Текст книги "Книги крови III—IV: Исповедь савана"

Автор книги: Клайв Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Кое-где на коже остались пятнышки крови. Как веснушки. Я лениво соскребла их. Море успокаивающе шумело и плескалось вокруг; рядом шелестел страницами Рэй. Он проглядывал книгу о Гебридах, которую захватил из дому.

Чуть прикрыв веки, я глядела на солнце. Мама всегда говорила мне, что так можно дырку в глазу прожечь. Но я этого не боялась. Наоборот – живое горячее солнце поможет мне, выжжет мерзкий холодок в самом низу живота. Не знаю, откуда пришло это ощущение.

Дальше по берегу, на некотором расстоянии от нас, спускался к воде Джонатан. Он походил на облезлое чудище из-за смеси белых и бурых пятен на коже. Он шел отмываться от овцы.

– О боже. – Голос Рэя звучал очень спокойно.

Слишком спокойно; я сразу поняла, что новости будут не из лучших.

– Что случилось?

– Я обнаружил, где мы находимся.

– Хорошо.

– Хорошего мало…

Я села, повернувшись к нему:

– Отчего же?

– Здесь, в книге. Параграф, посвященный этому месту.

Анжела приоткрыла один глаз:

– И что?

– Это не остров. Это могильная насыпь.

Мой озноб усилился. Солнце не могло унять его. Я взглянула на пляж: Джонатан все еще плескался. Камни побережья показались мне тяжелыми и черными, их густые тени давили на лица… повернутые к небу лица… Джонатан помахал мне рукой. Трупы под камнями. Лицами к солнцу. Монохромный мир: свет и тьма. Залитые солнцем булыжники и их черные тени. Жизнь на вершине, внизу – смерть.

– Могила? И чья же? – поинтересовалась Анжела.

– Военные захоронения.

– Викинги, или что-то в этом роде?

– Нет. Первая мировая война, потом Вторая. Солдаты с торпедированных кораблей. Моряки. Их занес сюда Гольфстрим А потом останки вымывало на окрестные острова.

– Вымывало?!

– Здесь так сказано, в этой книге.

Джонатан, почти чистый, пристально вглядывался в море, прикрываясь рукой от солнца. Я проследила за его взглядом В сотне ярдов от нас тюлень – или что там это было – опять высовывался из воды и нырял, иногда выбрасывая вверх что-то коричневатое… как рука пловца., и наконец исчез в воде.

– И как много народа захоронено? – лениво спросила Анжела.

Кажется, тот факт, что мы ходим по трупам, ее не слишком взволновал..

– Возможно, сотни.

– Сотни?

– В книге сказано просто: «многие».

– Они в гробах?

– Откуда я знаю!

Правильно, чем еще могло оказаться это проклятое место. Я осмотрела остров новыми глазами: теперь нашлись причины испытывать отвращение к его голым валунам, убогому вонючему берегу…

– Интересно, как их хоронили? – развивала тему Анжела – Наверное, на возвышении, где мы нашли овец. Вдали от воды.

Да уж, воды покойникам хватило. Я видела, стоило закрыть глаза, их изъеденные рыбами лица, прогнившие клочья плоти, в пустых глазницах комья водорослей. Какая ужасная смерть! И путешествие после смерти, долгое, не менее ужасное. Вдоль Гольфстрима, через пролив, рядом с телами других таких же солдат: бывшие враги плыли рядом, смерть уравняла всех, каждый сделался игрушкой волн. Волны качали и несли разлагающиеся тела, пока прилив не выбрасывал их на берег – и море утрачивало свою власть…

Я ощутила непреодолимое, почти болезненное желание пройтись по берегу. По-иному, уже вооруженная знанием об острове, взглянуть на эти валуны. Возможно, увидеть кое-где между ними белеющие кости. Тело мое приняло решение раньше, чем мозг: я уже стояла на ногах, уже перелезала через борт.

– Ты куда? – спросила Анжела.

– К Джонатану. – пробормотала я и спрыгнула вниз.

С запахом теперь ясно: так пахнет смерть. Мухи изменили свое поведение – теперь они взлетали из-под ног, не переставая назойливо жужжать, перепрыгивали на соседние булыжники… Под ними, наверное, лежит не только солдаты: неосторожный яхтсмен и неудачливый рыбак тоже могли найти здесь последний приют. Мухи роились тут и там, покрывая все сплошным шевелящимся ковром.

Джонатана не было. Шорты его валялись на берегу, но сам он исчез. Я внимательно вгляделась в море: ничего.

– Джонатан!

Мой голос растревожил мух, они взлетали унылыми роями в воздух и вновь опускались. Ответа не последовало.

Я побрела вдоль берега, шлепая босыми ногами по воде. Рэй с Анжелой так и не узнали об убийстве овцы. Пусть это будет тайной четырех: меня, Джонатана и двух оставшихся овечек. Вот и он, в нескольких ярдах передо мной. Идеально вымыт, ни малейшего следа недавнего происшествия – да, теперь оно останется в секрете.

– Где ты был?

– На прогулке, – ответил он. – Выветривал.

– Выветривал что?

– Излишки джина, – улыбнулся Джонатан.

Я послала ответную улыбку, краем глаза отметив шевеление камней за его спиной. Джонатан находился уже ярдах в десяти от меня, он шагал уверенной походкой трезвого человека. Движение камней неожиданно показалось мне ритмичным и слаженным. Это не серия случайных подскоков и ударов; чувствовалась некая скоординированность.

Не случайность – намерение.

Не возможность – цель.

Не камни – мысли. Под камнями, передвигая их и бросая…

Джонатан был совсем близко. Его обнаженное тело ярко освещали солнечные лучи, кожа почти светилась, ее белизну оттеняло и подчеркивало темное пятно сзади… Стоп! Что это?!

Огромный камень парил над землей, презирая силу тяжести, за спиной Джонатана, медленно поднимаясь до уровня его головы. Валун величиной с ребенка, не меньше, висел, чуть покачиваясь в воздухе. Подготовительное подбрасывание камней дало результат, усилия многих объединились в одно, чтобы раскачать эту махину, оторвать от поверхности и швырнуть в Джонатана. Я хотела крикнуть – и не могла. Из горла, перехваченного страхом, не вырвалось ни звука. Неужели он не видит?!

Джонатан широко улыбнулся. Он думал, что странное выражение моего лица – реакция на его наготу. Он видел, как…

Камень снес ему разом полголовы, оставив его рот раскрытым в ухмылке и швырнув в мою сторону брызги крови и красную пыль. Верхняя половина черепа оказалась на валуне. Похоже, теперь он готовился опуститься на меня. Я пошатнулась, почти упала… Вдруг камень повернул в сторону моря и, мгновение поколебавшись, шлепнулся в воду.

Я все еще не могла кричать, хотя для сохранения здравого рассудка нужно было скорее избавиться от кошмара. Пусть кто-нибудь услышит меня, заберет, уведет из жуткого места, пока шевелящиеся булыжники снова не обрели свой ритм. Ритм убийства. Или, что еще хуже, пока хозяева острова не раздвинули землю и не протянули ко мне истлевшие руки… О боже! Я не могла выдавить из себя ни звука и слышала только одно – стук шевелящихся камней, которыми сейчас нас забросают до смерти…

И вдруг – голос:

– Скажите, ради бога…

Мужской голос, но это не Рэй. Я обернулась. Он словно появился из воздуха: низкорослый крепкий человек с плетеной корзиной в одной руке и охапкой сена в другой. Корм для овец, поняла я сразу, еще до того, как мысль оформилась в слова Корм для овец.

Вода у моих ног была красной. Кровавый след вел к телу Джонатана, распростертому на берегу. Я машинально отступила.

– Бога ради, – с сильным акцентом повторил неизвестный, – что происходит?!

Он смотрел то на меня, то на безжизненное тело с раскроенным черепом и широко раскрытыми, полными недоумения глазами.

Не знаю, что я отвечала и отвечала ли вообще. Возможно, указала в сторону загона. Так или иначе, он понял, что я хочу сказать, и поспешил наверх, роняя по дороге сено. Я последовала за ним, спотыкаясь и ничего не различая перед собой. Прежде чем я добралась до валунов, я увидела незнакомца. Он возвращался. Медленно, очень медленно, будто ноги перестали его слушаться. Лицо искажено ужасом.

– Кто это сделал?!

– Джонатан.

Я, не поворачиваясь, указала рукой назад, на труп. Мужчина выругался, вытер покрытый испариной лоб и закричал на меня:

– Что вы наделали? Нет, вы понимаете, что вы наделали?! Убить их овцу!

– Всего лишь овца, – растерянно произнесла я.

Перед глазами снова и снова, как на закольцованной кинопленке, прокручивалась сцена убийства Джонатана. Я не могла это прекратить. Размозженный череп, брызги крови, красный ручеек у моих ног.

– Как вы не понимаете!

– Что?

– Это их овцы… Они требовали даров, иначе они встанут…

– Кто они? – спросила я, заранее зная ответ.

– Все они. Похороненные без почестей, без отпевания. В них живет шум моря…

Неожиданно я поняла, о чем он говорит. Ритм моря, именно так. Все ясно. Мертвецы, как я уже знала, захоронены прямо под этими камнями. Но море в них и они не могут лежать спокойно. Овцы были чем-то вроде жертвоприношения. Предоставленные в распоряжение хозяев острова.

Мясо? Нет, конечно. Просто символ. Жест памяти. Поминовения усопших.

– Все погибло, – продолжал мужчина. – Теперь все погибло.

Снова стук камня. Бесконечное число ударяющихся друг о друга камешков, шлепанье падающих в воду булыжников… И сквозь эту какофонию – треск ломающихся досок и крики.

Волна камней на другой стороне острова взмывала в воздух – и падала… Душераздирающие крики снова неслись с той стороны, где находилась «Эммануэль». И Рэй.

Я бросилась бежать. Сзади топали тяжелые башмаки смотрителя. Берег шевелился под нашими ногами, как спина чудовища. Впереди взлетали, словно тяжеловесные, жирные птицы, булыжники. Заслоняя собой солнце, задерживаясь в воздухе на мгновение, чтобы затем обрушиться на некую невидимую мишень. Возможно, на судно. Или на тех, кто находился на нем.

Дикие вопли Анжелы прекратились.

Я опередила смотрителя на несколько шагов и первая увидела «Эммануэль». Все надежды тут же рассеялись: то, что осталось от нашего суденышка, а стало быть, и от моих приятелей, уже не спасти. Нескончаемый град разнокалиберных камней обрушивался на палубу. Иллюминаторы разбиты, всюду поблескивают осколки стекол На бортах крупные вмятины. На искрошенной палубе лежала Анжела. Несомненно, мертвая… Обстрел не прекращался: камни выбивали барабанную дробь на корме, падали на безжизненное тело, заставляя его дергаться, словно под током.

Рэя нигде не было.

Я закричала.

Атака прекратилась на мгновение, затем возобновилась с новой силой. Целые тучи прибрежных булыжников, покрытых зеленовато-серой слизью, срывались с мест, взлетали и опускались, поражая мишень… Казалось, этому не будет конца, пока «Эммануэль» не превратится в щепки, а остатки Анжелы – в мелкие клочья, корм для креветок…

Смотритель схватил меня за руку и сжал пальцы так, что я дернулась от боли.

– Идем! – сказал он. Я слышала и, кажется, понимала, что он обращается ко мне, но оставалась на месте. – Идем же, скорее!

Я вглядывалась в груду камней, заваливших «Эммануэль», чтобы увидеть среди них Рэя или услышать его голос, зовущий на помощь. Тщетно. Очевидно, он погребен под завалом, ничто уже не поможет. Поздно, слишком поздно…

Смотритель потащил меня за руку по берегу.

– Лодка, – говорил он, – моя лодка. Мы уплывем на ней.

Мысль о спасении показалась мне дикой. Мы пленники этого острова, бесполезно бежать или прятаться.

Однако я машинально следовала за этим человеком, спотыкаясь, ничего не чувствуя и не осознавая.

Впереди виднелась его жалкая надежда на спасение: весельная шлюпка, вытащенная на гальку. Крохотная скорлупка – и в ней мы сумеем отсюда уплыть? Я не верила в успех предприятия – мне словно предложили плыть в решете. С каждым шагом казалось все очевиднее, что берег вот-вот поднимется и накроет нас. Встанет стеной или образует башню, замуровав нас навеки, – сыграет любую шутку на выбор. Или мертвые не любят игр и действуют математически точно, выверяя каждый шаг?

Так или иначе, стена не воздвиглась. Последние несколько метров смотритель тащил меня, не имевшую сил сопротивляться, а потом запрыгнул в лодку. Ничего не произошло; и атака на «Эммануэль» прекратилась. Все стихло. Или хватило трех жертв? Или присутствие этого ни в чем не повинного человека убережет меня от мести мертвецов?

Мы немного покачались на волнах, а когда глубина под лодкой сделалась достаточной для весел, стали грести. Мой спаситель сидел напротив, и я видела, как с каждым гребком капли пота выступают на его лице: он старался изо всех сил.

Берег постепенно удалялся. Нас отпустили. Смотритель, похоже, чуть расслабился. В несколько мощных гребков он преодолел полосу грязной воды, глубоко вздохнул, откинулся назад и сел поудобнее.

– Однажды, – заговорил он, – это должно было случиться. Так всегда бывает: кто-то ворвется в твою жизнь и нарушит ее привычное течение.

Его спокойный низкий голос и монотонный треск весел усыпляли меня. Хотелось завернуться в брезент, на котором мы сидели, и отключиться.

Берег стал тонкой, едва различимой линией. «Эммануэль» уже скрылась из виду.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– В Тайри. Посмотрим, как можно исправить положение. Надо что-то предпринять, чтобы успокоить их. Этот случай с овцами…

– Но разве покойники едят мясо?

– Нет, зачем же. Овцы – дань усопшим. Знак памяти.

Я кивнула Именно это пришло мне в голову несколько минут назад.

– Так мы отпеваем их и воздаем посмертные помести.

Он оставил весла, слишком утомленный, чтобы грести или закончить начатое объяснение. Течение несло нас.

Прошло несколько минут полной тишины.

Затем о лодку кто-то поскребся.

Звук, какой бывает от мышей. Или – какой издает человеческий ноготь, скребущий по дереву. Но не один – много прогнивших, просоленных ногтей царапали днище, словно просили пустить их в лодку.

Мы замерли. Не двигались, не говорили, не верили уже ничему.

Какой-то всплеск неподалеку от лодки заставил меня обернуться. Я увидела Рэя. Он словно шел по воде, протянув руки вперед, будто желал уцепиться за борт. Кукла, марионетка, передвигаемая невидимыми хозяевами. Рэй выглядел ужасающе: один глаз закрыт, другой выбит, всюду раны и кровоподтеки. В метре от нас его отпустили, и тело пошло ко дну, окрашивая воду в розовый цвет.

– Твой друг? – спросил смотритель.

Я кивнула. Поскребывание прекратилось. Тело Рэя исчезло в воде. Ни звука, вокруг, только тихий плеск волн.

– Гребите! – закричала я. – Скорее, или они убьют нас!

Но мой попутчик, похоже, смирился с происходящим. Он покачал головой и уставился в море. Прямо под нами что-то двигалось в толще воды, ворочались бесформенные светлые массы – слишком глубоко, чтобы рассмотреть их. Понемногу картина прояснилась: вверх всплывали мертвецы. Стаи трупов с изъеденными лицами и прогнившей плотью поднимались к поверхности, чтобы заключить нас в объятия. Они приближались. Уже были видны клочья мяса, кое-где прикрывавшие скелеты, пустые глазницы…

Лодка мягко качнулась в их руках. Выражение смирения так и не исчезло с лица смотрителя, когда лодка качнулась сильнее, затем еще и еще. И вот мы уже болтались в ней, как куклы, совершенно беспомощные.

Они хотели перевернуть нас – и сделали это через несколько мгновений дикой качки.

Вода оказалась ледяной. Гораздо холоднее, чем я ожидала. От этого перехватило дыхание. В общем-то, я неплохо плавала и сразу же уверенно и энергично направилась прочь. Моему попутчику повезло меньше: как многие люди, всю жизнь прожившие на море, он не умел плавать. Он пошел на дно, не испустив ни крика, ни стона, едва очутился в воде.

На что же я надеялась? На то, что четырех жертв достаточно? Что течение унесет меня из этого ужасного места?

В любом случае, надежды быстро умерли.

Легкое, нежное прикосновение к лодыжке… Чьи-то пальцы трогают мою ступню… Что-то серое, как спина большой рыбы, рассекло поверхность впереди, но разглядеть я не успела. Прикосновение превратилось в цепкий захват, и меня повлекли на дно. Медленно и неотвратимо погружалась я в воду, уже зная, что вот этот глоток воздуха и был моим последним вздохом… В ярде от меня покачивался Рэй. Я видела его искаженное давлением лицо и нервы, торчащие из выбитого глаза, подобно проводам… Во всех подробностях можно было рассмотреть раны: уродливые разрывы ткани с белеющей под ними костью. Волосы прилипли к голове, демонстрируя залысину, которую Рэй столь тщательно скрывал…

Вода сомкнулась над моей головой. Воздух вырвался из легких и серебряными пузырьками взмыл вверх. Рэй был рядом – внимательный, сочувствующий. Руки его были подняты, словно мы собирались сдаться в плен.

Я позволила этому произойти. Открыла рот и глотнула воду. Небо обожгло холодом, и вода ворвалась в меня, вытесняя воздух из легких, промывая внутренности крепким соленым раствором. Вот и все.

Внизу два полуистлевших трупа держали меня за щиколотки. Головы их болтались, едва держась на голых шейных мускулах, клочья плоти отслаивались от костей, но рты застыли в сладострастном оскале. Они хотели, о, как они хотели меня…

Рэй тоже обнимал меня, прижимая свое изуродованное и распухшее лицо к моему лицу. Вряд ли во всех этих жестах был особый смысл. И я, с каждой секундой теряя жизнь, принимая в себя море, понимала, что не буду больше наслаждаться плотской любовью. Ни дышать, ни чувствовать, ни смеяться…

Поздно, слишком поздно. Солнечный свет стал воспоминанием. Эта тьма вызвана смертью или на такую глубину лучи не проникают?

Паника ушла. Сердце уже не билось. Странное ощущение абсолютного безбрежного покоя овладело мной; расслабленными стали и улыбки моих новых товарищей. Тишина и покой. Время здесь не имеет значения, дни складываются в недели, в месяцы. Иногда киль корабля рассечет поверхность или стайка пугливых рыбок сверкнет и исчезнет – редкие знаки жизни в царстве смерти. Рэй со мной, он будет со мной всегда. Море медленно влечет нас к острову. Там, наверху, осталась наша прошлая жизнь – Анжела, Джонатан, «Эммануэль» – все это теперь не имеет смысла. Все прошло. Только мы лежим под камнями лицами вверх, и успокаивает нас ритм волн и бессмысленность мирно пасущихся овец.

Человеческие останки
(Пер. с англ. А. Трофимова)

Одни предпочитают работать днем, другие – ночью. Гевин предпочитал второе. Зимой и летом, прислонясь к стене или позируя в дверном проеме, с огоньком сигареты у губ, он предлагал желающим самого себя.

Порой его покупала, вдова, у которой денег было больше, чем любви. Она забирала Гевина на уик-энд, заполненный бесконечными встречами, вечеринками, поцелуями и – если почивший супруг был уже забыт – кувырканием на супружеском ложе, пропахшем лавандой. Или распутный муж, склонный к собственному полу, жаждал провести часок с мальчиком, не спрашивавшим его имени.

Гевина ничто не волновало. Безразличие было его стилем, частью его привлекательности. И оно помогало прощаться с ним. Все позади, деньги уплачены, а бросить «пока» или «увидимся» в лицо тому, кого не волнует, жив ты или мертв, очень легко.

Это занятие Гевину нравилось. В одном случае из четырех даже удавалось получить физическое удовольствие. Худшее, что могло его ожидать, это жесткий секс, потные тела и безжизненные глаза. Но он уже привык ко всему.

Таким было ремесло, державшее Гевина на плаву.

Днем, прикрываясь от света руками, он спал в своей уютной кровати, завернутый в простыни так, что его можно было принять за мумию египетского жреца Около трех он вставал, брился, принимал душ. Затем по полчаса придирчиво разглядывал свое отражение в зеркале. Он был болезненно самокритичен и никогда не позволял своему весу отклониться хотя бы на пару фунтов от идеала. Гевин умащал кожу маслами, если она казалась сухой, и подсушивал, если она жирно поблескивала, охотился за каждым прыщиком, выскочившим на гладкой щеке.

Он заботливо следил, не появлялись ли малейшие признаки венерических болезней – только такие любовные недуги ему грозили. Подцепленные где-то вши были быстро выведены, но гонореей он заразился уже дважды, что лишило его двух недель работы и дурно сказалось на положении дел. Так что у него были основания сломя голову бежать в клинику при малейших подозрениях на сыпь.

Но такое случалось нечасто. Приблудные вши были явно лишними в получасовом сеансе самолюбования: сочетание его генов дало восхитительный результат. Он был прекрасен. Ему это говорили не раз. Прекрасен. Господи, какое лицо! Сжимая Гевина в объятиях, люди словно приобщались к его сиянию.

Конечно, можно найти и других красавцев, хотя бы через соответствующие агентства или прямо на улице, если знаешь, где искать. Но лица других мальчиков не были так совершенны. Они напоминали скорее наброски, чем законченные полотна – процесс, а не результат работы природы. Гевин явился венцом ее творения. Все было сделано до него, ему требовалось лишь сохранить совершенство.

Завершив осмотр, Гевин одевался, иногда останавливался перед зеркалом еще минут на пять… и отправлялся торговать своими сокровищами.

Теперь он все реже работал на улице. Ему везло. С одинаковой легкостью удавалось избежать ненужных встреч с полицией и психами, мечтавшими разогнать «этот Содом». Можно было позволить себе не напрягаться и искать клиентов через эскорт-агентство, отбиравшее значительную долю прибыли.

Естественно, он имел и постоянных клиентов. Вдова из Форт-Лодердейла всегда нанимала его для своих ежегодных европейских путешествий. Часто появлялась дама, подозвавшая его однажды в роскошном магазине: она желала всего лишь пообедать с ним да между делом пожаловаться на мужа. Был еще господин, которого Гевин называл по марке его автомашины – Ровер. Этот навещал юношу каждые несколько недель, чтобы провести ночь в поцелуях и признаниях.

Но чаще случались вечера, когда не связанный предварительными договоренностями Гевин был предоставлен самому себе. Вряд ли кто-то другой из работавших на улице лучше изучил немой язык приглашения. Этим искусством Гевин овладел в совершенстве: смесь неуверенности и развязности, застенчивости и бесстыдства. Еле заметное движение ног, предоставляющее все его выпуклости в лучшем свете. Но с достоинством – никакой вульгарности. Просто ненавязчивое предложение, не больше.

Подчас на это хватало пяти минут. Во всяком случае, никак не больше часа Хорошо играя свою роль, ему удавалось очень быстро убедить печальную женщину или сентиментального мужчину накормить его (иногда чуть-чуть приодеть), уложить в кровать и предложить полноценную ночь, что заканчивалась обычно до отхода последнего поезда метро в Хаммерсмит. Времена получасовых свиданий с пятью клиентами за вечер отошли. В голове Гевина роились честолюбивые мечты. Сейчас – уличный мальчик, скоро – жиголо, потом – любовник на содержании, и наконец – муж. Однажды, это точно, он женится на одной из этих вдов. Может быть, на миллионерше из Флориды. Та частенько говорила ему, как славно он смотрелся бы, загорая после купания в ее бассейне в Форт-Лодердейле. Эта фантазия запала ему и душу. Даже если и не Флорида, то что-то похожее. Рано или поздно он там окажется. Проблема лишь в том, что все эти богатые ягодки требовали долгой возни, а многие из них умирали раньше, чем его усилия приносили плоды.

Еще один год. Всего лишь год – определенно что-то должно произойти. Что-то чудесное принесет эта осень, он чувствовал.

Он продолжал обдумывать свои шансы. От напряжения на лбу образовалась неглубокая складка, которая его, впрочем, только украшала.

Была четверть десятого. Промозглый вечер двадцать девятого сентября. В этом году бабье лето не позолотило улицы – беспощадная осень быстро вцепилась в Лондон своими когтями и безжалостно терзала усталый город. Ее сырое дыхание чувствовалось даже здесь, в просторном фойе отеля «Империал».

Холод сверлил зубы, его несчастные больные зубы. Если бы он сходил к дантисту, вместо того чтобы лишний час проваляться в постели, жизнь теперь не казалась бы адом. Ну что ж, сегодня уже слишком поздно, но завтра… Завтра он не пожалеет времени. И плевать на очередь. Он улыбнется секретарше, та смягчится и пролепечет, что постарается найти для него возможность. Еще одна улыбка: секретарша вспыхнет, и окажется, что нет никакой нужды ждать две недели, как ждут эти несчастные бедняги с серыми лицами.

А сегодня с болью уже ничего не поделать.

Все, что требовалось сейчас Гевину, – какой-нибудь неудачник, который щедро заплатит за то, что у него возьмут в рот. Если все пойдет путем, уже к половине десятого можно будет забыться в одном из ночных клубов Сохо.

Но сегодня была не его ночь. За конторкой «Империала» сидел новый портье: худое потрепанное лицо под фуражкой, неуклюже сидящей на макушке. Он косился на Гевина уже полчаса.

Его предшественник Мэдокс был из тех, к кому без особого труда можно подобрать ключик. Он стал марионеткой в руках Гевина, узнавшего о том, что тот подчищает гостиничные бары. Пару месяцев назад Мэдокс даже заплатил за общество Гевина, уступившего ему полцены в своих же интересах. Но новичок, судя по всему, не интересовался мужчинами и был опасен. Гевину стало немного не по себе.

Он лениво направился к сигаретному автомату, непроизвольно следуя звукам мелодии, вырывавшейся из чрева древнего музыкального аппарата. Черт бы побрал эту ночь!

Новичок вышел из-за стойки и поджидал Гевина, возвращавшегося с пачкой «Винстона» в руке.

– Прошу прощенья… гм, сэр! – Тон не предвещал ничего доброго.

Гевин взглянул на портье, любезно улыбнувшись.

– Что вам угодно?

– Я хотел бы поинтересоваться, живете ли вы в этой гостинице… гм… сэр.

– Не вижу особого смысла этим интересоваться.

– Если нет, я готов помочь вам снять одну из наших комнат.

– Я кое-кого здесь жду.

– Да что вы? – Он, очевидно, не верил ни единому слову. – Нельзя ли поинтересоваться кого?

– Не стоит.

– Назовите имя. – Голос зазвучал настойчивее. – И я охотно справлюсь, проживает ли ваш… друг… в отеле.

Мерзавец, видимо, твердо решил выставить Гевина на улицу. Оставалось либо спокойно выйти самому (такая возможность еще существовала), либо сыграть «возмущенного постояльца». Гевин скорее со злости, чем осознанно, выбрал последнее.

– Вы не имеете оснований… – гневно начал он, но собеседник даже бровью не повел.

– Послушай, сынок, – спокойно произнес он, – я превосходно понимаю, что к чему, и не пытайся шутить со мной, не то я вызову полицию. – Его голос с каждым слогом терял сдержанность. – У нас останавливаются приличные люди, и сомневаюсь, что кто-то из них захочет связываться с такой дрянью, как ты. Я понятно выражаюсь?

– Мудак, – тихо произнес Гевин.

– Приятно слышать это от членососа. – Удар ниже пояса. Что дальше? – А теперь, сынок, подумай, не лучше ли тебе убраться подобру-поздорову, не дожидаясь ребят в форме.

Гевин выдал свой последний аргумент.

– Где господин Мэдокс? Я хочу его видеть, он меня знает.

– Нисколько не сомневаюсь, – последовал ответ. – Нисколько. Он уволен за недостойное поведение. – Голос портье опять обрел подчеркнутое спокойствие. – На вашем месте я не стал бы упоминать его имени. Надеюсь, понятно, по какой причине. Ступайте.

Он подкрепил свои слова выразительным жестом.

– Благодарю за внимание, и постарайтесь меня больше не тревожить.

Гейм, сет и весь матч были выиграны человеком в фуражке. Черт возьми! Есть, конечно, и другие отели, другие фойе, другие портье. Но теперь думать об этом было невыносимо.

В дверях Гевин, улыбнувшись, бросил:

– Увидимся!

Возможно, мерзавец с ужасом вспомнит его слова по пути домой, услышав за спиной звук шагов. Это слабо утешало, но хоть что-то.

Дверь захлопнулась, перекрыв за спиной поток теплого воздуха из фойе. На улице было холодно, еще холоднее, чем час назад. Тело охватила усиливающаяся дрожь. Гевин поспешил вниз по Парк-лейн к Саут-Кенсингтону. На Хай-стрит есть несколько отелей, где можно немного передохнуть. Впрочем, если ничего не выйдет… он почти смирился с поражением.

На углу Гайд-парка лились потоки сверкающих машин, спешащих к Найтсбриджу или вокзалу Виктория. Он представил себя стоящим на бетонном островке между двумя ручьями автомобилей – кончики пальцев в карманах брюк (они настолько тесны, что больше, пожалуй, и не влезет), одинокий, брошенный.

Волна горечи накатила откуда-то из глубины. Сейчас ему двадцать четыре года… и пять месяцев. С семнадцати на улице, успокаивая себя тем, что непременно найдет богатую вдову (чем не пенсия за тяжелый труд жиголо?) или уж, во всяком случае, подыщет легальную работу к двадцати пяти…

Но время шло, а ничего не менялось. Единственным его приобретением стали мешки под глазами.

Теперь перед ним лился сверкающий поток машин с сотнями уверенных в завтрашнем дне людей, преграждая путь к спокойствию и определенности.

Он не стал тем, кем мечтал стать, кем обещал себе стать.

А молодость уже прошла.

Куда теперь? Комната сегодня покажется тюрьмой. Не поможет даже марихуана. Он хочет, нет, ему нужен кто-то. Хотя бы на один вечер. Хотя бы для того, чтобы увидеть отражение собственной красоты в чужих глазах. Пусть ему льстят, кормят, поят вином Даже если это будет богатый уродливый Квазимодо. Надо отвлечься!

Добыча оказалась настолько легкой, что неприятный эпизод в фойе отеля мгновенно был забыт. Тип лет пятидесяти пяти, одет со вкусом: ботинки от Гуччи, стильное пальто. Одним словом, качественный.

Гевин стоял у дверей крохотного кинотеатра, время от времени без интереса поглядывая на экран. Показывали один из ранних фильмов Трюффо. Неожиданно он ощутил на себе ищущий взор. Гевин обернулся.

Прямой взгляд чуть не спугнул того типа. Парень уже собрался сбежать, но тут, как бы передумав, пробормотал что-то себе под нос, остановился и продолжил довольно неубедительно демонстрировать интерес к фильму. Правила игры, похоже, были ему мало знакомы.

«Новичок», – подумал Гевин.

Гевин машинально полез в карман за сигаретой. Отсветы пламени позолотили его щеки: он знал, что выглядит очень эффектно. Еще один взгляд на клиента, и тот уже не отводил глаз.

Стряхивая пепел, Гевин рассеянно выронил сигарету. Такой удачи не было уже давно, и теперь он был очень собой доволен. Безошибочное узнавание потенциального клиента, неясные отблески желания в глазах и на губах, легко переходящие в случае неудачи в невинное выражение дружелюбия. Все вышло просто замечательно.

Здесь-то ошибки уж точно быть не могло. Тип, как заговоренный, не спускал с Гевина глаз. Рот его чуть приоткрылся. Он глядел, не в состоянии сказать ни слова. Ничего особенного, хотя далеко не урод. Загорелый – наверняка вернулся из-за границы. Хотя он, без сомнений, англичанин: об этом свидетельствовала его нерешительность.

Против обыкновения Гевин сам сделал первый шаг.

– Любите французское кино?

На лице мужчины отразилось облегчение от того, что стена молчания наконец разрушена.

– Да.

– Войдем?

Предложение его немного озадачило.

– Я… мне что-то не хочется.

– Холодно…

– Да.

– Я хочу сказать, холодно стоять здесь.

– Да, это – правда!

Клиент готов!

– Может… выпьем чего-нибудь?

– Почему бы нет! – улыбнулся Гевин.

– Я живу здесь недалеко.

– Идем.

– Мне стало тоскливо одному…

– Мне знакомо это чувство.

Теперь улыбнулся незнакомец.