Текст книги "Мученик"

Автор книги: Клементс Рори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 16

В библиотеке особняка Уолсингема на Ситинг-лейн за длинным столом сидели четверо мужчин. Долгая и изнурительная болезнь господина секретаря наконец отступила, и он прибыл в Лондон из своей загородной резиденции Барн-Элмс, где находился последние несколько недель.

– Полагаю, что после казни королевы Шотландии у господина секретаря упал груз с п-п-п-плечей, – прошептал на ухо Джону Шекспиру Артур Грегори, помощник министра, когда они ждали появления Уолсингема. – Недомогание оказалось весьма кстати.

– Зато милорду Берли повезло меньше, – произнес услышавший их Френсис Миллс, еще один из помощников Уолсингема. – Мне говорили, что королева просто в упор его не замечает. Он скулит и хнычет, словно щенок, прося, чтобы его допустили к ней, но она игнорирует его и не читает его посланий. Он и не думал, что с ним такое может случиться.

Шекспир молчал, как и четвертый присутствующий, Томас Фелиппес. Все они прибыли по срочному вызову и теперь ожидали приема у Уолсингема. Все знали, что королева пребывает в сильнейшем гневе из-за смерти Марии Стюарт. Она винит в этом кого угодно, кроме себя, так, словно не она подписала смертный приговор. Уильям Дэвисон, один из двух ее министров, который и передал к исполнению подписанный приказ Тайному совету, теперь сидел в Тауэре, и ему грозила виселица. А что до лорда-казначея, Берли, то с ним королева, казалось, уже никогда не заговорит. Из старших членов Тайного совета только Уолсингему удалось избежать ее гнева, потому что он был болен в то время, когда приговор был приведен в исполнение.

– И, тем не менее, именно Уолсингем стоит за всем содеянным, – со смехом произнес Миллс. – Все началось благодаря его интригам. Сеньор Макиавелли мог бы им гордиться.

Комната снова погрузилась в тишину. Напряжение казалось почти осязаемым. Каждый из присутствующих за столом находился под спудом обязанностей, возложенных на него в те тяжелые дни, ибо все они были в самом сердце тайной операции, затеянной Уолсингемом.

Миллс был высоким и стройным мужчиной средних лет с маленькими острыми глазками и короткой белой бородой. Ровня Шекспиру по рангу, он, в отличие от Джона, был менее деятелен. Его талант заключался в умении вести допрос, особенно засланных из Европы и пойманных его службой священников.

У Грегори были каштановые волосы и розоватый оттенок кожи и глаз. Он говорил медленно и взвешенно, иногда заикаясь. К Уолсингему он попал благодаря своей замечательной способности обнаруживать невидимые записи на предположительно пустой бумаге, а также вскрывать запечатанные письма так, что было невозможно догадаться, что корреспонденцию просматривали. Это позволило Уолсингему читать письма, которые получали и отсылали во французском посольстве, через которое передавалась личная корреспонденция Марии Стюарт.

Фелиппес во многих смыслах был самым важным членом их группы. Знаток как минимум шести языков, он был невысоким и физически непривлекательным мужчиной. На его носу красовались толстые очки, а его тонкие желтоватые волосы обрамляли нездорового цвета изъеденное оспой лицо. Но, несмотря на отталкивающую внешность, его ум поражал работоспособностью. Фелиппес был специалистом по шифрам, именно он взломал испанские коды и расшифровал переписку между Марией, королевой Шотландии, и бабингтонскими заговорщиками. Фелиппеса ничего кроме его работы не интересовало. Он мог часами и днями изучать новый шифр, анализируя частоту символов, чтобы обнаружить то, что на самом деле является «нулями» – бессмысленными добавлениями, используемыми для обмана шифровальщиков, – а что наиболее распространенными словами и буквами, которыми пользуются участники переписки. Ни один шифр не мог ускользнуть от алхимии его необычного ума. У Фелиппеса был и еще один талант: он мог подделать любой почерк. А его способность и помогла Уолсингему узнать имена соучастников заговора Энтони Бабингтона. Фелиппес подделал почерк Марии Стюарт и в письме попросил Бабингтона назвать имена. Результатом стала кровавая расправа в Тайберне над Бабингтоном и тринадцатью другими молодыми людьми на глазах у ликующей толпы.

Открылась дверь. Уолсингем немного постоял, оглядывая собравшихся чиновников, затем нетвердой походкой подошел к столу. Он был бледен, и Шекспир подумал, что Уолсингему еще хуже, чем в тот день, когда он посещал его в Барн-Элмсе. Господин секретарь и в лучшие времена почти не улыбался, но теперь его лицо казалось неподвижным и вытянутым. Взгляд его темных глаз был устремлен вперед. Он сел на свое место во главе стола. Сплетни его не интересовали.

– Я собрал вас здесь по поводу, который касается будущего нашей королевы и английского королевства. – Он достал и продемонстрировал письмо. – Господин Фелиппес уже знает содержание этого послания. В нем заключено мощное и бесспорное свидетельство того, что этим летом испанский флот выступает с походом на Англию. По нашей информации в Сантандере в полной готовности стоят шестнадцать новых галер водоизмещением более ста тонн. Еще четырнадцать галер того же водоизмещения находятся в Гибралтарском проливе. В Ларедо стоят восемь новых патаче, я полагаю это то, что мы называем пинасами, и шесть галеонов водоизмещением триста тонн и четыре водоизмещением двести тонн в Сан-Себастьяне. В Билбао – еще шесть патаче, в Фигерасе – четыре новых барков водоизмещением сто тонн. Будут построены еще суда на реке у Фуэнтеррабиа. В устье неподалеку от Севильи стоят восемь больших галеонов водоизмещением триста тонн и четыре патаче. Джентльмены, подсчитайте и добавьте к сумме еще около двухсот кораблей, уже имеющихся в распоряжении испанцев: каракки, галеоны, галеасы, галеры, огромные халки, пинасы, вооруженные купеческие суда. Не хочу утомлять вас морскими терминами, но картина очевидна. Филипп собрал самый мощный флот, какого еще не видел свет, с одним простым намерением: вторгнуться в Англию и погубить Ее величество.

В комнате по-прежнему было тихо. Никто не смел усомниться в этих цифрах. Все присутствующие знали, что Уолсингем раскинул свою сеть по всей Европе и Малой Азии. Только в самой Испании у него по крайней мере четыре постоянные шпионские базы. К тому же Уолсингем был не из любителей преувеличить и поднимать панику; если он обеспокоен, то и им следует обеспокоиться.

– Это означает, что мы должны отправить Дрейка в плавание, дабы как можно скорее потопить испанский флот. Мы должны оттянуть вторжение Филиппа до тех пор, пока не укрепим наш собственный флот и береговую оборону. – Он многозначительно посмотрел на Шекспира. – Полагаю, я ясно выразился.

Шекспир кивнул.

– Да, господин секретарь.

– Итак, самое главное – безопасность Дрейка, недостаточно просто защитить его, хотя я уверен, что господин Купер выполнит свою работу самым искусным образом. Всем вам известно, что Мендоза послал наемника, чтобы убить сэра Френсиса. Необходимо выследить его и уничтожить, как бешеную лисицу, прежде чем он успеет причинить вред. Он не должен даже приблизиться к вице-адмиралу. Сообщников, если таковые у него есть, также придется обезвредить.

Шекспир пригладил рукой волосы. Сказать легко, господин секретарь, первое, что пришло ему на ум. Сказать легко, сложнее сделать. Лондон наводнен слухами и интригами, но засланный убийца-одиночка, о связях которого ничего не известно, был самым страшным ночным кошмаром тайного агента.

– Я знаю, о чем вы думаете, господин Шекспир, если у вас остаются сомнения в серьезности природы угрозы, с которой мы столкнулись, тогда послушайте еще доводы. – Уолсингем обратился к человеку, сидевшему слева от Шекспира. – Господин Миллс, теперь ваш отчет о голландской связи.

Все взоры устремились на Миллса. Он поклонился, словно актер, выходящий на авансцену, затем прочистил горло.

– Для этого, – начал он, – нам придется перенестись почти на три года назад, в день десятого июля 1584 года, когда в Делфте был убит Вильгельм Молчаливый, принц Оранский. Его смерть стала самым возмутительным деянием политического применения силы. Его тремя выстрелами из пистолета убил католик по имени Бальтазар Жерар, состоявший на службе у Филиппа Испанского. Жерара схватили почти немедленно и казнили так жестоко, что повешение, волочение и четвертование покажутся вам приятной утренней прогулкой. Его мучения длились четыре дня. Его вздернули на дыбе, подвесили за руки, связанные за спиной. Его пороли до тех пор, пока его тело не превратилось в сплошную рану. В его раны втирали соль. Его руки привязали к ногам и оставили так на ночь. После его снова вздернули на дыбе, привязав к ногам вес равный двум хандредвейтам, [42]42
  Английский центнер, равен 112 фунтам, или 50,8 кг.


[Закрыть]а может и больше, так что руки были выдернуты из суставов. Его жгли каленым железом, обливали алкоголем одежду, так чтобы она прилипала к ранам. Щипцами ему отрывали куски плоти, поливали кипящим жиром. Его правую руку – руку, которая совершила выстрел, – выжгли до основания каленым железом. В довершении ему выпустили кишки, вырезали сердце, четвертовали и обезглавили, что было для него долгожданным концом страданий. Эти мучения продолжались четыре дня, господа, четыре дня.

Миллс сделала паузу, чтобы дать слушателям время осознать страшное описание наказания Бальтазара Жерара, затем продолжил:

– Вы, вероятно, решите, что он понес заслуженную кару за подобное гнусное преступление, и я согласился бы с вами. Но представьте состояние разума этого несчастного. Странно, но Бальтазар Жерар был по-своему храбр, он не кричал и не молил о пощаде. Власти Делфта сообщили нам, что, даже в самой страшной агонии, он был спокоен и не проронил ни звука. Однако временами он начинал бредить, говорил словно во сне. Он был без сознания, но его слова, возможно, являются ключевыми для нашего расследования. Он несколько раз повторял: «Мы уничтожили Галиафа, хвала Господу. О, друг мой, мы уничтожили Голиафа из Гефа». – Миллс замолчал и отпил из кружки эля. – Считалось, что Жерар действовал в одиночку, но теперь я с уверенностью заявляю, что у него был сообщник. Представители гражданского народного ополчения Делфта не исключают, что существовал второй убийца, видимо, оставшийся незамеченным в общей суматохе. Неужели все три пули были пущены из одного пистолета с колесцовым замком? Почему Жерар говорил «мы уничтожили Голиафа»? Почему не «я уничтожил Голиафа»?

Неожиданно раздался одновременно властный и ломкий голос Уолсингема.

– Но здесь мы бессильны. Если и существовал второй убийца, а я прихожу к мнению, что так оно, возможно, и было, то чем это может нам помочь? Как мы узнаем, кто он? И почему я должен думать, что он и есть тот самый человек, которого Мендоза подослал убить Дрейка? Господин Миллс…

Миллс снова глотнул эля, чтобы промочить горло.

– В Делфте произошло еще одно убийство, убили проститутку, не важно, как ее звали. Вы решите, что не существует связи между убийством падшей женщины и убийством принца, к слову сказать, одного из самых замечательных правителей во всем христианском мире. Но весьма веские причины заставляют нас полагать, что есть некая связь между этими двумя случаями.

Он снова сделал паузу, обведя взглядом сидящих, которые не сводили с него глаз.

– Жерар был недалеким, вспыльчивым молодым человеком, но кто-то решил, что он не сможет выполнить свою мерзкую миссию в одиночку. Позже в результате допросов стало ясно, что, планируя преступление, он поселился в Роттердаме в таверне под названием «Русалка», которой владел англичанин и которая, скорее всего, была публичным домом, исходя из ее названия. В ту пору в таверну часто захаживал посетитель, которого проститутки хорошо запомнили. Этот человек, фламандец, знал толк в услугах шлюх и щедро платил им за работу. Но у него были странные привычки. Он требовал, чтобы его били. Проститутки привыкли к необычным просьбам, включая и подобные акты насилия, но желания этого человека заходили слишком далеко. Будучи побит одной из женщин, он возбуждался, привязывал ее к кровати и начинал избивать ее сам. Проститутка испугалась, что он забьет ее до смерти. Содержатель публичного дома и хозяин «Русалки» выставил этого человека из своего заведения. В тот же день и Бальтазар Жерар покинул таверну. Спустя неделю в Делфте была обнаружена убитая проститутка. Ее забили до смерти в комнатах, которые снимали двое мужчин, один из которых подходил под описание Жерара, а другой – его компаньона-фламандца из таверны в Роттердаме. Раны той женщины были схожими с ранами проститутки из «Русалки», а руки ее были также привязаны к кровати. Согласно одному из отчетов он вырезал на ее теле религиозные символы. Больше ни одного из этих мужчин никто не видел, а менее недели спустя в Принсенхофе, резиденции Вильгельма Молчаливого, где принц был впоследствии убит, когда поднимался по ступенькам, появился вооруженный пистолетами Жерар. Мое предположение, которое, я полагаю, подтверждено вескими доказательствами, заключается в том, что Жерар был не один. Быть может, на месте преступления его и не было, но кто-то еще помогал Жерару разрабатывать план убийства. Так или иначе, Бальтазар Жерар действовал не в одиночку.

Шекспир наклонился вперед. В его воображении возникло леденящее кровь видение: труп леди Бланш Говард лежит на каменной плите в крипте собора Святого Павла, искатель мертвых Джошуа Пис переворачивает тело, и его взору предстает вырезанное на спине трупа распятие. Неужели возможно, что человек, который нанес ей эти раны, и человек, который в Делфте убил проститутку и был пособником в убийстве Вильгельма Молчаливого, одно и то же лицо? Но самое главное, просматривается связь между убийством Вильгельма и заговором против Дрейка.

– Вы полагаете, что этот фламандец может быть так называемым убийцей Дракона, наемником, посланным убить вице-адмирала?

Уолсингем сделал знак Фелиппесу.

– Томас, не могли бы вы…

Фелиппес поправил на носу очки в металлической оправе и углубился в чтение документа, лежащего перед ним на столе.

– Вот, – сказал он своим тоненьким, словно птичьим, голосом. – Я расшифровал это послание прошлой осенью, вскоре после того, как бабингтонские заговорщики предстали перед судом. В то время мы не были уверены в его важности и в том, что оно вообще означает, хотя очевидно, что в нем говорилось об испанских планах послать против нас флот. Послание было адресовано Филиппу, но на этот раз оно было от герцога Пармы, а не от посла Мендозы. Я зачитаю вам его: «Делфт помог нам в расчистке фарватера? В богоугодном деле человек, обладающий глазом сокола, может стоить сотни кораблей». Слово «Делфт», я полагаю, в данном случае относится к убийству принца Вильгельма. А слова «расчистка фарватера» – не требуют объяснений. Они хотят, чтобы их флоту ничто не препятствовала в плавании по Английскому каналу, особенно сэр Френсис Дрейк. С учетом вышесказанного, значение послания Пармы становится очевидным: «Давайте подошлем делфтского убийцу к Дрейку».

– Спасибо, Томас, – произнес Уолсингем. – Джон, – обратился он к Шекспиру, – вам понадобится описание этого человека и все, что о нем известно. Как сказал господин Миллс, он фламандец. У нас есть его описание, переданное нам властями Делфта и Роттердама. Это человек ростом шесть футов, худощавый, но сильный, обычно гладко выбрит, – хотя, возможно, с тех пор он мог отрастить бороду. У него холодный взгляд, глаза почти черные, бледная кожа, он часто ходит к проституткам. В Роттердаме он представлялся под именем Халс Хассельбейнк и говорил, что он – лютеранин. Возможно, этого недостаточно, но это все, что у нас есть. Пошлите Слайда в публичные дома, а если понадобится, отправляйтесь туда сами. У этого фламандца необычные пристрастия. Поспрашивайте. Не подверглась ли какая-нибудь женщина подобному насилию?

Он оглядел сидящих за столом.

– Обратите особое внимание на оружие, которым было совершено убийство в Делфте. Меня сильно беспокоит этот пистолет с колесцовым замком. Королева в большой тревоге. Подобное оружие легко спрятать, и оно смертельно при использовании с близкого расстояния. Если нанятый королем Филиппом убийца захочет воспользоваться таким пистолетом, он будет искать его здесь. Отправляйтесь к оружейникам. Между тем я настаиваю на том, чтобы все в этой комнате удвоили бдительность. Смерть шотландской дьяволицы все изменила и, без сомнения, вызовет ответную реакцию наших врагов как дома, так и за границей. Господа, будьте готовы к худшему и молитесь о лучшем.

Шекспир хотел сообщить Уолсингему о своих подозрениях, о возможной связи между убийством Вильгельма Молчаливого и леди Бланш Говард, но прежде чем он смог произнести хоть слово, господин секретарь уже покинул комнату. Шекспир вздохнул и сломал перо.

– Его ждут в Гринвиче, – с улыбкой произнес Миллс, – для организации официальных похорон. Наша государыня снова его призвала. Как в таких случаях говорят мусульмане: собаки лают, а караван идет.

Глава 17

Шекспир постучал в дверь дома в Доугейте. Ему показалось, что из-за двери доносится шум, но дверь никто не открыл. В нетерпении он принялся барабанить, и наконец ему открыли. Появившаяся в дверях молодая женщина смотрела на него, подняв брови, словно ее удивил тот факт, что кто-то мог так колотить в дверь.

– Простите, что не открыла сразу. Я укладывала детей спать.

Шекспир хмыкнул, но не извинился.

– Мне нужно увидеть господина Томаса Вуда. Вы госпожа Вуд?

– Нет, – вполголоса отчетливо произнесла она. – Здесь нет госпожи Вуд, если, конечно, вы не имеете в виду трехлетнюю дочь хозяина Грейс. Меня зовут Кэтрин Марвелл, я – гувернантка. Полагаю, господин Вуд у себя в библиотеке.

Шекспир заметил ее взгляд. Неужели она насмехается над ним? У Кэтрин были темные волосы, обрамлявшие правильный овал лица. В то время года, когда цвет лица у людей обычно бледный и серый, ее лицо светилось румянцем. Ее голубые глаза встретились с его взглядом, и она рассмеялась над его чересчур серьезным официозом. Он разозлился.

– Передайте ему, что с ним желает поговорить Джон Шекспир по делу государственной важности. – Его голос был жестким. Шекспир начинал чувствовать себя дураком. Он попытался улыбнуться, но слишком поздно и к тому же был убежден, что его улыбка выглядела как гримаса.

Она сделала реверанс, и он снова с неприязнью подумал, что она опять насмехается.

– Пожалуйста, проходите в приемную, а я узнаю, сможет ли господин Вуд принять вас.

Шекспир вошел в приемную, и его тут же окружило долгожданное тепло. Пахло свежесрубленным дубом и хорошими восковыми свечами. На стенах висели четыре или пять портретов, возможно фамильные. Один из них привлекал особое внимание: светловолосая молодая женщина в темном платье. Она выглядела очень торжественно. На ней был белый чепец, из-под которого выбивались локоны, а на груди виднелся крестик. Шекспиру она показалась очень набожной, словно монашка.

Через несколько мгновений вернулась Кэтрин. Ему вдруг очень захотелось загладить то впечатление, которое он произвел агрессивным стуком в дверь и резким тоном, но Джон словно язык проглотил. Кэтрин повела его в библиотеку. Томас Вуд немедленно встал из-за стола.

– Господин Шекспир?

Шекспир пожал руку Вуду, которая, как он отметил, дрожала.

– Да, я от господина секретаря Уолсингема. А вы, как я полагаю, Томас Вуд из Стейшнерз-Холл?

– К вашим услугам. Кэтрин передала мне, что вы пришли сюда по делу государственной важности. Не хотите чего-нибудь выпить? Кэтрин, вы не принесете нам нашего лучшего кларета?

– Конечно, хозяин. Я только хочу вам напомнить, что дети уже в кроватях и хотят пожелать вам доброй ночи.

– Я приду через несколько минут. – Когда Кэтрин ушла, он обратился к Шекспиру: – Итак, чем могу помочь?

Шекспир не стал ждать приглашения и уселся за стол Томаса Вуда. Он оглядел комнату: нижняя часть стен отделана прекрасными панелями, книжные шкафы уставлены толстыми томами, белый потолок украшали розы Тюдоров. На одной из стен висел богатый гобелен, на другой турецкий ковер. Картина итальянского мастера, изображавшая Мадонну с младенцем. Томас Вуд был богатым человеком, сомневаться в этом не приходилось. Вуд сидел в конце стола. Шекспир повернулся к нему:

– Прекрасный дом вы здесь обустроили, господин Вуд.

Вуд положил руку на стол.

– Это для детей. Я планировал такой дом десять лет тому назад, но утратил желание продолжать, когда три года тому назад Господь забрал к себе мою дорогую супругу Маргарет. Однако детям нужен хороший дом. Мне есть о чем заботиться, кроме собственной персоны.

– Сожалею о вашей жене. Это ее портрет в прихожей?

Вуд улыбнулся бесцветной печальной улыбкой.

– Я очень сильно ее любил. Мы знали друг друга с детства. Наши родители дружили. Потеряв ее, я утратил желание жить. Но кто мы такие, чтобы подвергать сомнению пути Господни? – Он замолчал, очевидно, осознав, что предался своему личному горю в присутствии незнакомца. – Упокой Господь ее душу, – быстро произнес он.

– Она была очень красивой. Пожалуйста, простите мне мою навязчивость. – Шекспир положил на стол лист бумаги и литеры из сожженного дома в Шордиче. – Джоб Маллинсон из Стейшнерз-Холл сообщил мне, что в Англии нет равного вам эксперта, который знает, где можно раздобыть литеры и бумагу. Расскажите мне все, что сможете, об этой бумаге и литерах.

Томасу Вуду не нужно было вглядываться в бумагу или литеры: он слишком хорошо их знал. Вуд почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке. Он повертел бумагу в свете свечи, затем вытащил ювелирную лупу из ящика и по очереди поднес к глазам бумагу и литеры, одну за другой.

Шекспир молча наблюдал. Кэтрин принесла две кружки вина. Когда она уходила, Шекспир проследил за ней взглядом. Она со спокойной грацией подошла к двери и беззвучно закрыла ее за собой. Наконец Томас Вуд отложил лупу.

Шекспир вытащил газетный листок.

– А еще вот это, – сказал он. – Это могло быть отпечатано на той же бумаге и на том же прессе?

Вуд взглянул на газету.

– Что скажете, господин Вуд?

Вуд медленно кивнул.

– Я много могу рассказать вам об этой бумаге и литерах, господин Шекспир. Можно спросить, откуда они у вас?

– Это часть расследования одного весьма тяжкого уголовного преступления. Это все, что я могу вам рассказать. А вот газетный листок был куплен у уличного торговца.

Вуд отодвинул газету в сторону.

– Что ж, связи нет. Эта газета отпечатана на плохой бумаге, но с уверенностью могу сказать, что это другая бумага и другой пресс, нежели в случае с первым обрывком и литерами.

– Тогда расскажите мне об этом обрывке бумаги.

Вуд поднял клочок так, чтобы им обоим он был хорошо виден.

– Во-первых, плохое качество бумаги и очень плохая печать. Смотрите, какой у бумаги коричневый оттенок и сколько пятен. При изготовлении этой бумаги использовали грязную воду. Я почти уверен, что ее сделали в мастерской, расположенной за городом ниже по течению. Производство бумаги нуждается в большом количестве очень чистой воды, вот почему бумажные мастерские всегда строятся до прохождения реки через город, где в воду сбрасывается много нечистот, а движение судов на реке поднимает со дна ил. Грязная вода оставляет на бумаге именно такой коричневый оттенок. Другое требование к производству бумаги – тряпье хорошего качества, которое, как вы, возможно, знаете, является сырьем для нашей индустрии. Хорошее тряпье достать трудно, вот почему многие из нас давно ищут альтернативные материалы для производства. Но пока в нашем распоряжении только тряпье. Знаете, у того, кто изготовил эту бумагу, не было возможности приобрести хорошее сырье. Конечно, это наводит на мысль, что этот производитель бумаги или плохо справляется с работой, или, что, вероятнее всего, он занимается производством бумаги незаконно, используя то, что под рукой.

Шекспир в нетерпении забарабанил пальцами по столу и строго посмотрел на Вуда. Неужели этот человек держит его за дурака? Шекспир начинал терять терпение. Сначала эта девчонка посмеялась над ним, а теперь еще и он.

– Очень может быть.

Если Вуд и заметил взгляд Шекспира, то не подал виду, и продолжил:

– Теперь рассмотрим оттиски букв на этой бумаге. Они соответствуют той подборке литер, что вы принесли. Это старые, изношенные литеры, поэтому качество печати оставляет желать лучшего. Некоторые литеры в таком ужасном состоянии, что, например, невозможно отличить «В» от «Б». Литеры делаются из мягкого металла и быстро изнашиваются, и серьезные печатники, такие как Плантен из Антверпена, представителем которого я являюсь, постоянно их меняют. Зачастую сложно достать нужное количество литер, да и стоят они недешево. Использование таких старых, изношенных литер лишь усиливает подозрение, что этот листок был напечатан незаконно. Более того, у нас здесь подборка шрифтов из литер, отливаемых в разных мастерских Европы. Видите этот прямой шрифт? Эти литеры из Руана и часто встречаются в Англии. Но они перемешаны с другими, такими как этот готический шрифт, литеры которого, я уверен, привезены из Базеля. Ни один печатник не будет использовать эти литеры в одной строчке, только в тех случаях, когда у него нет выбора. Думаете, это единственная странность, сочетание готического шрифта с романским прямым? Нет, изначально эти литеры были сделаны для шрифтов разного размера, и их пришлось подпиливать, подгоняя под размер, – весьма трудоемкая и отнимающая много времени работа. Есть здесь и другие шрифты, некоторые из Италии. Странная подборка, господин Шекспир, словно сметки с пола печатника.

Шекспир глотнул вина. Вино было великолепным. Было очевидно, что Томас Вуд обладал не только большим богатством, но и отменным вкусом. Но, к сожалению, он еще и лукавил.

– Не могли бы вы тогда предположить, кто мог отпечатать это?

Томас Вуд изящными пальцами сжал тронутые сединой виски. Казалось, он погрузился в размышления о том, кто мог сделать эту бумагу или кто отпечатал листок. Но правда была в том, что он знал ответы на эти вопросы: это он снабдил печатника литерами и прессом, а бумагу сделал старый монах Птоломей в мастерской на Темзе неподалеку от Виндзора. Кто еще мог изготовить бумагу такого плохого качества?

Наконец Вуд вздохнул и покачал головой.

– Это все, что я могу сказать с уверенностью, господин Шекспир. Печать была произведена на нелегальном станке. Я бы рискнул предположить, что это передвижной пресс, который, когда нужно, можно перемещать из одного укромного места в другое, пресс можно спрятать под стогом сена или под парусиной во время перевозки. А бумага, вероятно, была сделана рядом с городом, на Темзе или на Медуэй, – реке, расположенной неподалеку от Лондона. Вряд ли кто-то повезет такой плохой товар издалека, каким бы дурным не было бы его намерение. Это все, что я могу сказать. Эта бумага не имеет отношения ни к кому из производителей бумаги или печатников, получивших лицензию от Тайного совета через Компанию книгоиздателей. – Он вздохнул и посмотрел Шекспиру прямо в глаза. – Я приношу свои извинения за то, что не могу рассказать вам больше, но надеюсь, что мой рассказ был вам небесполезен.

Шекспир промолчал. Он сурово взглянул на Вуда. Джон не верил ни единому слову, сказанному этим человеком. Вуд лгал и делал это весьма неумело. Шекспир заговорил резким тоном.

– Вы, должно быть, встречаетесь со множеством печатников, господин Вуд.

У Вуда зашлось сердце. Он вдруг осознал, что не справился со своим заданием. Его подозревали, но в чем? Этот человек не доверял ему, и это было опасно. Он поднялся и подошел к очагу, чтобы притушить огонь.

– Господин Шекспир, я горжусь тем, что знаю всех легальных печатников в Лондоне и ближайших графствах. Уверяю вас, никто из них не имеет отношения к подобной низкопробной работе. Вы уверены, что это отпечатано здесь, в Англии, а не привезено каким-нибудь книготорговцем контрабандным способом? – Вуд почувствовал, что у него на лбу выступил пот. Не годился он на роль мученика и не хотел умирать за свою религию, как намеревались другие. Вуд был сыном успешного печатника и настолько хорошо овладел печатным делом, что даже превзошел своего отца. Если не считать католичества, то государству он был интересен не более другого такого же богатого торговца в этом многолюдном городе. Все же здесь, в этом доме, в непосредственной близости от человека Уолсингема, который мог любого допросить с пристрастием и отправить его в пыточную, прятались два католических священника. Если их найдут, то его семья разделит с ними их участь.

Сначала он всячески избегал разговора с Херриком, чтобы попросить его уйти, опасаясь его реакции. Но в конце концов этим утром после завтрака он подошел к нему для разговора. Вуд объяснил, что боится за безопасность своих детей. Херрик лишь пожал плечами, улыбнулся и согласился, что ему действительно пора уходить. Он сказал, что благодарен Вуду, что тот позволил ему пожить здесь и что завтра его здесь уже не будет. Для Коттона эта ночь в доме Вуда тоже была последней. Он нашел новое убежище у одной знатной леди, которая хотела, чтобы с ней под одной крышей постоянно проживал священник. В каком-то смысле Коттон доставлял Вуду больше беспокойства, чем Херрик; он так жаждал мученической смерти, словно земная жизнь по сравнению с загробной ничего для него не значила. Вуд не понимал этого. Он бы все отдал ради возвращения Маргарет в этот мир.

Но теперь… Что, если Шекспир прикажет обыскать дом? Найти священников не составит труда. Через несколько часов они бы покинули его дом, но за такое короткое время многое могло измениться – и не в лучшую сторону. Нужно было как-то выпроводить Шекспира.

– Господин Вуд, я ни в чем не уверен. Поэтому я и пришел к вам, – произнес Шекспир. – И все же мне кажется, что вы мне не все рассказали. Почему? Я пришел к вам лишь затем, чтобы воспользоваться вашими знаниями эксперта по печати, а теперь не могу отделаться от мысли, что вы что-то от меня скрываете. Должен вам сказать, что у меня нет привычки копаться в дебрях человеческих душ, но я не смогу вот так просто забыть об ощущении, что вы по какой бы то ни было причине что-то от меня утаиваете.

– Господин Шекспир…

– Избавьте меня от ваших протестов. Я заставлю вас подробно рассказать мне о себе и ваших обстоятельствах. Падение Антверпена под ударами армии Пармы должно было нанести урон вашему бизнесу, но мы с вами знаем, что господин Плантен пользуется благосклонностью испанского короля и что его бизнес не только выжил, но и процветает под испанской оккупацией. Как, по-вашему, почему он, в отличие от многих других антверпенских купцов, не спешит спасаться бегством при виде испанцев?