Текст книги "История германского фашизма"
Автор книги: Конрад Гейден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Из числа самых невзрачных сподвижников Гитлера двое стали на его защиту. Это были Эссер и Штрейхер. На удар Людендорфа они ответили мощным контрударом. Эссер, трусливо бежавший после путча в Зальцбург и потом вернувшийся, метал на собраниях «фелькише» громы и молнии против «кавалеров и докторов». В парламенте, ораторствовал он, слишком много людей с высшим образованием: кто не подчиняется безусловно Гитлеру, пусть отправляется туда, откуда пришел. При этом он угрожающе потрясал своей тростью. Штрейхер тщетно пытался утихомирить его; Эссер не унимался, он требовал, чтобы депутаты «фелькише» только тем и занимались, что хлопали бы крышками своих пюпитров и свистели бы во всю мочь. А между тем «фелькише» заявляли в ландтаге, что желают вести деловую работу!
Эссер нашел союзников в лице Штрейхера и несколько позднее в лице писателя д-ра Артура Динтера, примкнувшего к националистам в Тюрингии. В начале июля Эссер нанес главный удар: он завоевал основанное Розенбергом Великогерманское народное сотрудничество и был выбран главой его. Розенберг принадлежал к числу немногих, оставшихся верными Гитлеру, но с Эссером он был на ножах и дал ему публично такую характеристику, что дружба с Эссером должна была бросать тень и на Гитлера, сильно компрометируя его. Эссер провозгласил своим принципом: «Пусть суд выносит нам приговоры за оскорбление, мы к этому совершенно равнодушны, даже если бы мы случайно задели невиновного. Плох тот полководец, который после отбитой атаки бросает оружие». Розенберг и Штрассер, как они ни недолюбливали друг друга, с одинаковым возмущением относились к таким «полководцам».
Новая частная армия Рема
Тем временем Людендорф завершил свое дело. 16 и 17 августа в Веймаре состоялась большая конференция лидеров «национал-социалистической партии свободы». Напрасно Гитлер телеграфировал Штрассеру и требовал, чтобы он порвал с «фелькише»; напрасно Розенберг, Эссер и Штрайхер приставали к нему. Он оставался в лагере Людендорфа в роли лидера имперского масштаба. Возможно, что на сторону генерала толкнуло его также то наплевательское отношение, которое национал-социалисты открыто проявляли по адресу Людендорфа. На особо созванной конференции старой национал-социалистической партии они вели себя так, что рассерженный Людендорф в виде протеста оставил зал.
Впрочем, генерал сам давал поводы к нападкам. За что бы он ни брался, все не удавалось ему и причиняло неприятности. Ко многим его старым ошибкам прибавилась теперь новая, а именно военная организация, которую он намеревался создать с помощью Рема, так называемый «Фронтбанн».
Рем имел полномочия от Гитлера и Геринга продолжать организацию штурмовых отрядов. Но когда он сообщил Гитлеру в крепости план Людендорфа, Гитлер встревожился; он опасался, что посредством «Фронтбанна» у него будет окончательно отнято руководство движением. Кроме того, новая организация могла дать предлог прокуратуре задержать его освобождение. С другой стороны, однако, он не желал оставаться совершенно в стороне от того или иного нового политического начинания. Поэтому он не сказал ни да, ни нет. Рем, задумав какое-нибудь военное предприятие, редко позволял урезонить себя политическими соображениями: он-то во всяком случае ретиво принялся за работу. После ухода из рейхсвера капитан Рем остался без настоящего дела; теперь он с величайшим педантизмом стал сочинять для новой организации подробный устав и одновременно собирал из старых военных союзов новое войско, которое могло бы соперничать со «Стальным шлемом».
К сожалению, он был мало знаком с уголовным уложением. Он сочинил формулу, по которой новое войско должно было принести присягу генералу Людендорфу и назначенным им начальникам в верности и повиновении «до гробовой доски».
Это была зацепка для прокуратуры. Гитлер и его товарищи по заключению были заподозрены в соучастии и не были выпущены из крепости 1 октября, как они на то надеялись. Гитлер, Рем и Людендорф осыпали друг друга резкими упреками. Размолвка еще обострилась, когда Грефе и Штрассер тоже вздумали вмешаться в руководство «Фронтбанном». Рем энергично выступил против этого и со своей стороны потребовал для себя более видной роли во фракции рейхстага, к которой он принадлежал в качестве депутата. Когда после недолгого существования рейхстаг 1924 г. был распущен и предстояли новые выборы, Рем, ударив кулаком по столу, потребовал, чтобы его и Геринга поставили на такое место в кандидатском списке, которое действительно обеспечивало бы их избрание. Тогда произошел разрыв. Геринг, живший в то время в Италии, был совсем устранен, а самого Рема включили в список одним из последних, и он на выборах провалился. С тех пор Штрассер и Рем – непримиримые враги.
В результате следствия, открытого по вопросу о «Фронтбанне», Гитлер просидел в крепости еще почти три месяца.
Поражение и развал
На выборах в рейхстаг 7 декабря 1924 г.[91]91
89 «Выборы в рейхстаг 7 декабря» 1924 г. были проведены после того, как в Германии стали сказываться результаты недавно принятого плана Дауэса. Иллюзии, возникшие в связи о несколько улучшившимся по сравнению с недавним инфляционным периодом положением масс, замедлили процесс перехода рабочих на сторону компартии. Одновременно стабилизация вызвала отлив мелкобуржуазных масс от национал-социалистов. По сравнению с выборами от 4 мая 1924 г. национал-социалисты потеряли свыше миллиона голосов (907 тыс. против 1917 тыс.) и 18 мандатов (14 против 32). Компартия также потеряла около миллиона голосов (2709 тыс. против 3693 тыс.) и 17 мандатов (45 против 62). Прирост голосов с.-д. составил около 1¼ млн. Буржуазные партии в результате выборов получили возможность образовать правительство так называемого буржуазного блока (от демократов до немецкой национальной партии) во главе с «беспартийным» Лютером.
[Закрыть] оказалось, что более половины избирателей «фелькише» покинуло партию. Успокоению умов отчасти способствовала стабилизация, отчасти их оттолкнула склока между вождями. На этот раз в рейхстаг вернулось только четырнадцать «фелькише».
Гитлер мог быть благодарен судьбе, что это поражение имело место тогда, когда он сидел в крепости. Для него лично поражение на выборах было моральным удовлетворением за обиду, которую нанесли ему, приняв участие в апрельских и майских выборах. Он переменил теперь свой тон в разговорах с посетителями (между прочим, он уже давно снова принимал их, несмотря на то что в свое время отказался от приемов). В сентябре он еще заявлял, что готов на худой конец примириться с участием партии в выборах. Но теперь он снова возмущался парламентским болотом. И в партии пошли разговоры, что дело не дошло бы до катастрофы, если бы Гитлер был на свободе и сам стоял во глава движения.
В действительности и Гитлер не мог тогда спасти движение от поражения; причины последнего коренились слишком глубоко. Валюта была стабилизирована; с принятием плана Дауэса,[92]92
90 «Планом Дауэса» называется временное соглашение о германских репарационных платежах, принятое 16 августа 1924 г. на конференции союзных держав в Лондоне. Решающее влияние в переговорах имели США, которые в результате Первой мировой войны превратились в главного кредитора союзников. По имени представителя США генерала Дауэса и был назван принятый союзниками проект. Сущность плана Дауэса сводилась к тому, что в обеспечение репарационных платежей (около 2 млрд. марок в год) поступали государственные налоги, обложение промышленности и доходы с железных дорог, которые были переданы в распоряжение специального акционерного общества. Планом Дауэса устанавливался иностранный контроль над хозяйством Германии. Этот контроль осуществлялся через союзных комиссаров во главе с репарационным агентом (американец Паркер Гильберт). Репарационные платежи начиная с 1924/25 г. должны были повыситься с 1 млрд. марок до «нормального» взноса в 2,5 млрд. марок в 1929 г. Окончательный размер общей суммы и срок платежей планом Дауэса установлены не были. Было оговорено, что этот план будет пересмотрен в 1929 г.; фактически пересмотр состоялся еще в 1928 г., причем план Дауэса был заменен новым соглашением, известным под названием плана Юнга. При всей тяжести репарационных платежей, предусмотренных планом Дауэса и ложившихся в первую очередь на плечи германских трудящихся масс, этот план представлял для германской буржуазии известные выгоды. Он положил конец применению санкций (насильственных мер воздействия главным образом со стороны Франции за невзнос репараций), открыл для Германии возможность получения иностранных кредитов, в первую очередь в США; самый план Дауэса предусматривал предоставление займа Германии (так называемый дауэсовский заем), помог правящим кругам стабилизовать марку и сбалансировать государственный бюджет. План Дауэса был принят рейхстагом при участии всех буржуазных партий, начиная с социал-демократии и кончая германской национальной партией. С разгромом революционного движения в Руре, Саксонии и Тюрингии и с вступлением в силу плана Дауэса послевоенная Германия вступила в период относительной стабилизации.
Национал-социалисты, которые из демагогических целей выступали на словах как самые ярые противники «дауэсовской дани», на деле вместе со своим ближайшим соседом – немецкой национальной партией – поддерживали план Дауэса. Германской компартии неоднократно удавалось устанавливать это, когда она вносила в рейхстаг предложения об отказе от уплаты репараций. Фашисты в таких случаях неизменно голосовали против предложений об аннулировании платежей.
[Закрыть] к чему приложила руку также парламентская фракция немецкой национальной партии, наступило успокоение в области внешней политики; соглашение с Францией казалось делом близкого будущего, народное хозяйство Германии находилось на подъеме. Ставки процентов по внешним займам упали с того фантастического уровня, на котором они находились до стабилизации; они еще были ненормально высоки, но именно благодаря этому в страну в изобилии притекали иностранные капиталы. Последние были использованы для реконструкции германского народного хозяйства, известной отчасти под именем рационализации. Эта реконструкция вначале давала занятие почти всем рабочим, – безработных не оставалось.
Поскольку национал-социалистическая волна 1923 г. была результатом развала хозяйства – а в значительной мере это было именно так, – она начинает спадать. Многие ожидали новой политической волны в результате массового недовольства людей, потерявших свое состояние вследствие инфляции и требовавших ревалоризации ценных бумаг. Думали, что на гребне этой волны национал-социализм сможет еще раз подняться и усилиться. Однако здесь еще раз подтвердилось правило, что в политике нельзя просто повторять лозунги прошлого. Инфляция была делом прошлого, и нация рада была забыть это проклятое время; через трупы и жертвы она стремилась скорей перейти к очередным делам.
Среди этих «очередных дел» не было теперь места для национал-социализма. Гитлер и Людендорф – эти имена означали пулеметы, путч и диктатуру. 9 ноября 1923 г. все это еще имело большие шансы на успех. Но теперь времена были не те: с помощью нормальных методов создано было снова более или менее сносное положение, и за пределами тесного круга «фелькише» избирателям казалось, что имя Гитлера никогда больше не всплывет в политической жизни страны.
Чем равнодушнее становилась общественность к национал-социализму, тем ожесточеннее разгоралась склока внутри движения. «Кавалеры» поняли, что необходимо предпринять какие-либо шаги для освобождения Гитлера не только за кулисами, но и перед лицом всей страны. Штрассер сделал это на свой лад, со скандалом. Когда ландтаг обсуждал предложение об освобождении Гитлера, Штрассер поднялся со своего места и крикнул министру-президенту Гельду: «Это – подлинная классовая юстиция, это – позор для Баварии; Баварией управляет банда свиней, подлая собачья свора управляет Баварией…» Голос его прервался от волнения, а оратор «фелькише» Буттман, человек с высшим образованием и с хорошими манерами, побледнел; министр-президент оставил зал заседаний. Штрассер был немедленно удален и больше никогда не появлялся в ландтаге. Он посвятил себя отныне только рейхстагу; как он выражался, он взял «билет на более далекое расстояние».[93]93
91 «Билет на дальнее расстояни» е, т. е. бесплатный железнодорожный проезд по всей Германии, получали депутаты рейхстага, в то время как депутаты ландтагов пользовались бесплатным проездом только в пределах провинции, где они были избраны.
[Закрыть]
К моменту освобождения Гитлера блок «фелькише» неудержимо распадался. Многие депутаты отходили к родственным партиям, большей частью к немецкой национальной партии. Среди них был и Пенер, опора и путеводная звезда Гитлера. Он ушел на том основании, что «фелькише», дескать, слишком гнут в сторону единой империи. В конце концов ему нужно было привести какую-нибудь мотивировку; на самом деле он был разочарован. Главным образом разочаровался он в Людендорфе.
От Людендорфа к Гельду
Наконец Гитлер вышел из Ландсбергской крепости; теперь он свободен, но – и только. У него в стране всего несколько тысяч друзей и много завистников, а прочее население к нему равнодушно, оно не обнаруживает к нему даже любопытства. Год назад Бавария была ареной большого национального движения, теперь участники его просто стыдятся этого прошлого, а для посторонних оно стало предметом насмешек.
17 декабря, после прекращения дела о «Фронтбанне», последовало распоряжение прокурора об освобождении Гитлера. Государство обращалось с Гитлером не лучше и не хуже, чем с любым из «ноябрьских преступников». Правда, их камеры были не так комфортабельны, как у Гитлера, но одновременно с ним была выпущена на свободу и часть деятелей советской республики в Мюнхене, в том числе Эрих Мызам[94]94
92 «Эрих Мюзам» – германский пролетарский поэт. Анархист В 1919 г., после свержения советской власти в Мюнхене, Мюзам был арестован и приговорен к 15 годам крепости. С приходом гитлеровцев к власти Мюзам был заключен в концентрационный лагерь. После страшных мучений и издевательств убит фашистскими палачами 9/VII 1933 г. в концлагере в Ораниенбауме. Фашистские власти пустили в ход обычную версию о том, что Мюзам якобы покончил самоубийством.
[Закрыть] и Феликс Фехенбах, жертва судебной ошибки.
В мюнхенской квартире Гитлера собрались встретить его Эссер и Штрейхер. Гитлер просил их все же не ликвидировать Великогерманского народного сотрудничества: нельзя знать, к чему оно еще может пригодиться.
Затем он отправился к соратнику, ближе всего стоявшему к нему; это был Пенер. Ныне он – ренегат, член партии, стоящий на платформе пакта Дауэса. Вот кто указывал теперь Гитлеру политическую линию на будущее. Друзья уже шептались в ужасе, что основатель национал-социализма перейдет в немецкую национальную партию.
Нет, этого он не собирался делать. Но Гитлер и Пенер представляли теперь в некотором смысле одно направление в двух партиях. Прежде всего, они пришли к соглашению относительно разрыва с Людендорфом.
За последние месяцы генерал сделал все возможное, чтобы стать крайне непопулярным в католической южной Германии. Он приветствовал восторженным письмом съезд евангелического союза и призывал протестантизм к борьбе против Рима. С принцем Рупрехтом он затеял совершенно ненужный конфликт перед офицерским судом; он без всяких оснований упрекнул принца в том, что тот несет вину ва подавление путча 9 ноября. Офицерский корпус старой баварской армии раскололся по этому поводу на два лагеря. Гинденбург пытался уладить дело, но безуспешно. В конце концов двадцать семь генералов старой баварской армии, выступая за своего принца, отказались иметь что-либо общее с генерал-квартирмейстером. Замечательно, что в их числе не было Эппа.
Эти крупные бестактности лишь укрепили убеждение Гитлера в том, что генерал никуда не годится как политик; а ряд мелочей должен был вызвать его раздражение. Людендорф не побрезговал тем, чтобы отвратить от Гитлера его телохранителя, мясника Ульриха Графа. Этот Граф хвастал, что, «как собака, верен Гитлеру», поэтому у старых национал-социалистов он считался фигурой, и Эссер включил его в свой кандидатский список для городских выборов, чтобы сделать этот список более популярным. Гитлер втихомолку поддерживал этот список. Это вызвало неудовольствие генерала; он вызвал к себе на квартиру Графа и приказал ему порвать с Эссером. Бедный мясник не хотел расставаться со старыми товарищами. Тогда Людендорф со всей резкостью объявил ему, что будет считать его непослушание направленным лично против него. Граф вздыхая ответил, что он – солдат и поэтому у него нет другого выбора, он должен подчиниться Людендорфу, и согласился снять свое имя с кандидатского списка Эссера. Со стороны Людендорфа это было возмутительным злоупотреблением солдатскими чувствами и послушанием бесхитростного человека, к тому же человека, связанного с Гитлером особыми узами.
Из общей обиды у Гитлера и Пенера родилась общая ненависть. Между Гитлером и Людендорфом произошел крупный разговор. Гитлер объявил генералу, что отныне им в политике не по пути. Впрочем, он не сказал ему, что намерен в такой же мере пойти навстречу римской церкви, в какой генерал отошел от нее.
Через несколько дней после своего освобождения Гитлер посетил министра-президента Гельда. Бывший лидер баварской народной партии Гельд, став во главе правительства, подвергался самым ожесточенным нападкам со стороны «фелькише». Поэтому визит Гитлера явился сенсацией. Гитлер пытался ослабить впечатление, заявив, что цель его посещения – только просить за товарищей, оставшихся еще в крепости. Кроме того, он просил также за Пенера. Но дело было не в этом. Он предложил министру-президенту «примирение с Римом», как это назвали его критики из лагеря «фелькише».
Гитлер начал с заверений в своей лояльности и легальности своих намерений; путч 9 ноября был ошибкой, он сам это понял. Гитлер дал понять, что не откажется от политического сотрудничества, было даже произнесено слово консолидация. Министр-президент ответил на это вопросом: как, собственно, представлял себе такое сотрудничество Гитлер, раз «борьба против Рима» является одним из главных моментов в политике «фелькише»? Это – частное дело Людендорфа, поспешил возразить Гитлер; он, Гитлер, никогда не вел борьбы против Рима и никогда не будет ее вести. С генералом он после путча в холодных отношениях. Он не ведет борьбы против какой-либо буржуазной партии и не будет ее вести также и впредь; борьба его направлена только против марксизма. Если и баварский министр-президент борется с марксизмом, то он, Гитлер, предлагает себя в его распоряжение.
Что намерения его были совершенно серьезны, Гитлер доказал несколько дней спустя: вооруженный нагайкой из крокодиловой кожи, он явился в помещение фракции блока «фелькише» в ландтаге и стал упрекать ее за то, что она не вошла в состав баварского правительства. Необходимо либо участвовать в правительстве, либо стать к нему в самую резкую оппозицию; здесь не может быть середины.
Значит, правильны были слухи, которые временами шли из Ландсбергской крепости. Гитлер не одобрял борьбы против баварской народной партии, не одобрял также борьбы против немецкой национальной партии – он хотел мира в лагере буржуазии.
Еще недавно «арестант» и «государственный изменник», Гитлер вдруг стал опорой государственной власти, впервые ориентирующейся теперь в Баварии на трехцветное знамя германской республики. К этой цели стремился и Пенер, старавшийся собрать для этого группу испытанных политиков, так называемую группу Пенера. Гитлер включился в нее, запретил своим сторонникам борьбу против национальной правой, против «Рима» и против баварского правительства. Если считать главными закулисными деятелями в этой партийной дипломатии принца Рупрехта и генерала Людендорфа, то принц в тот момент имел явное преимущество. Вступив в группу Пенера, Гитлер продолжал политику, которую он проводил и в ночь на 9 ноября, – политику объединения националистической и монархической реставрации, политику «мести за почившего в бозе родителя».
Министр-президент Гельд лишь частично принял предложения Гитлера. Запрет национал-социалистической партии был отменен, но легальному вождю партии Гельд холодно заявил, что будет защищать авторитет государства против кого бы то ни было в ни в коем случае не потерпит такого положения, какое имело место до 9 ноября 1923 г. Пенер не избежал заключения в крепости; 5 января 1925 г. он отправился отбывать свое наказание в Ландсбергскую крепость.
Критики «фелькише», порицавшие сближение Гитлера с баварским правительством, доказали этим, что они никогда не понимали основной линии гитлеровской политики. Революционер, радикальничающий перед публикой на митингах, в то же время всегда искал прикрытия у фактической государственной власти. До ноября 1923 г. это был рейхсвер. С окончанием рурской войны, со вступлением немецкой национальной партии в имперское правительство и принятием плана Дауэса армия снова отступила за кулисы и предоставила управление государством гражданской власти. Со стабилизацией иссякли также денежные источники, из которых субсидировались бесчисленные частные солдатские банды, именовавшиеся «дружинами обороны». Наступила буржуазная эра в политике.
В это время – примерно в конце декабря 1924 г. – Гитлер заявил делегации товарищей по партии из Ингольштадта, что движение должно держаться в стороне от Берлина, этого неисправимого Вавилона. Оно должно также уйти из парламента, должно избавиться от охотников за теплыми местечками и даровыми железнодорожными билетами. Он, видите ли, по-прежнему враг парламентаризма, и его борьба все еще направлена против этих бесплодных говорилен.
Итак он хотел повернуть назад на путь баварского народного движения под эгидой правого, благожелательного правительства. Ближайшим этапом должно было быть участие в этом правительстве, а в конце концов Бавария должна была стать центром национал-социалистической мощи. Для него все еще оставалась в силе старая программа, согласно которой до истечения пятилетнего срока нельзя было думать о распространении партии также в северной Германии. Он хотел оставаться врагом парламентаризма, но вместе с тем действовать мирными средствами. Всегда пользоваться милостями власть имущих – вот лейтмотив его «легальности».
Глава седьмаяНовая национал-социалистическая партия
Тем временем Грефе продолжал строить свою новую народную партию. В конце января в Берлине состоялась «прусская конференция» деятелей «национал-социалистической партии свободы». После разрыва с Людендорфом Гитлер не мог уже ожидать от северогерманских деятелей снисходительного отношения. Грефе и Вулле обвинили его в том, что он вознамерился быть уже не барабанщиком, а папой. Со времени его визита у Гельда они видели в нем агента клерикализма, и граф Ревентлов напечатал в своей «Рейхсварт» ядовитую статью о «примирении Гитлера с Римом». Одновременно Людендорф объявил, что если Гитлер снова станет лидером, то он, Людендорф, немедленно сложит с себя руководство движением в имперском масштабе и не примет впредь никакого политического поста. Действительно, 13 февраля имперское руководство Людендорф – Грефе – Штрассер объявило о своем уходе, а 17 февраля Грефе выступил со своей новой партией, которую он назвал немецкой народной партией свободы; новую партию возглавляли наряду с ним Вулле, Ревентлов и Фритч.
До сих пор различные направления «фелькише» после выхода Гитлера из крепости хранили между собой видимость мира. Но теперь Гитлер спустил свою свору. Эссер приветствовал Грефе и Ревентлова как «политических козачков, как «фелькише», страдающих манией величия, взбеленившихся поклонников Вотана, как компанию иллюминатов с севера», назвал их кучкой восточнопрусских снобов и идиотов.
Когда Эссер говорил о «Восточной Пруссии», он на словах имел в виду Грефа, Вулле и Ревентлова. Но на деле под этим понимался и Людендорф.
Между тем баварское правительство отменило запрещение старой национал-социалистической партии, и Гитлер немедленно сделал то, что являлось само собой разумеющимся, – он снова основал свою старую партию. Это была старая партия, но вместе с тем новая: программа и вождь были те же, но устав партии был изменен, причем так, что отныне стали невозможны подвохи против вождя со стороны какого-либо секретаря или рядового члена партийного руководства.
27 февраля Гитлер впервые после своего освобождения выступил перед тысячами людей в пивной Бюргерброй. Он хвастал, что у него все еще около четырех тысяч приверженцев, и вел скрытую полемику против Людендорфа. Нельзя-де одновременно ставить себе двадцать целей. Существуют только два врага: это еврейство персонально и марксизм по существу. Тем не менее, называя одного врага, можно одновременно иметь в виду также другого.
Он тщательно обдумал свою речь и построил ее на ярких контрастах. «Когда перед вами что-либо красивое – это признак арийского характера; когда перед вами что-либо плохое – это дело рук еврея. Мы можем разбить навязанный нам мирный договор; можем аннулировать репарации, но Германии грозит гибель от еврейской заразы. Взгляните, прошу вас, на берлинскую Фридрихштрассе, где каждый еврей ведет под руку немецкую девушку. Я не ищу благосклонности толпы. Вы будете судить о моих словах через год. Если я поступал правильно, дело в порядке; если нет, я сложу с себя свое звание, и вы можете распоряжаться им. Но до тех пор остается в силе наш уговор: я руковожу движением, и никто не ставит мне условий, пока я лично несу ответственность. А я снова полностью несу ее за все, что происходит в нашем движении. В нашей борьбе имеются только две возможности: либо враг пройдет по нашим трупам, либо мы пройдем по его трупам. И я желаю, чтобы моим саваном стало знамя свастики, если мне придется погибнуть в борьбе».
Речь произвела громадное впечатление. Гитлер, разжиревший в заключении, произнес ее с лицом, налившимся кровью от гнева. На трибуну вдруг вышли старые враги: Эссер, Штрейхер и Динтер – с одной стороны, Фрик, Буттман и Федер – с другой, и подали друг другу руки в знак примирения. Это была блестящая инсценировка, мастерская, как и речь Гитлера. Пора положить конец всем раздорам вождей, заявил Гитлер, а Буттман сказал, что у него исчезли все сомнения после слов вождя. Штрейхер восторженно бормотал: сам бог вернул нам Гитлера; жертвы, которые мы приносим Гитлеру, мы приносим народу.
Но кой-кого недоставало в этой сцене примирения, например Дрекслера. Накануне Гитлер по телефону просил его председательствовать на собрании. Но старый почетный председатель партии поставил свои условия и в первую очередь требовал удаления Эссера. Взбешенный Гитлер послал его к чорту и повесил трубку. Штрассера тоже не было; он еще не решил, должен ли он подчиниться Гитлеру, с которым его лично ничто не связывало и с которым по существу у него было мало общего.
Нечто о морали
Важнейшей задачей, встававшей перед Гитлером на долгие годы, было создание руководящей верхушки партии. Вероятно, от решения этой задачи будет в ближайшем будущем зависеть судьба национал-социалистической партии. Основывая свою новую партию, Гитлер выставил свои принципы относительно отбора вождей; бросается в глаза разница между гнилым оппортунизмом этих принципов и тем строгим критерием, который Гитлер обычно применяет к противнику. Эти директивы имеют такое важное значение для характеристики партии, что мы приводим их здесь дословно в том виде, как они были обнародованы Гитлером 20 февраля 1925 г. в «Фелькишер беобахтер»:
«Я не считаю задачей политического вождя предпринимать попытки улучшения человеческого материала, а тем более добиваться его объединения по одному трафарету. Темпераменты, характеры и способности отдельных людей настолько различны, что нет возможности сколотить сколько-нибудь значительную массу совершенно одинаковых, подстриженных под одну гребенку людей. В задачу политического вождя не входит также выравнивать эти недостатки путем «воспитания» воли к единству. Каждая попытка в этом направлении заранее осуждена на неуспех. Натура человека-конкретный факт, который не поддается изменению в каждом отдельном случае: здесь необходим процесс развития, продолжающийся столетия. А в общем даже в этом последнем случае предпосылкой являются изменения основных элементов расы.
Итак, если бы политический вождь пошел по этому пути, ему пришлось бы для достижения своих целей рассчитывать на целую вечность, а не на годы или даже не на столетия.
Задача его, следовательно, может заключаться только в том, чтобы в результате долгих поисков находить в различных людях те стороны, которые дополняют друг друга и, будучи сложены вместе, образуют одно целое.
Пусть руководитель не обольщает себя надеждой, что ему удастся дать движению «универсальных» людей. Нет, он будет иметь дело с людьми самого различного склада, которые только в своей совокупности (приспособляясь друг к другу в деталях) могут дать гармоническое целое.
Если он уклонится от этой истины и вместо этого будет искать людей, отвечающих его идеалу, то в результате не только потерпят крушение его планы, но и организация через короткое время превратится в хаос. И напрасно он будет винить в этом отдельных членов партии или своих помощников, это будет исключительно следствием его собственного непонимания и неспособности».
Все эти рассуждения заканчиваются словами:
«Поэтому я буду считать своей задачей указывать людям с различными темпераментами, способностями и характерами такую роль в движении, в которой они могли бы, взаимно дополняя друг друга, проявить себя на общую пользу».
Гитлер высказывается здесь за отбор вождей по принципу: «цель оправдывает личность». Внешним поводом к этому признанию послужили те обвинения личного характера, которые взводили друг на друга диадохи[95]95
93 «Диадохи» (по-гречески наследники) – полководцы, между которыми Александр Македонский поделил свою мировую империю
[Закрыть] во время его заключения в крепости, в особенности же обвинения против Эссера и Штрейхера. И что же? До сих пор Гитлер оказывался прав, ибо имел успех и массы не находили ничего плохого в личностях национал-социалистических вождей. Конечно, среди ответственных работников партии имеются и честные люди, но партия принципиально не исключает также противоположных характеров. Каким образом Гитлер при таких принципах может называть свою партию партией приличных людей, не вполне понятно. Что касается разных темных, весьма темных афер, то национал-социалистическая партия вплоть до самой верхушки чрезвычайно изобилует ими.
Наличие подобных элементов в главном штабе партии – одно из величайших несчастий национал-социалистической партии и, вероятно, рано или поздно партия сломает себе на этом шею. Быть может, равнодушие Гитлера к характеру своих помощников объясняется превосходством его личности, всецело устремленной к своей цели и незапятнанной? К сожалению, вопрос об отборе вождей не единственный пример неразборчивости Гитлера. Не надо забывать, что национал-социалистическое движение родилось в кругу людей, для которых было священным делом убийство из-за угла по приговору тайного судилища. Это была организованная Ремом вооруженная подпольная организация. Эта организация совершила в Баварии целый ряд тайных убийств, обстоятельства которых до сих пор не выяснены; Рем прятал концы в воду, простирал свою длань над убийцами и защищал их с помощью своих связей и своего влияния. Через всю политическую карьеру Гитлера красной нитью проходит его подчеркнутая солидарность с этими кровавыми делами, начиная с признания своей солидарности с убийцами Ратенау, с назначением Шульца и Гейнеса[96]96
94 «Эдмунд Гейнес» (1897–1934) – офицер в годы Первой мировой войны, затем участник добровольческого отряда Россбаха в Верхней Силезии. По обвинению в политическом убийстве был присужден к 15 годам тюрьмы. Был выпущен до срока и снова попал в милость к Гитлеру. Состоял до 30 июня 1934 г. командиром штурмовиков, членом государственного совета в Пруссии, членом рейхстага и начальником полиции в Бреславле. «Коричневая книга» указывает на него как на руководителя отряда штурмовиков, поджегших здание рейхстага. Вместе с Ремом Гейнес был захвачен 30 июня в Мюнхене и расстрелян агентами Гитлера. В лице Гейнеса был уничтожен человек, который знал во всех подробностях, как был подожжен рейхстаг, и которому другой казненный начальник штурмовиков, Эрнст, участвовавший в поджоге, направил свои разоблачения об этом деле.
[Закрыть] на ответственные посты в партии и кончая телеграммой убийцам в Потемпе.[97]97
95 Речь идет о зверском убийстве коммуниста в местечке Потемпе в Верхней Силезии в декабре 1932 г. Его убийцы – штурмовики – были присуждены к смертной казни в связи с исключительным законом, принятым в 1932 г. и направленным против компартии. Осуждение штурмовиков к смертной казни было единственным случаем в практике германских судов этого времени. Национал-социалисты подняли кампанию за амнистию убийц. Сам Гитлер открыто солидаризировался с убийцами и назвал их в телеграмме «товарищами». Правительство фон Папена отменило смертный приговор. Сейчас же после 5 марта, еще до объявления амнистии фашистам, убийцы были выпущены на свободу.
[Закрыть] Не думайте, что здесь Гитлер приносит свою совесть в жертву делу; этот неврастеник не раз заявлял, что жизнь человеческая ему нипочем. Преданность идеалу могла бы извинить нарушения морали, но не может оправдать ту легкость, с которой совершались эти убийства.
Эти люди, ни во что не ставящие закон и мораль, видели к тому же в своих действиях «моральную революцию».
Пожалуй, откровеннее всего высказал это Рем:
«Нет более гнусной лжи, чем так называемая общественная мораль. Я наперед констатирую, что не принадлежу к так называемым добросовестным людям, я не гонюсь и за тем, чтобы быть причисленным к ним. А к «нравственным» людям я и подавно не желаю принадлежать, так как опыт показал мне, какого сорта в большинстве случаев их «мораль»… Когда так называемые государственные деятели, народные вожди и прочие распространяются насчет морали, это обычно показывает лишь, что им не приходит ничего лучшего в голову… Когда на этом поприще подвизаются «националистические» литераторы известного пошиба, в большинстве случаев не побывавшие на фронте и «пережившее» войну где-нибудь в тихой пристани, то этому, конечно, можно не удивляться… Но если само государство претендует на то, чтобы своими законами властвовать над инстинктами и влечениями человека и направлять их на другие пути, то это представляется мне неразумной и нецелесообразной установкой профанов… Призраки, призраки, всюду призраки! – говоря словами Ганса Сакса у Рихарда Вагнера».
Это требование полной свободы для диких инстинктов остается великим злом; дело не меняется от того, что это провозглашается через громкоговоритель так называемого мужественного пафоса. Ибо нельзя отказаться от старого принципа, что разрешается лишь то право, которое не нарушает права другого. Единственное, что можно сказать в пользу этого поколения разнузданных вождей, это то, что их породило безвременье; оно взвалило на их плечи трагическую вину, которая оказалась сильнее их. Возможно, что и они и эта вина предусмотрены в плане истории. Но народ и государство лишь тогда обретут снова свое нравственное содержание, когда это обреченное поколение уйдет с руководства.
Провал баварской политики Гитлера
Если Гитлер надеялся вести борьбу против Берлина под защитой баварского правительства, то ему скоро пришлось разочароваться в этих расчетах. Уже разговор с Гельдом не мог удовлетворить его. Затем оказалось, что ему просто не поверили, когда он заявлял, что единственный враг – это марксизм, ибо в пылу речи у Гитлера вырвались две роковые фразы. Во-первых, он сказал, что под одним врагом можно разуметь нескольких. Баварское правительство не могло не чувствовать себя затронутым этим. Во-вторых, полиции не понравились слова Гитлера о «трупах врага», по которым он намеревался пройти к своей цели.
Недолго думая баварский министр внутренних дел запретил Гитлеру выступать с речами. Подобный же запрет вынесен был в Пруссии и большей части других германских государств. Что касается самой партии, то она снова разрешена была также в Северной Германии.
