишившись сил, отпустила доктора и он сполз на пол. И сама села нагишом на холодный кафель, прислонившись к плечу собственного заложника. Леонтович держался за шею и повторял.
– Ну ты даешь… ну ты даешь…
Собачница посмотрела на него мутными глазами и сказала.
– Сама знаю.
Тут до доктора дошло, что, хоть решетки и открыты, бежать пациентка никуда не собирается – наоборот, ежится от холодного воздуха и собирается вроде бы согреться под его рукой.
Звон стекла и оглушительный многоголосый женский визг заставил Леонтовича кинуться на пол и закрыть голову руками. В отделении творилось что то непонятное – больные метались по коридору, как курицы, оглушая друг друга неистовыми воплями и визгом, а между ними шныряли окровавленные собаки.
– Что ж это такое… – повторял он, на четвереньках отползая куда-то за диван и жалея, что не слушал радио. Да и телевизор толком не смотрел – а когда началась свистопляска с бредящими дикторами, то и смотреть перестал… повсюду говорилось о взбесившихся собаках – а он не верил.
И вот теперь мечтал только об одном – остаться незамеченным. Каким это бешенством надо болеть, чтобы дружно выбить стекла, ему даже думать не хотелось.
Он постепенно приблизился к дивану, счастливо избежав слоновьих ног обезумевшей Петровны, и медленно начал ввинчиваться под него, в спасительную темноту. И когда уже до спасенья осталось только спрятать зад и ноги, раздался ведьминский смех Собачницы, а сам доктор затрясся, как под током. Нежное мужское место, которое он так и не успел спрятать, почувствовало ощутимое давление челюстей.
Челюсти тянули его наружу, не причиняя никакого вреда – и он, фыркая и чихая от забившей нос пыли пополз обратно.
Доктор выполз, а когда увидел, что за животное тащило его наружу, выдал удивительно звонкую для своих зубов трель. Дымчатый мастиф удивленно склонил складчатую морду.
– Что это значит – продолжал выстукивать странную мелодию доктор, осматривая холл. Пациентки сбились испуганными овцами в дальнем углу. Они пошли туда явно не добровольно, о чем свидетельствовали рваные халаты и несколько кровавых пятен. Впрочем, серьезных покусов, кажется, не было не у кого.
Вдоль испуганных сумасшедших прохаживалась собачница – свою худую наготу она прикрыла чьим-то халатом, перетянула его по тонкой талии поясом и выглядела вполне импозантно. При этом она умудрялась вести беседу с кем-то невидимым – и Леонтович пожалел, что рано отменил ей прием лекарств. Речь ее текла следующим образом.
