355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Колин Харрисон » Электрические тела » Текст книги (страница 19)
Электрические тела
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 16:38

Текст книги "Электрические тела"


Автор книги: Колин Харрисон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Голос Долорес затих над крышей. Мне пришло в голову, что она обладает некой отвагой.

– Я ведь рассказывала тебе, что случилось с магазином? – продолжила Долорес. Вокруг нас в кронах деревьев гулял ветер. – Это его изменило. То, что случается, меняет нас... Никогда нельзя знать, когда что-нибудь случится... – Долорес взглянула на небо. – Он стал не таким, каким был. То есть он остался вспыльчивым, может сильно психануть из-за чего-нибудь, но при этом Гектор теперь какой-то... жалкий. Я даже боялась, что он спрыгнет с моста или еще чего-нибудь сделает. Я ему твердила: «Я этого не вынесу». Он говорил все время, что парней вроде него трахают с рождения до смерти. Как и его папу и мамку и их отцов и матерей. Я так и слышу, как он это говорит. Понимаешь, Гектору всегда хотелось стать богатым. Вот почему я рада, что он не знает, где мы с Марией сейчас. Мне надо нанять адвоката для развода, или как там это делают.

– Ты его все еще любишь?

Долорес помолчала. Красные огни на Центре международной торговли мигали.

– Конечно, я все еще его люблю. Но мы говорим не об этом.

Долорес закончила свой рассказ. Мы молча сидели на крыше. Ветер налетал на нас, принося то странное ощущение, когда наконец-то расскажешь всю правду. Как мужчина, я понимал тревоги Гектора из-за Долорес. В самый разгар близости можно уловить странное выражение на лице женщины – и ясно понять, что она находится очень и очень далеко от тебя. Теперь я понимал, что, когда мы с Долорес занимались сексом, ее в тот момент трахали все ее прежние мужчины, словно это был мысленный коридор, по которому проходили множество раз, – возможно, там присутствовал даже тот мужчина, который изнасиловал ее в юности и сбросил ее трусики с пешеходной дорожки Бруклинского моста. В ее сознании хранилось все ее прошлое. Обладать ею было невозможно.

Будь я помоложе, я ревновал бы, впадал в отчаяние, пытался с этим справиться. Но плоть продолжает жить. Думаю, Долорес знала, что это относится и ко мне тоже. Она знала про Лиз – и могла догадаться, что были и другие. Такова природа того, что происходит между мужчинами и женщинами. Так что когда мы с Долорес ныряли в темноту – как мы сделали это позже той ночью, – мы трахали наших прежних партнеров, а они трахали нас: Лиз, Гектор, Саманта, пожарный, девушки из моей юности, парни до Гектора. Комната, постель и пот были отголосками времени и смерти. Думаю, мы оба достаточно хорошо знали жизнь, видели ее основополагающий трагизм и потому спешили к мимолетному прибежищу наслаждения. У некоторых пар в объятиях, которые приходят следом за судорогами, наступает момент близости. Для нас близость была в самих судорогах: мой влажный лоб прижимался к ее лбу, ее язык врывался в мой рот, она засасывала мои губы так, словно хотела оторвать их, оставляя сладкую боль. Кончив, мы отваливались друг от друга, падали обратно в себя – потные, усталые.

На следующее утро, когда я пришел на работу с отяжелевшим от недосыпания и секса телом, я проверил поступившие к Хелен бумаги и обнаружил у нее на столе папку, в которой пересылались бумаги внутри Корпорации. Это оказалось личное дело, запрошенное мною у Джэнклоу из кабельного телевидения «Большое Яблоко». Он задержал его отправку на много дней, так что я успел о нем забыть. Я развязал папку и вытащил ее содержимое. Там оказалось подобострастное письмо от Джэнклоу с извинениями за задержку. Копия с пересказом нашего разговора, задокументированное послушание, предназначалась Президенту. Я был уверен, что тот ее никогда не увидит. Ах, мелкое притворство, которое навязывает нам наша работа! Само дело оказалось разочаровывающе тонким. Я уселся за стол, ясно сознавая, что нарушаю права Гектора как работника и частного лица.

Бумаги в папке лежали в беспорядке. Первая содержала отзывы начальства Гектора, составлявшиеся каждые три месяца. Это явно считалось формальностью, потому что записи были краткими и повторялись. «Работает хорошо. ВВР (это я расшифровал как «время выхода на работу») хорошее. Отношение хорошее». «Работает хорошо. Может рассчитывать децибел-потерю. Соединения качественные, научился останавливать тарелки, хорошо разобрался в устройстве разветвителя каналов и усилителя. ВВР хорошее, отношение нормальное». «Хорошо работает в коллективе. Освоил панель коаксиального кабеля. Порезал руку 5/12 – день отгула. ВВР хорошее, отношение нормальное». И так далее. Гектор при всех своих страданиях и ярости оказался идеальным работником. За три с половиной года он пропустил всего четыре рабочих дня. Я продолжил листать страницы, понимая, что это ничего мне не даст. Лист за листом демонстрировали полную благонадежность Гектора в отношении Корпорации. Если я рассчитывал найти нужный психологический портрет Гектора Салсинеса, то я ошибся. В конце концов, он был одним из множества, маленьким человеком. Корпорация присутствовала в жизни тысяч мужчин и женщин вроде него. Подобно большинству администраторов крупных корпораций – скажем, таких, где число сотрудников превышает двадцать пять тысяч, – я лично не знал никого, кто работал на нижних ступенях организации. Хотя нам обычно нравилось считать себя снисходительными к этим низко стоящим служащим, на самом деле мы по-настоящему никого из них не знали. А это означало, что когда наступало время урезать выплаты на стоматологию или пенсионные отчисления сотрудникам Корпорации или закрывать какие-то подразделения, то это было абсолютно безболезненно. Неверно было бы утверждать, что никого это не волновало, но следовало сказать, что от вас ожидали не слишком большого накала чувств.

Переворачивая страницы личного дела, я невольно задумался над тонкой связью, возникшей между Президентом и Гектором. Оба знали друг о друге – пусть чисто теоретически, – и можно было бы утверждать, что каждый занимал маленький уголок разума другого. Каждый имел некую связь с другим. Можно было бы уверенно сделать самую высокую ставку на то, что они никогда не будут говорить друг с другом, однако такой же малой была вероятность того, что когда-то будем разговаривать мы с Гектором. А мы уже это делали, несколько раз, но что касается Гектора, то для него я был более или менее неотличим от Президента: мы были просто людьми, только находились на разных отрезках дуги власти. Для Гектора я был олицетворением Корпорации: связывая его нищей оплатой и убивающей душу работой, она одновременно крала у него семью.

Тем временем, как показывало его личное дело, он исполнительно и надежно работал, подключая кабели, подсоединяя жилища к источникам массовой культуры. До чего это должно быть утомительно: просверливать дыры в оконных рамах и огромным пистолетом для скоб закреплять толстый кабель, ползущий по плинтусам и дверным коробкам к той комнате, где жильцы смотрят телевизор. Мужчины носили голубые комбинезоны и рубашки в красную полоску, а на кармане у них были таблички с их именами. Они разъезжали по городу в «Форде-Эконолайне» со стремянкой, закрепленной на крыше. Немалая часть работы проводилась на улице, в холод, дождь и жару. Гектор ежедневно сталкивался с личной жизнью клиентов компании: детьми, собаками, игровыми комнатами, домашними хозяйками, больными – он видел чужую жизнь, с которой он мог сравнивать собственную жизнь. И порой, как рассказала мне Долорес, все казалось безнадежным, потому что ему платили за выполненное задание, а не за время работы, а ему, несомненно, попадались дворы, откуда трудно было добраться до главного кабеля, или клиентов не оказывалось на месте в назначенное время, или они вдруг решали, что не хотят, чтобы им в стене сверлили дырку. И Гектору приходилось просто перечеркивать копию бланка, звонить в диспетчерскую, получать следующий вызов и ехать туда. Вот почему ему приходилось подрабатывать продажей машин, пытаясь навязать отремонтированные руины и астматические развалюхи неосторожным покупателям. Насколько я понимал, эти почти бесплодные усилия не были бы напрасными, если бы каждый день он мог возвращаться к Долорес и Марии. Я знал, что мужчина способен выдержать всевозможные разочарования, если верит, что в этом есть некий смысл. Но для Гектора Салсинеса такого утешения не существовало. Долорес и Мария исчезли. Его отчаяние может только нарастать.

А потом, перелистывая папку, я наткнулся на бланк заявления о приеме на работу, который Гектор заполнил от руки такими же неровными печатными буквами, какие были на адресованных мне записках. В анкете было написано – женат. На бумаге стоял красный штамп «Принят на работу», и к нему был подколот листок сведений о служащем. Он выглядел обычно: адрес, по которому он проживает, полное имя Долорес и дата ее рождения (20.03.65 г.) и другие сведения... Вот только Гектор написал, что у него двое детей. Несколько секунд я недоумевал. Двое? Но так было написано: Гектор Роберто Салсинес, три года, Мария Палома Салсинес, пять месяцев. На три с половиной года старше, Мария младшая сестренка. Была ли Долорес матерью обоих детей? Я немного подумал и понял, что это так: второе имя каждого ребенка было именем родителей Долорес.

Я закрыл папку с личным делом и отодвинулся от стола. Я оцепенел, головная боль пробиралась в мои мысли. За дверью было слышно, как по коридору несется Моррисон. Во всей этой гадкой истории был еще один ребенок. Долорес ловко скрыла этот факт. В этот момент я по-другому оценил настойчивые попытки Гектора вернуть любовь Долорес. Тут существовала какая-то тайна, которой я не знал, и я ощущал себя униженным и глупым, влипшим в мерзкую передрягу. Жизнь всегда не такая, какой представляется. Долорес лгала. Да, она лгала.

Глава двенадцатая

У Моррисона уже было все схвачено. Он уже держал в руках сделку с «Фолкман-Сакурой» – вернее, сжимал ее своими семью пальцами. Она уже была его собственностью, и на хрен любого, кто будет настолько глуп, что попытается отнять ее у него. Я прочел это на его лице, когда утром зашел к нему в кабинет, чтобы напомнить о перехваченных Ди Франческо факсах и о том, что у меня на следующий день назначена встреча с Президентом. Величественно восседая за столом в синем костюме – почти такого же цвета, как военно-морская форма, которую он когда-то носил, – Моррисон наблюдал за мной с равнодушной снисходительностью, словно я был муравьем, карабкавшимся по обрывку бечевки. Я знал, что он думает о заметке, напечатанной этим утром в «Уолл-стрит джорнал», где высказывалось предположение о том, что Корпорация рассматривает возможность создания международного совместного предприятия беспрецедентных масштабов. В качестве возможных претендентов в заметке упоминались «Ф.-С.» и несколько других интернациональных конгломератов, включая некую новую малазийскую группу, которая тайком скупала самые разные виды собственности и, по слухам, имела десять миллиардов наличными. Далее в заметке говорилось, что подобный союз в лучшем случае проблематичен, если принять во внимание различия в корпоративной культуре, ограничения Федеральной комиссии по средствам коммуникации, накладываемые на международное владение американскими средствами массовой информации, и тому подобное. Журналист заявлял, что на самом деле Корпорация нуждается в простом вливании наличных средств либо с помощью нового выпуска акций, что только разгневало бы держателей акций, которые сочли бы это снижением своей доли, либо с помощью прямого денежного вливания от внешнего инвестора. Как и большинство экономических обозревателей, он был прав только наполовину. Но сам факт появления такой заметки в газете означал, что Моррисон приказал одному из пресс-секретарей, занимающихся в Корпорации связями с общественностью, внедрить такую информацию в журналистскую среду.

– Мне кажется, нас должно было бы обеспокоить, – начал я, – что послание Вальдхаузена любовнице противоречит тому, что он сказал Саманте... – Я рассказал ему о присутствии Президента на совещании компьютерщиков. – Я могу только заключить... – Я сказал, что позвонил в группу «Нью Медиа» и что они присылают самолетом новую технологию развлечений вместе с техническим служащим, чтобы я смог ее продемонстрировать Президенту. – Мне кажется, что затраты, которые составят примерно сто тысяч долларов, вполне сопоставимы с возможностью...

Моррисон не слушал. Я замолчал. Он ничего не заметил. Было очевидно, что я не в курсе событий. Никто из переговорщиков не хотел разговаривать со мной уже много дней, а это указывало на то, что переговоры активно продвигаются. Секретарши на нашем этаже, которые знали достаточно, чтобы понимать, что им ничего знать не положено, нервничали. Только я ничего не знал. Я превратился в ничтожество – и они это понимали. Я встал и ушел.

Тем временем информация о сыне Долорес не давала мне покоя, и в те минуты, когда мне не нужно было ни с кем разговаривать, я стоял у окна своего кабинета и размышлял над тем, почему она не сказала мне о сыне. Она рассказала мне о том, что в ранней юности ее изнасиловали, она рассказала мне, какие предметы лежали в тумбочке у ее отца, она призналась, что ей было приятно, когда ее трахали одновременно трое мужчин. Почему она не захотела или не смогла сказать мне, что у нее есть сын? Я снова проверил личное дело, тревожась, не пропустил ли я чего-то очевидного, указавшего бы на то, что этот мальчик не ее сын. Но он родился после свадьбы Долорес и Гектора, что, конечно, не доказывало, что она его мать, и он носил имя ее отца. И в анкете не упоминалось о предыдущих браках. Возможно, мальчик остался с Гектором. Или живет у кого-то из родственников – возможно, у матери Гектора. Я подсчитал, что Гектору-младшему сейчас должно быть шесть лет. Спрашивает ли он, где его мама? Задает ли он отцу вопрос, почему их семья распалась? Подобные вопросы я задавал своему собственному отцу. «Папа, а почему же...» Когда я был маленьким мальчиком, я спросил у отца, почему он и моя мать больше не живут вместе. Отец уставился в пол со стыдом и печальной уверенностью в том, что меня всегда будет терзать мечта о семье. Конечно, Гектору хотелось возродить семью Салсинес, пока такая же мечта не погибла. Я ничуть его в этом не винил и жалел о том, что мой собственный отец не проявил такой настойчивости, когда от него ушла моя мать.

Однако я не был готов задать Долорес вопрос о ее сыне. Этот вопрос крутился у меня на языке этим вечером, когда она играла с Марией, складывала выстиранное белье, расчесывала волосы перед сном, наклоняя голову так, что они падали темной занавесью. Я гадал, как часто она вспоминает о сыне и сколько сил нужно для того, чтобы о нем не упоминать.

На следующий день мне предстояла новая встреча с Президентом. И на этот раз со мной была Мария. Под высоким голубым небом, держась за руки, мы шли к подземке, туда, где она проходила по Манхэттенскму мосту, под которым плыла баржа, вспенивая воды Ист-Ривера. Долорес должна была позже зайти ко мне на работу, мы собирались пойти на ланч. Она надела на Марию новое розовое платье и заколола ее волосы розовыми заколками. Если не считать того, что Мария была совершенно на меня не похожа, нас можно было бы принять за отца и дочь, отправившихся в Музей естественной истории.

Когда мы пришли к зданию Корпорации, я предупредил охранника Фрэнки, что Долорес поднимется ко мне позже. Затем у себя в кабинете я встретился с Чарльзом Кейлсом, техником из «Нью Медиа» – высоким, тихим мужчиной с изрытым угрями лицом. К нашему приходу он уже отладил все оборудование: пару компьютеров размером с чемодан и еще один – размером с большой сундук Он соединил их с помощью кабелей и электрических шнуров, подключив цветной монитор для Марии, стандартную клавиатуру и небольшой дополнительный монитор для себя.

– Вы нас выручите? – спросил я Кейлса. – Если мы запутаемся?

– Конечно. Но все будет хорошо. Она разберется где-то за минуту. У меня три дочери, я знаю.

Я взял Марию за руку, и мы пошли в кабинет Президента. Он сидел за рабочим столом, одетый в потрясающий синий костюм с шерстяным пестрым галстуком, пил чай и читал старый томик Троллопа. Хотел бы я так же хорошо выглядеть, когда мне будет столько же лет.

– Вот и мы.

Президент поднял голову и увидел Марию.

– Ну-ну, – проговорил он, вставая. – Я знал, что вы пойдете на все, мистер Уитмен, но такого не ожидал.

Он наклонился, пожал Марии руку и представился:

– Привет, юная леди.

– Я здесь с Джеком! – объявила Мария, дергая меня за руку и раскачиваясь.

– Это дочь знакомой, – пояснил я.

Президент посмотрел на Марию и улыбнулся.

– Похоже, она очень к вам привязана, – сказал он, словно знал обо мне больше, чем готов был показать.

Мы вернулись обратно ко мне в кабинет. Кейлс придвинул к экрану стул и посадил на него Марию. Я повернулся к Президенту:

– Я ломал голову, как мне убедить вас, что эту сделку необходимо провести. Я приводил вам рациональные аргументы, цифры. Вы и без того их знали. Думаю, Моррисон ждал, что я сдамся. Чтобы показать, что я ничего больше сделать не смогу.

Президент устроился в кресле, заинтригованный новизной происходящего.

– Вы постоянно спорите со мной, – сказал Президент. – Но я больше ничего не стану говорить.

– Ну, как бы то ни было, я хочу еще кое-что... дать, мне кажется, это будет самым точным словом. И вот как я это сделаю. Вы выслушали все, что я вам говорил, и вы спорили с некоторыми из моих утверждений, но вы все-таки слушали. Так что я собираюсь сделать еще одну попытку.

– Надеюсь, вы не станете снова копать мне могилу.

– Нет. Но мне пришло в голову, что вы можете захотеть иметь то, чего вы на самом деле иметь не можете, а это – будущее. Мы все этого хотим. Каково это – иметь возможность пережить будущее прежде, чем оно наступило? – Я повернулся к Марии, которая ничего не понимала. – Здесь у нас девочка с обычными умственными способностями, ей три года и одиннадцать месяцев. Для вас она родилась буквально вчера. Но вполне вероятно, что в 2074 году она еще будет жить.

– Об этом стоит подумать. – Президент встал позади Марии, сцепив руки за спиной. – Надеюсь, к этому времени мы решим проблему государственного долга.

– Мария не очень хорошо знакома с компьютером, как и большинство детей ее возраста. Это значит, что она видела по телевизору, как им пользуются, и все такое. Она не юный Моцарт в области программирования? Она просто обычная девочка. Правда, Мария?

Она потянула меня за руку:

– А можно нам уже поиграть?

– Еще минутка, лапочка. – Я снова обратился к Президенту: – У детей в возрасте Марии координация достаточная, чтобы ездить на трехколесном велосипеде. Она знает алфавит и может считать примерно до тридцати. В будущем одной из важнейших вех в развитии ребенка станет момент, когда он сможет пользоваться компьютером стандартной сложности – каким будет стандарт, я не знаю. Сейчас и здесь это не имеет значения. Но это будет касаться всех слоев населения. Конечно, у детей представителей верхних слоев среднего класса уже имеются компьютеры. Эти дети станут следующим поколением информационной элиты.

– Так что нам предстоит увидеть? – спросил Президент. – Сейчас для детей выпускают всевозможные компьютерные игры, программы, диски и энциклопедии. У моих младших внуков их множество, самых разных.

– Да. Но на рынке нет ничего настолько продвинутого, что вам предстоит увидеть. И то, что вы сейчас увидите, предназначено детям, хотя существуют похожие технологии и для взрослых. Я привел сюда Марию, чтобы показать: ребенок четырех лет способен усвоить основные возможности этой технологии, и тогда...

– И тогда у нас появится новое поколение пользователей. – Президент кивнул, чтобы я поскорее начинал. – Думаю, я смогу понять коммерческие возможности, мистер Уитмен, при условии, что они имеются. Кстати, мы с Биллом Гейтсом это обсуждали.

– Итак, здесь у нас программа голосового синтезирования, анимации и экран с высоким разрешением. Великолепный звук – более или менее все, что сейчас имеется. – Я кивнул Кейлсу, и тот ввел в компьютер пару команд.

– Скажи свое имя в этот вот микрофончик, – сказал Кейлс Марии, указывая на переднюю панель компьютера.

– Меня зовут Мария Салсинес, – проговорила она нежным, веселым голоском.

– Хорошо. Давай еще раз.

– Меня зовут Мария Салсинес.

Кейлс посмотрел на свой экран и нажал несколько клавиш.

– Сколько тебе лет? – спросил компьютер женским голосом.

– Мне три года, а день рождения у меня десятого июня, – ответила Мария.

– Отлично. – Техник кивнул мне. – Мы готовы. Он будет распознавать только ее голос и больше ничего. Никаких команд мышью, никакой клавиатуры – только голосовые команды. Я работал над этим семь лет.

– Как это работает? – спросил Президент.

– Ну, по сути, компьютер нарезает ее слова на временные отрезки по десять миллисекунд. Затем он анализирует частоты каждого отрезка и сопоставляет с базой данных, состоящей из нормальных звуков речи. Кстати, эта технология будет применяться уже через пять лет. Она изменит многое из того, что мы сейчас делаем. – Он нажал кнопку, и экран Марии погас. По нему поплыли какие-то цифры: информация о загрузке программы, данные о памяти и различных драйверах. Затем появился мультипликационный поселок: Англия начала семнадцатого века, так выглядела родина моих предков почти четыреста лет назад. Маленький мальчик в коротких штанишках и шапке прошел по улице, остановился и помахал Марии.

– Привет! – сказал мальчик.

– Привет! – тут же отозвалась Мария.

– Как тебя зовут?

– Мария Салсинес.

– Где ты живешь, Мария?

– Я живу в Бруклине, – радостно ответила она.

– В Бруклине – в Нью-Йорке?

– Да.

– Никогда там не был.

– О!

– Хочешь знать, как меня зовут?

– Да.

– Кристофер. – Он вытащил из заднего кармана молоток. – Я хочу кое-что построить. – Он вытащил коробку с инструментами, в которой что-то гремело. – Мне нужна твоя помощь.

– Зачем? – спросила Мария.

– Потому что ты должна сказать мне, что строить.

Она посмотрела на меня.

– Что угодно, – сказал я Марии. – Скажи ему, что тебе хочется построить.

– Кораблик!

– Ладно, – отозвался Кристофер. – Будет тебе кораблик.

Паренек на экране пошел к бухте. Его башмаки стучали по брусчатке. Он шел по узким улочкам, сворачивая то вправо, то влево. Он прошел мимо лавки сапожника, стены которой были заставлены старомодными башмаками. Сапожник, толстый старикан, выглянул из окна и сказал:

– Привет, Мария.

– Привет. – Она повернулась ко мне. – Мне это нравится.

– Тебе нравятся мои башмаки? – спросил сапожник.

– Да.

– Дотронься до тех, которые тебе больше всего понравились.

Мария нагнулась и дотронулась до старинных башмаков на экране. Усатая мышка в красном колпачке выскочила из ботинка и умчалась. А потом сами башмаки подскочили в воздух и выпрыгнули на мощеную улицу, где несколько секунд танцевали под быструю веселую музыку, после чего полетели обратно на полку сапожника.

– Пошли, Мария, – позвал Кристофер.

Мальчик пришел в бухту. Там, привязанная канатами, качалась яхта.

– Мария, тебе нравится этот кораблик? – спросил Кристофер.

– Нет!

– Почему?

– Я хочу новый кораблик. Большой.

– Какой?

– Океанский.

Кристофер пожал плечами:

– Нет проблем, Мария.

Скрипучий старый галеон начал увеличиваться в длину и высоту, а мачты тем временем стали уменьшаться, и на множащихся палубах выросли трубы. Деревянные доски бортов напряглись и лопнули, упав на палубу аккуратной стопкой.

– Программа совершает переход между образами, а подпрограмма решает, как интегрировать старое изображение в новое, например, что делать с досками, – сказал Кейлс. – У этой программы множество возможностей, так много, что количество сюжетов практически бесконечно. Например, я никогда не видел того, что происходит сейчас.

Кристофер взялся за свою коробку с инструментами и с помощью старых досок от галеона быстро сколотил аккуратный трап, который вел на самую нижнюю палубу океанского лайнера.

– Он тебе нравится, Мария?

– Да.

– Давай посмотрим на план корабля.

Он как по волшебству извлек из кармана большой рулон бумаги, рассмотрел его и повернул. Это была техническая схема корабля, выполненная в трех измерениях. Она стала расти, заполнив весь экран, и каждый участок был аккуратно подписан. Мария подалась вперед и импульсивно дотронулась до машинного отделения. Мгновенно на экране возникло яркое изображение машинного отделения океанского лайнера, где мужчины в морской форме работали у приборной доски. Гигантские турбины громко гудели.

– Это реально, – сказал Президент.

Мария снова дотронулась до экрана, и мы вернулись к схеме корабля. Она прикоснулась к камбузу, и экран мгновенно отобразил длинный сверкающий ряд стальных столов и людей в белых колпаках, везущих громадный котел с супом по блестящему полу. На дальней стене висели половники. Кто-то вез тележку с десертами. Суп плескался в котле. Потом мультипликационный Кристофер высунул голову и сказал:

– Мария, пошли?

И мы вернулись на палубу, где Кристофер вытер лицо носовым платком.

– Я хочу, чтобы на корабле были собаки! – вдруг выпалила Мария.

Изображение на секунду пропало, компьютер под столом зажужжал, и на экране появились цветные фотографии собак примерно двадцати разных пород.

– Этот переход получился не очень гладким, – вмешался Кейлс. – Кристоферу следовало представить собак. Это было слишком резко.

Тем временем Мария выбрала двух собак для своего корабля: маленького пуделя и спаниеля. Они появились на трапе корабля, ухмыляясь по-собачьи и виляя хвостами. Команда матросов и капитан вышли к трапу, чтобы приветствовать их на борту. Капитан посмотрел на часы.

– Мы отплываем через две минуты, – сказал он басовитым добродушным голосом.

– А еще я хочу Микки-Мауса, – сказала Мария.

Кристофер обернулся:

– Ты хочешь Микки-Мауса? Гм...

– Сейчас программа тянет время, – сказал Кейлс. – Она пытается определить, что такое Микки-Маус, чтобы связать слово с изображением. Не знаю, есть ли он у нас: это ведь торговая марка Диснея. Все зависит от того, что именно сканировалось.

– Привет, девочки и мальчики! – сказал Микки-Маус, открыв один из корабельных иллюминаторов со звонким щелчком и высунув голову. – А я здесь с самого начала!

– Здорово! – сказала Мария.

– Значит, при сканировании взяли не только изображение, но и немного звука, – сказал самому себе Кейлс.

– Минута до отплытия! – объявил капитан.

Президент наклонился к Марии:

– Лапочка, спроси мальчика, может ли на корабле оказаться Том Брокоу.

– А кто он такой? – спросила Мария.

– Это дядя из телевизора. Хороший дядя, он мой друг. Том Брокоу.

– Том Брокоу! – закричала в экран Мария.

– Пойдем его поищем, – сказал Кристофер, запрыгивая на палубу и заглядывая за чемоданы.

– Программа тянет время? – спросил Президент у техника.

– Нет, – ответил Кейлс. – Она загружает специальную систему изображений, которая берет обычные картинки и перерабатывает пиксели в видеоряд, чтобы ввести в анимацию, то есть...

– Всем привет! – произнес низкий ласковый голос. На экране появился Том Брокоу, его живое и движущееся изображение. – Мария, насколько я понял, мы отправляемся в путешествие.

– А почему у него развеваются волосы? – спросил Президент. – У него развеваются волосы, а ведь на картинке ветра нет.

Кейлс поморщился, глядя на экран, пытаясь найти ответ:

– Это значит, что, когда сканировали картинку, он находился на улице, вел прямой эфир из России или Китая, или еще откуда-то, и там дул ветер. Программа отобразила развевающиеся волосы, потому что приняла их за часть образа. А больше нигде на картинке ветер не дует, потому что он не введен в программу. Мы еще не доработали некоторые тонкости. Решая какой-то сложный вопрос, мы создаем новые сложности.

– Из того немногого, что я знаю, – начал я, – требования к памяти...

– Да, – гордо прервал он меня, – видео телевизионного качества проматывает тридцать кадров в секунду, а каждый кадр требует до двух мегабайт памяти. Это очень много. Это было одной из сложностей. Но здесь мы используем новые экспериментальные чипы ДОЗУ.

– ДОЗУ?

– Динамическое оперативное запоминающее устройство. Это громадные чипы на двести пятьдесят шесть мегабайт. «Ай-би-эм» и «Тошиба» работают над ДОЗУ на двести пятьдесят шесть мегабайт, но их промышленное производство начнется не раньше 1997 или 1998 года. Если не считать военных разработок США, то здесь мы всех опережаем.

Тем временем у Марии корабль с собаками, Микки-Маусом и Томом Брокоу на борту отплыл. Они с Президентом сидели рядом, а я кивнул Кейлсу, и мы отошли.

– Вы отлично поработали, – сказал я ему.

– Я занимался этим почти всю ночь, устранял мелкие погрешности. Мне пришлось получить с Западного побережья кое-какие дополнительные программы через модем.

– Скоро ли можно наладить промышленное производство?

– Через три года как минимум. Но за три года программа станет еще лучше.

– Стоимость?

– Сегодня это стоило бы... как минимум семь-восемь миллионов долларов.

– А что будет к моменту выпуска?

– Думаю, что за пять лет мы снизим стоимость до десяти – пятнадцати тысяч долларов, – предположил Кейлс. – Потом стоимость чипов упадет и цена станет более приемлемой.

– И на чем все это базируется?

– В конечном счете? – спросил он. – Это чипы. Они стали величайшим изобретением человечества. И я это говорю совершенно серьезно.

Я посмотрел на Президента и Марию. Том Брокоу красил огромный белый корпус корабля большой кистью, и по мере движения кисти на выгнутом борту с его заклепками и иллюминаторами возникала Мона Лиза да Винчи. Потом он нарисовал еще один портрет, на этот раз самого себя читающего новости, и я узнал изображение, это был выпуск новостей недельной давности.

– Тут только отснятый материал, – сказал Кейлс. – Еще четыре месяца назад технология не позволяла передавать его на компьютер с поисковой системой, основанной на диске. Нужна была слишком большая память. Сейчас мы это уже делаем. Такие спецэффекты можно видеть в кино, но каждое изображение планируется заранее, расписывается. Здесь технология реагирует моментально. Здесь нет незаметного меню, некоторые эффекты даже нельзя повторить, наверное... Нельзя просто вернуться туда, где вы находились... То есть мы на самом деле идем здесь впереди всех.

На экране Микки воздвиг леса из канатов и спустился по ним. Вдвоем с Брокоу они закрасили ведущего передачу Брокоу и Мону Лизу движущимся изображением того, как они сами рисуют себя, рисующих себя.

– Это копирующая программа.

– Поразительно, – пробормотал Президент. – Наша коммуникационная компания становится компьютерной компанией.

А потом Кристофер вылил на корпус банку белой краски, и они начали заново: Мария передавала указания Президента. На борту стала появляться схема нью-йоркской подземки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю