Текст книги "Искатель. 1981. Выпуск №6"

Автор книги: Клиффорд Дональд Саймак

Соавторы: Анатолий Ромов,Андрей Дмитрук,Дж. Джейвор,Виктор Пшеничников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Что, тетя Поля?

Он понял: маскироваться теперь уже не имеет смысла.

– Та-ак. – Это она сказала протяжно-утвердительно. – Та-ак. Значит, ты тоже милиционер. Ну и ну!

Крутись не крутись, хитрить бессмысленно.

– А я-то думаю, что это он? Плитку положить, то, се. Милиционер, значит?

– А откуда вы знаете, что он… – Ровнин помедлил, – этот Леша… был милиционером?

– А сам-то ты тоже ведь милиционер?

– Ну милиционер.

– Как это откуда? – Тетя Поля взяла тряпку, провела по столу, отложила. – А что тут не знать? Он же ко мне пришел, и сам, ну это… рисунки мне показал.

– Рисунки?

– Ну да, рисунки.

Лешка показал ей рисунки. Из третьей папки? Вот это номер!

– Какие рисунки?

– Какие! На рисунках этих четыре парня. Нарисованы, значит. Ну, трех-то я даже и не видела. А четвертого…

– Что – четвертого?

Тетя Поля вздохнула.

– Худенький такой, лопоухий. Его я признала. Вроде похож.

– Подождите, подождите, тетя Поля.

Ровнин чувствовал, как все в нем сейчас колотится. Да, он хорошо знал, что это. Это чистый нервный колотун. Причем с ним давно уже такого не было. Ну-ка, Ровнин, успокойся. Ну, Ровнин.

– Подождите, тетя Поля. – Он отвел взгляд, чтобы она не видела, и зажмурился. – Да вы сядьте. Сядьте, пожалуйста.

Кажется, мандраж прошел. Да, как будто бы.

– Расскажите все по порядку. Не торопитесь. С самого начала.

Она нахмурилась.

– Ну прежде всего, когда он к вам пришел?

Молчит. Значит, что-то забыла. Вполне.

– Точную дату хотя бы можете вспомнить? Тетя Поля?

– Точную? Дай бог памяти. Было это… В конце зимы. Да, в конце зимы.

– А когда точно?

– Да недавно совсем, недели три.

Она раздраженно замолчала, будто злясь на то, что не может вспомнить точной даты.

– В конце зимы, значит, в феврале?

– Ну да, в феврале.

– А день?

– День… Ах ты, прямо затмение! Не помню дня. В конце месяца.

– Вспомните, тетя Поля. Пожалуйста.

Тетя Поля с сожалением улыбнулась:

– Может, после Дня Армии… Да, после праздника.

После праздника. Это уже много.

– Праздник двадцать третьего февраля. Значит, двадцать четвертого?

Тетя Поля застыла, вспоминая.

– Может быть. Двадцать четвертого. Или двадцать пятого. Да, так примерно. Нет, двадцать пятого. Я как раз дежурила двадцать пятого. Дежурство заканчивала. – Она с облегчением улыбнулась.

Двадцать пятого. Ну и ну! Лешка приходил к ней в день своей смерти.

– А в котором часу?

– Утром. Да, утром, часов в десять. Все уже в техникум ушли.

– Он пришел к вам, и что дальше?

Тетя Поля покачала головой.

– Дальше? Дальше вошел, значит, он, я и не думала сначала, что милицейский. В курточке такой, сам худенький. Подошел, значит. «Здравствуйте, – говорит, – я из милиции». Ну что ты, Андрюш, смотришь-то так?

– Вы, тетя Поль, подробней.

– А чего подробней, уж куда подробней. Книжку показал. Красненькую. Ну, я книжку эту не стала даже смотреть. Мне это ни к чему.

– А потом?

– Потом он их и достал, эти рисунки. Карандашиком так на бумаге нарисованы. Показывает. Я гляжу, четверо парней. А он, посмотрите, говорит, у вас тут не болтался на входе кто-нибудь похожий на этих?

– Что, именно так и сказал?

– Да, говорит, не болтался ли, говорит. Особенно, говорит, около стеллажа для писем.

Вот это да! Около стеллажа для писем. Это связь.

– Ну а вы?

– А что я? Я же говорю, как раз накануне вроде видела одного, похожего на этого лопоухого.

Ровнин достал из кармана бумажник, порылся в нем, выудил фотокопии Лешкиных рисунков. Выбрал и положил на стол изображение «Маленького». Тетя Поля испытующе посмотрела на Ровнина. Подтянула к себе фотографию.

– Вот те на, и фото даже есть! Ну он это, этот самый, которого Леша мне показывал. Он.

Ай да Лешка! Ай да Лешка молодец? Значит, он ухитрился определить лопоухого. «Маленького». Вот тебе на! «Маленького» засекли. Ну и Лешка! Черт, ну и Лешка!

– Вы что, в самом деле его видели? – Ровнин спрятал фото. Подумал, что проверить лишний раз не помешает.

– Кого?

– Ну, лопоухого?

– Да я же говорю, видела. Накануне, как раз то ли в праздник, то ли за день до праздника. Нет, в праздник.

Ровнин почувствовал, что он сейчас готов закричать: «Лешка! Лешка, ты молодец!»

– Я же своих-то всех знаю. А он, лопоухий-то этот, как раз днем, часа в четыре, входит.

В это время приносят вторую почту.

– Входит. Я его сразу заприметила. Такой вертлявый, щуплый. Только я не поняла, зачем он. Потому что обычно у нас тут, знаешь, молодежь как на мед. Девки ведь, женское-то, считай, общежитие. Да еще праздник.

– Понятно, тетя Поля. А вы что, раньше его никогда не видели?

– Нет, не видела.

Не видела. А может быть, и видела, но не замечала.

– Так что этот лопоухий?

– Ну просто вошел так, я-то вижу, что чужой, но подумала, мало ли чего. Всех, кто к нашим девкам постоянно ходит, я в лицо будто знаю. А этого никогда не видела. А он так, по прихожей, вроде у ящика с письмами покрутился. Покрутился, и вроде ничего.

Вроде ничего. Значит, она не увидела, как он брал письмо.

– Покрутился – и что дальше?

– Ну и назад, на улицу.

– А он из ящика ничего не брал?

Тетя Поля вздохнула. Задумалась. А может быть, он и в самом деле не брал? Может быть, вообще это был не тот лопоухий?

– Ну, тетя Поль?

– Да вот Лешка-то, он ведь тоже про письмо интересовался. Брал ли, говорит, этот лопоухий письмо? Все допытывался.

– Ну так что же все-таки, брал?

Пусто. Прокол. Ясно, что лопоухий, если это был тот лопоухий, письмо брал. И взял он его так, что тетя Поля этого не увидела. Впрочем, взял ли он письмо, теперь уже не так важно. Жаль, конечно, так можно было бы определить букву ячейки. Если, конечно, письмо вообще там лежало. А если лежало, то, верней всего, на нем должна была быть вымышленная фамилия.

– Ну и дальше что?

– А что дальше? Леша этот, он поговорил со мной. Я, конечно, все ему сказала. Ну про этого лопоухого. Как оно все было.

– А он?

– А он говорит: «Спасибо, тетя Поля. Я к вам, – говорит, – еще зайду». Приятный такой парень.

Зайти снова Лешка, конечно, уже не успел. Его убили. Если это было двадцать пятого февраля, то Лешка после этого разговора сразу же поехал вместе с группой ВОХР перевозить выручку торгового центра. Потом была перестрелка. Наверное, именно поэтому он только и успел записать неразборчивое: «Тетя Поля! Пищ. тех! Св?» И все. Значит, Лешка вышел на тетю Полю, но как? Как именно он на нее вышел? Вариантов много. Но прежде всего, да и скорей всего, Лешка мог просто обходить все общежития. В смысле все общежития, в которых есть вот такие открытые для каждого желающего стеллажи для писем. А такие стеллажи есть практически в каждом общежитии. Сколько же этих стеллажей в Южинске? Институты, училища, техникумы, интернаты. Потом есть еще стройобщежития. Но как Лешка вышел именно на эти стеллажи? Ясно, он искал связь. Безусловно, искал связь. Он перебирал все варианты связи, которые трудно контролировать. И пробовал. Может быть, он пробовал что-то еще.

– Ох, Андрюша! – тетя Поля сложила ладони. – Ой! Значит, и ты из милиции? Вы что ж, ищете, что ль, кого? Этих четырех? Которые на рисунках?

– Тетя Поля. – Ровнин улыбнулся. – Ведь плитку-то я вам разве плохо положил?

Она покачала головой, улыбнулась.

– Андрюш, да о чем ты говоришь. Да мне из милиции, не из милиции, лишь бы человек был хороший.

– Я из милиции, И ищем мы этого лопоухого.

– Ну да, я сразу поняла, жулик он. Крутился-то прямо как уж.

– Теперь скажите мне, этот Леша, он предупреждал вас, просил никому об этом не рассказывать? Что вы отворачиваетесь?

Все ясно. Наверняка она кому-то все рассказала – и о Лешке, и о лопоухом. Да, судя по тому, как она сейчас отвернулась, рассказала. Если комендантше и сменщице, это еще ничего. Но ведь те тоже могли кому-то рассказать. Ладно, придется исходить из того, что есть. Только не нужно ее сейчас пугать. Ни в коем случае. И вообще от этой тети Поли теперь зависит довольно много, почти все, она и сама не представляет даже, как много от нее зависит.

– Только вы, тетя Поля, правду мне скажите. Если он просил не говорить, а вы об этом кому-то сказали – ничего страшного в этом нет. Просил?

Тетя Поля повернулась к Ровнину.

– Просил. Откуда же я знаю? Мало ли таких бродяг? Он сказал, Леша-то, что придет, а сам не приходит. Ну я Вале Зуевой, сменщице своей, рассказала. Говорю, вот, мол, жулика на днях видела. У нас тут крутился. Знай поди, кто жулик, а кто нет.

– А про Лешу? Про то, что из милиции приходили, вы тоже Зуевой сказали?

– Сказала. – Тетя Поля нахмурилась. – Милиция, говорю, даже приходила, интересовалась. И Варе сказала, комендантше. Да какое это значение-то имеет? Не скажут они никому, я же их знаю. Они и забыли давно.

– Вот что, тетя Поля. Вы мне вроде бы поесть предлагали. Так вот, как там насчет поесть? Стена, она затрат требует.

– Поесть? Ой! – Тетя Поля приложила руки к груди. – Ой, Андрюш! Ну конечно. У меня же тут и борщ, и вареники, и огурчики маринованные…

Пока она возилась с духовкой, раскладывала на противне пирожки, Ровнин попробовал прикинуть, что и как будет происходить дальше. Прежде всего надо решить, далеко ли выплыла информация о Лешкином появлении и его разговоре с тетей Полей. Конечно, для комендантши и сменщицы сообщение тети Поли не бог весть какая байка. Но только при условии, что обе, и Зуева и комендантша, чисты. Допустим, что они чисты и что лопоухий не мог к ним относиться никаким боком. Тогда остается одно: принять на веру, что волны от Лешкиного появления никуда не распространились. Ну принял. Значит, южинцы, в смысле Южинское УВД, ничего пока не знают о Лешкином появлении в общежитии. Ну да, ведь им, как и всем, был неясен истинный смысл этой Лешкиной записи. Что ж, в первую очередь он должен сказать об этом Семенцову. Но что именно? Хорошо, сегодня он заедет к Семенцову и все расскажет. Что Евстифеев был двадцать пятого февраля в общежитии и зацепил связь. Или захотел зацепить. Должна же быть у налетчиков связь с Госбанком. Ну естественно, если у них в самом деле есть там свой человек. Правда, ориентировка по почти вымышленным портретам, конечно, не ориентировка. Кто был, как взял, что взял? Письмо от своего человека в банке? А может быть, все это туфта. В некоем общежитии у неких стеллажей болтался некий лопоухий? Что это значит?

Значит. Это значит. Значит, потому что он, Ровнин, знает Лешку Евстифеева как самого себя. В поисках скрытой связи Лешка мог перепахать весь город. Да что там город, дай Лешке волю, он бы не по рисункам, а по воздуху, по запаху раскрутил бы всю группу. Да он ее и раскрутил – почти, если бы его не убили.

– Тетя Поля. Я… хотел с вами поговорить.

– Ну? – Кажется, она поняла его взгляд. – Слушаю.

Как будто она его поняла. А раз поняла, то, хочет он того или нет, у него не остается ничего другого, как полностью довериться ей. Полностью, до конца, иначе ничего не получится.

– Тетя Поля, вы не представляете, как важно нам найти этого лопоухого. Понимаете – как важно.

Тетя Поля опустила глаза, провела ладонью по столу. Сказала:

– Я слушаю, Андрюш.

Судя по всему, она прониклась. Прониклась как будто бы.

– Что же он… – Она подняла глаза. – Такого натворил?

Сказать, что он убил Лешку? Нет, не нужно будить сейчас ее воображение. Ни к чему.

– Зло натворил. Много зла.

Он должен довериться. До конца. Полностью. Иначе все будет впустую.

– Ну вот, тетя Поля. Это преступник. Опасный преступник. А мы – мы с вами вдвоем, понимаете, мы попробуем его поймать.

– Это как же это поймать-то?

Если бы он знал как. Если бы.

– Во-первых, вам, тетя Поля, надо молчать. Никому уже теперь не говорить о нашем разговоре. А во-вторых, думаю я вот что. Он еще раз придет. Как будто бы в этом стеллаже он письма брал. Ну вот мы с вами и должны не спугнуть теперь этого лопоухого. Делать вам самой пока ничего не надо. А когда надо будет, я скажу. Главное же сейчас – молчать. А если лопоухий этот еще раз придет за письмом – тут мы его и накроем.

– А он придет?

– Не знаю. Но думаю, что придет.

Сам Ровнин, конечно, понимал, что все это не так. Гарантий, что лопоухий придет снова, – два процента. А если он все понимает верно, то таких, как эта группа, может спугнуть все, что угодно. Даже легкое облачко.

Вечером Ровнин встретился с Семенцовым и передал ему все, что узнал. Они решили: Ровнин должен контролировать стеллаж без подстраховки.

Мимо проходили девушки. Кое-кто из них перепрыгивал через ступеньки, кто-то сбегал, некоторые шли с достоинством, но все спешили, потому что до занятий оставалось пятнадцать минут. Значит, так будет каждое утро. Ровнин сидел за столом рядом с тетей Валей и запоминал, потому что чем раньше он будет знать каждую из живущих в общежитии в лицо, тем лучше. Из тридцати шести комнат одна дежурная, четыре мужские, в остальных живут девушки. Некоторых он уже знал. Вот тихо прошмыгнула мимо беленькая, с косичками, в перешитом школьном платье – Еремеева Галя, четвертая комната. Старый знакомый, тонкошеий парень в кедах и очках – Сабуров Борис, тридцать первая комната. Этих двух девиц в белых свитерах в обтяжку он пока не знает, но заметил, что они ходят все время вдвоем. Вот язвительная белочка из пятнадцатой комнаты, Лена Клюева. Дальше, с челочкой, в потертых джинсах – Бекаревич Юля, вторая комната. Глаза торчком, вся вразлет, пробежала вприпрыжку—Макарова Наташа, шестая. Битюг в замшевом пиджаке, со следами угрей на лице – Бондарев Алексей, тридцатая. Спортивная блондинка, та самая – Купреенко Оля, шестнадцатая. Эту не знает. Кульчицкая Эля, такая из себя вся кошечка, идти на занятия ей жутко неохота, не проснулась еще, идет и смотрит под ноги – десятая комната. Ему пока нужно только одно: поймать момент, когда в одну из ячеек ляжет письмо. Только после того, как в ячейку ляжет письмо с несуществующей фамилией, начнется действительно полный серьез. Письмо с фамилией, не значащейся в списках общежития. Пока же все остается зыбким и неясным. Но ведь выбора у него нет, и он должен верить в то, Чего, может быть, и не существует. К тому же постоянно мучил вопрос: зачем этот лопоухий появляется у стеллажа? Затем, чтобы взять оттуда письмо, отвечал он себе. Допустим. Допустим, напишу я в общежитие на любую фамилию, скажем, Тютькину. Ну а если под этой фамилией в общежитии никого нет? Письмо ведь никто не тронет, пока я сам его не возьму. Вроде бы все ложилось как надо, и в то же время было зыбко. Зыбко, а что делать?

Сидя за столом рядом с тетей Валей и делая вид, что проверяет инвентарные списки, Ровнин прикидывал различные варианты. Почту в общежитие приносят два раза: утром и днем. От девяти до десяти и от двух до четырех. А запирают общежитие в одиннадцать вечера. Значит, он должен каким-то образом незаметно каждый раз после прихода почты проверять ячейки. Проверять, только и всего. Но как? Делать это надо нежнейшим образом. Так тихо, чтобы дойти до идеала. Но как? Допустим, с первой почтой он может что-то сделать. А со второй? Единственное утешение – до тех пор, пока в ячейке не будет письма, никто из банды в общежитии не покажется. Светиться лишний раз им незачем. Но все-таки как проверять вторую почту? Когда самый наплыв и все толкутся у стеллажа. Надо что-то придумать. Придумать.

Тишина. Кажется, все ушли. Да, если лопоухий и появится, то вряд ли он это сделает утром. Потому что утром и в будни прихожая пуста и он будет на виду. «Маленький» может возникнуть скорее всего днем, часа в четыре, когда в прихожей самая толкучка. Впрочем, это может быть и не «Маленький», а кто-то еще. Скажем, «Рыжий» или «Длинный». Хорошо, утром, допустим, он будет просматривать ячейки сам. А днем?

Решение, как проверять дневную почту, возникло, когда после занятий в дежурку вошла Ганна. Скорее даже не вошла, а вплыла. Вплыла и, увидев Андрея, остановилась.

– Андрей, извини, пожалуйста, я к тебе.

Ее лицо при этом было неподвижно, между тем как глаза не знали, на чем остановиться. Такие, подумал он, именно такие девушки просто созданы быть старостами общежитий. Именно про таких, статных, темноглазых, тяжеловатых, говорят скучным дежурным голосом: «Вы знаете, она такая красавица». Вот именно, такая красавица.

– Я слушаю, Ганна.

– Андрей, ты уж меня, пожалуйста, извини, – ее большие, светло-карие зрачки уставились ему в переносицу, – и насчет инвентарного списка.

Ну да, подумал ой, про такие глаза ведь говорят «коровьи». Вот именно, коровьи. А впрочем, может, он зря напал на нее.

Все раскритиковал: и фигура тяжеловатая, и глаза коровьи. Нормальные глаза. Не коровьи, просто неподвижные.

В общем, вполне она даже ничего девушка. Правда, уж больно аккуратна и до ужаса серьезна. Ну и что? И фигурка, между прочим, у нее очень даже ничего. Только кажется тяжелой.

– Так что насчет инвентарного списка?

– Тебе ведь нужно обходить все комнаты. Ну а там… – она отвела взгляд, – ну ты понимаешь. У нас же почти все девушки. Так вот, если тебе трудно и если ты не возражаешь, все женские комнаты могу обойти я.

Все женские комнаты может обойти она. А ведь это удача, подумал Ровнин. Просто даже везуха дикая, он же хорош. Ну и сотрудник – не додул и не просек. Да ведь эта девушка самой природой создана для того, чтобы помочь ему.

– Не возражаю. – Он стукнул ладонью по столу. Кажется, все складывается. Ведь это последнее, чего ему не хватало. – Ганочка, золотце, ты даже не представляешь, какую услугу мне оказываешь. Ганочка, да я, я просто не знаю даже, как мне тебя благодарить. На колени встать?

– Ну что ты, Андрей?

– Встать или нет?

Покраснела. Чуть-чуть. Легкий румянец. И тут же нахмурилась. Вот оно, решение. Именно такая девушка не продаст. Никогда не продаст. Да такую девушку, ее хоть сейчас просто на выставку. Однако надо серьезней. Потому что говорить об этом – не лясы точить.

– Послушай, Ганна, ты сама-то откуда родом?

– Я? – Она растерянно моргнула.

– Понимаешь, Ганна, то, что я хочу тебе сейчас сказать, очень серьезно.

– Серьезно?

Она посмотрела в упор. Ну конечно. Она пока не понимает, что он хочет ей сказать. Но это не так уж и важно.

– Ты где живешь? Дом твой где?

– Дом? В Желтянском районе. Под Южинском.

– Понятно. Там у тебя что, родители? Братья, сестры?

– Родители, братишка и сестренка. Младшие.

Теперь уже она настроилась: без всякого сомнения настроилась.

– Ты комсомолка?

– Конечно.

– Ганна, знаешь что, сядь. Ты ведь никуда не спешишь?

– А что случилось-то? – Она села. – Я член бюро.

Просто удача. Такая девушка действительно удача. Чистая, как слеза. Ах ты, моя ласточка, – она член бюро. Надо только все правильно ей изложить. Правильно, без пережима.

– Ганна, ты встречала когда-нибудь в нашем почтовом стеллаже письмо или открытку с незнакомой тебе фамилией?

– Что?

– Я говорю, ты встречала когда-нибудь в нашем стеллаже конверт или открытку с незнакомой фамилией?

– С незнакомой фамилией?

– Ты ведь всех в общежитии знаешь по фамилии?

– Всех. – Она смотрела на него уже с тревогой. – Да что случилось-то, Андрей, ты можешь мне объяснить?

– Ну, ну, Ганочка, не смотри на меня так. Абсолютно ничего не случилось. Все хорошо. Просто, понимаешь, кто-то балуется с нашим стеллажом для писем.

– Балуется? Со стеллажом для писем?

– Понимаешь, у милиции возникло подозрение, что кто-то использует наш почтовый стеллаж для скрытых передач.

Сейчас лучше всего помолчать, дать ей почувствовать и осознать новость. Она повернулась к нему. Дернула плечами, будто отмахиваясь.

– Скрытых передач? Глупость какая-то. Каких скрытых передач?

– Во-первых, Ганочка, это совсем не глупость. А во-вторых, и это самое важное, ты должна запомнить: о нашем разговоре никто не должен знать. Это очень важно. Никто.

Она надменно поджала губы. Нахмурилась.

– Ну, само собой, Андрей. Ты мог бы мне этого и не говорить.

«Само собой. Ты мог бы мне этого и не говорить». Золотая девушка. Просто золотая девушка. Она опять посмотрела ему в переносицу.

– Так что? Что вообще тебе нужно?

– Умница, Ганочка. Умница, что поняла. А нужно мне совсем немного. Во-первых, как я уже говорил, никто не должен знать о нашем разговоре. Это первое. Второе. Каждый день, утром и вечером, мы с тобой должны проверять свежую почту. Понимаешь? Проверять, чтобы выяснить, не появилось ли в одной из ячеек нужного нам письма. Понимаешь? С незнакомой фамилией. Понимаешь?

– Понимаю.

– Объясню, почему я сказал «мы с тобой». Те, кто использует стеллаж, не должны знать или даже просто подозревать, что этот почтовый ящик под наблюдением и что мы с тобой будем его проверять. Значит, всю эту проверку нам нужно делать очень незаметно. Крайне незаметно. Ты поняла?

– Да, конечно.

Кажется, накачивать ее больше не нужно. А вообще – вообще она вполне даже ничего девушка. Вполне ничего.

– Отлично. Значит, по утрам ячейки могу проверять я. Прихожая в это время пуста. А вот дневную почту – другое дело. Как раз все приходят с занятий, толкучка. Ну и, если я начну копаться во всех ячейках, сама понимаешь. Все это увидят.

Ровнин услышал шум шагов. Он успел только переглянуться с Ганной, как дверь открылась и вошла Варвара Аркадьевна.

– Ну что, обвыкаем? – улыбаясь, спросила комендантша.

– Обвыкаем, Варвара Аркадьевна. Вот уточняем со старостой общежития инвентарный список.

– Я смотрю, ты скоро прямо меня заменишь. – Комендантша сняла халат и надела плащ. – Я в учебный корпус, Андрюш. Если кто спросит, я там.

– Хорошо, Варвара Аркадьевна.

Комендантша ушла.

– А что, если я такое письмо увижу? – спросила Ганна. – Что тогда делать?

– Очень важно, что тебе в этот момент делать. Поясню. Когда будут приносить дневную почту, я всегда буду находиться тут же. За столом или в дежурке. Каждый день, ты поняла?

– Что, и в воскресенье?

– И в воскресенье, даже особенно в воскресенье. Потому что в этот день здесь самая толкучка. Поэтому в воскресенье тебе придется проверять и утреннюю почту, чтобы опять же на меня не обратили внимания. Ты поняла? В воскресенье и утреннюю. Как, не трудно тебе это будет?

– Не трудно.

Он оценил ее взгляд. Да, его выбор оказался точен. Такая не проговорится.

– Значит, Ганочка, если такое письмо появится и я в это время буду сидеть у входа за столом, та подойдешь и чуть тронешь телефон. Аппарат на столе. И все. Тронешь телефонный аппарат и можешь заниматься своими делами. В остальном разберусь я.

– Так. А если ты будешь в дежурке?

Она все поняла. И прежде всего поняла разницу между «за столом» и «в дежурке».

– Умница. Значит, если я окажусь в это время в дежурке, подойди к столу и незаметно позвони, коротко, четыре раза. Знаешь, где кнопка?

– Знаю. И все?

– И помни, Ганочка, хорошо помни, проверять ячейки каждый раз надо незаметно. Очень незаметно. Лучше, чтобы в это время никого не было рядом. А если кто-то стоит, делай вид, что ищешь письмо для себя. На всякий случай я дам тебе свой домашний телефон. Но помни, звонить по нему можно только в самом крайнем случае. Ну, допустим, неожиданно принесли почту поздно, когда я уже ушел. Или меня нет, а ты вдруг заметила в ячейке письмо с незнакомой фамилией. Тогда сразу звони мне. Ясно?

– Да.

Теперь каждый его день начинался и кончался одинаково. Он вставал в полшестого, делал зарядку, принимал душ, варил геркулес и крепкий чай и, наскоро позавтракав, ехал в общежитие. Дорога занимала полчаса; обычно он входил в прихожую ровно в половине восьмого. Первое, что он делал, – незаметно оглядывал стеллаж, затем садился за стол у входа. Теперь он уже знал в лицо и помнил имя и фамилию каждого проходящего – до последнего человека. Всех девушек, которых было сто двадцать три, и шестнадцать парней. Его тоже все знали. В начале десятого почтальонша, которую звали Лизой, хотя ей было далеко за сорок, приносила первую почту. Лиза, полная, колченогая, с хмурым, неподвижно-недовольным лицом, войдя в прихожую, обычно кивала Ровнину – быстро, наспех, будто стараясь скорей отделаться от ненужной обязанности. Сначала она отдавала ему все газеты, потом шла к стеллажу. Письма Лиза раскладывала умело и ловко. Она вынимала их веером, держа между пальцами так, чтобы были видны фамилии. Всмотревшись, поднимала руки и точными скупыми движениями сверху вниз распределяла конверты по ячейкам.

Когда Лиза уходила, Ровнин по ее движениям уже примерно знал, сколько и в какие ячейки пришло писем. Он подходил к стеллажу и просматривал все, что поступило; постепенно он научился проверять ячейки за десять-пятнадцать секунд. Там, где лежали одно-два письма, хватало взгляда; там же, где писем было больше, – легкого движения руки.

Потом наступала протяженность – протяженность дня, который надо было чем-то заполнить. До начала четвертого – появления почтальонши и конца занятий – общежитие оставалось почти пустым, и он должен был найти себе какую-то работу или занятие, желательно – находясь при этом недалеко от входа. В первые дни работа еще была: Ровнин вычистил, замазал и заштукатурил все щели, вставил стекла, навел полный инвентарный порядок в кладовках, переписал все до одного списки. Все это было сделано довольно скоро; потом уже ему оставалось находить и придумывать занятия самому. Обычно он просто сидел за столом или в дежурке, выслушивая новости от тети Поли, тети Вали или комендантши. Теперь он знал буквально все о дочерях и внуках тети Поли, знал об одинокой жизни тети Вали, знал, что главная забота и смысл жизни Варвары Аркадьевны – удержать собственного мужа, который хочет ее бросить и которого она любит. С комендантшей ему приходилось говорить особенно часто: она считала Ровнина человеком, хорошо знающим жизнь, и уже несколько раз спрашивала совета, как ей быть с мужем. Если ж никого не было, то после первой почты Ровнин просто сидел один и просматривал газеты. В два часа, к обеду, дежурная обычно заканчивала варить на кухне суп и жарить котлеты. После обеда было легче; в три кончались занятия, приходила вторая почта. После четырех до самого вечера прихожая уже не пустовала. Кто-то вредил и выходил, кто-то кого-то ждал; иногда здесь просто стояли и разговаривали – свои и те, кто ждал девушек, как их называла тетя Валя, «пришлые». В воскресенье прихожая оживала с утра до вечера и именно за счет пришлых, которые иногда приходили с двенадцати. Обычно это были парни лет двадцати – двадцати двух. Они или вызывали кого-то, или оставляли дежурной документы и проходили к знакомым, или просто стояли в прихожей и ждали. Ровнин постепенно пригляделся к ним и в основном знал всех в лицо. Однако он понимал, что искать лопоухого среди пришлых впустую. «Маленький» (или кто-то еще) может появиться здесь только один раз, чтобы взять письмо и уйти. Торчать здесь, изображать любовь и мозолить всем глаза ему ни к чему.

Ровнин уже лег спать, когда раздался резкий звонок телефона. Не поворачиваясь, он нащупал в темноте трубку.

– Алло, вас слушают.

Трубка молчала. Он посмотрел на часы – половина одиннадцатого. За время работы сотрудником ГУУР Ровнину много раз приходилось жить в гостиничных номерах и чужих квартирах, и почти в каждом номере и в каждой квартире раздавались вот такие звонки, без ответа. Ровнин знал, что эти безымянные, неизвестно как возникающие звонки почти неизбежная участь любого места, где есть телефон. И вот сейчас такой звонок впервые раздался здесь, в квартире на Средне-Садовой. Мембрана тихо, едва слышно шипела. По звуку фона Ровнин понял, что неисправность линии или аппарата здесь ни при чем. В трубку просто молчали. Значит, кто-то или шутит, или очень хотел бы услышать его голос. А может быть, ни то и ни другое.

– Алло, вас слушают.

Мембрана по-прежнему молчала – с тем же фоном.

– Вас слушают, – повторил он. – Я слушаю вас.

Никто и на этот раз не ответил. Ровнин положил трубку.

Потом такие же точно звонки раздавались еще несколько раз. Постепенно Ровнин привык к ним. Звонили всегда по вечерам, в самое разное время: в восемь, в десять. Один раз даже в двенадцать.

В свободное время по вечерам Ровнин обычно читал или смотрел телевизор. Если же программа была скучной, а читать не хотелось, он разворачивал на полу и изучал карту города. Карту, а также указатели и путеводители он подготовил заранее, еще в Москве. Карта была крупномасштабной, с подробно выделенными микрорайонами, пригородами и маршрутами транспорта. Эту карту Ровнин постепенно выучил, как таблицу умножения. Он прорабатывал город район за районом, методично, неторопливо, по частям, с карандашом в руках, запоминая и повторяя названия. Сначала он добился того, что вся карта стала ему ясна и понятна. Потом, вспоминая Лешку и то, что он наверняка точно так же изучал эту самую карту. Ровнин стал наносить на нее, сверяясь со спецуказателями, справочниками и путеводителями, все, что могло как-то пригодиться: районные банки, сберкассы, торговые точки, заводы, фабрики, стоянки такси, бензозаправочные колонки, вокзалы, аэропорты, пристани, крупные гостиницы и рестораны. Закончив с этим, занялся объектами помельче: отметил кафе, бары, санатории, дома отдыха, пляжи, базы проката лодок и морских велосипедов. За месяц, не выходя из своей квартиры, он узнал о Южинске все, что можно было узнать о городе, и теперь с закрытыми глазами представлял себе все коммуникации, извивы улиц, выезды за город и пригороды до последнего прогулочного портопункта и остановки электрички.

Так прошли март и половина апреля. Дни проходили без изменений. Не появлялось ни письма с незнакомой фамилией, ни лопоухого, ни просто намека на что-то похожее. В общем, Ровнин знал, что даже если у него есть шанс, слабый шанс, то и в этом случае ожидание может продлиться очень долго. Он подготовил себя к этому и ждал. Знал он и другое – что такое ожидание и есть самая нуднятина и нервотрепка, самая трудная часть работы, по крайней мере, для него. Вот это ровное, на выдохе, спокойное ожидание, ожидание на слабый шанс, почти, бессмысленное и тем не менее, несмотря, на полную неопределенность, серьезное. Вот в чем была особенность такого ожидания. Каждый день в четыре часа, а по воскресеньям утром и днем он видел, как Ганна проверяет письма. Сначала она делала это довольно топорно, так, что он морщился. Особенно в первые дни – она буквально клевала каждую ячейку, поминутно оглядываясь, а когда кто-то подходил, замирала так, что понять, что она проверяет ячейки, смог бы и младенец. В конце концов Ровнин однажды не выдержал, позвал Ганну в дежурку и сделал ей серьезный втык.

– Ганочка, я же просил тебя, чтобы ты делала это незаметно. Не перебивай меня. Я ведь просил тебя: это надо делать очень незаметно, не акцентируя. А ты? Да не замирай ты над каждой ячейкой. Пробеги глазами, и все. Не таись. Ты же как курица клюешь. У тебя что, с памятью плохо?