Текст книги "Таинство"

Автор книги: Клайв Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Он взял погасший косяк у Льюиса и снова зажег его, втянул едкий дым глубоко в легкие. Травка была довольно сильной, а он уже выкурил больше обычного. Но в тот вечер ему хотелось еще.

– Ты думаешь о лисе? – спросил Льюис.

Уилл обратил на него затуманенный взгляд.

– Я думаю о том куске жизни, что у меня остался, – ответил он.

Согласно сочиненной им самим легенде, именно в тот вечер на крыльце Льюиса с косячка, енота и истории о Господине Лисе началось его путешествие в самые глухие места планеты – туда, где погибали животные того или иного вида за единственное совершенное ими преступление: за то, что они жили там, где, как им казалось, и должны жить. Конечно, это было упрощение. Его уже утомляла роль хроникера Кастро, и он задолго до этого вечера был готов к переменам. Что касается направления, куда следовало податься, в ходе разговора оно так и не прояснилось. Но в течение нескольких недель в мыслях он несколько раз лениво возвращался к этому разговору. Уилл стал отворачивать камеру от язв Кастро, направляя ее на животных, которые жили в городе параллельно с людьми. Первые его эксперименты были не амбициозны. В лучшем случае, поздние «пробы пера». Он фотографировал скопления морских львов в районе 39-го пирса, белок в Долорес-парке, соседскую собаку, которая регулярно останавливала движение, присев посреди Санчес-стрит, чтобы справить нужду. Но путешествие, которое в один прекрасный день уведет его очень далеко от Кастро, от белок, тюленей и испражняющихся собак, уже началось.

Свою первую книгу, названную «Трансгрессии», он посвятил Господину Лису. Это было самое малое, что он мог сделать.

IV

1

Адрианна пришла без предупреждения на следующее утро после его возвращения в город. Принесла фунт кофе французской обжарки с сырзавода Кастро, цукотто, [14]14
  Итальянский холодный десерт.


[Закрыть]торт Сен-Оноре от Певерелли на Норт-Бич, куда она переехала с Гленом. Они обнялись и поцеловались в холле, оба при этом прослезились.

– Господи, как же я скучал без тебя, – сказал Уилл, взяв в ладони ее лицо. – Ты прекрасно выглядишь.

– Я покрасила волосы. Хватит седины. У меня теперь и в сто лет будут такие волосы. Ну а ты как?

– С каждым днем лучше, – сказал Уилл, направляясь в кухню, чтобы сварить кофе. – Еще скриплю немного, когда встаю по утрам, и шрамы ужасно зудят после душа, но в остальном я снова в форме.

– У меня были сомнения на твой счет. И у Берни.

– Ты думала, я потихоньку окочурюсь?

– Мне приходило это в голову. У тебя был такой умиротворенный вид. Я спросила у Берни, видишь ли ты сны. Он ответил, что не знает.

– Это были не то чтобы сны. Скорее возвращение назад во времени. Я снова стал мальчишкой.

– Ну и как, было забавно?

Он покачал головой.

– Я рад, что вернулся.

– У тебя есть куда возвращаться – прекрасное место, – сказала она, пройдя по кухне и осмотревшись в холле.

Ей всегда нравился этот дом – по правде говоря, больше, чем Уиллу. Его размеры вкупе с замысловатой планировкой (не говоря о чрезмерно просторных и стильно пустоватых комнатах), на ее взгляд, придавали дому определенный статус. Большинство домов в этом районе в свое время, конечно, повидали фаллическую символику, но сюда наведывались не только призраки из лучших времен. В этих стенах было и многое другое: неистовство Уилла, когда ему не удавалось завести интрижку, и его радостные крики, когда удавалось. Шум возбужденных голосов вокруг географических карт, где было так мало дорог, что голова шла кругом. Вечера, проведенные в спорах о деградации цивилизации и пьяных разговорах о судьбе, смерти и любви. В городе, разумеется, были дома и получше, но ни один из них – она готова была поспорить – не слышал столько полуночных мудростей, как этот.

– Я чувствую себя взломщиком, – сказал Уилл, наливая им обоим кофе. – Словно проник в чужой дом и живу в нем чужой жизнью.

– Ничего, еще несколько дней – и ты вернешься в колею, – сказала Адрианна, взяв чашку.

Она прошла в большую комнату, где хранился архив и где Уилл раскладывал свои фотографии. Одна стена представляла собой доску объявлений, на которой он в течение многих лет вешал примеры ошибок в экспозиции или печати, которые бросились ему в глаза; фотографии, слишком темные или переэкспонированные, но в то же время притягивающие взгляд. Его «чахоточники», как называл он эти снимки; не раз – обычно в пьяном виде – Уилл замечал, что именно это он видел, когда представлял себе конец света. Размытые и невнятные формы в зернистом мраке при отсутствии какого-либо смысла и деталей.

Попивая кофе, она лениво их разглядывала. Многие из этих фотографий провисели на стене долгие годы, и без того нечеткие образы выцвели на свету.

– Ты собираешься с ними что-то сделать? – спросила она.

– В смысле – сжечь? – уточнил Уилл, остановившись рядом.

– Нет, в смысле – опубликовать.

– Это брак, Ади.

– Вот об этом я и говорю.

– Книга джунглей деконструктивиста?

– Думаю, она привлечет внимание.

– К черту внимание, – сказал Уилл. – Наелся я этим вниманием. Я всему миру сказал: «Посмотри, что я сделал, папочка», и теперь мое эго формально удовлетворено.

Он подошел к доске и стал сдирать фотографии, кнопки отскакивали и падали на пол.

– Осторожнее – порвешь!

– Ну и что? Знаешь, я испытываю от этого кайф!

На полу выросла целая куча фотографий.

– Так-то лучше, – сказал он, отступая и окидывая взглядом пустую стену.

– Можно, я возьму одну на память?

– Одну.

Адрианна стала разглядывать фотографии, выискивая ту, что ей нравилась. Наклонившись, подняла старый, заляпанный снимок.

– Что ты выбрала? Покажи, – попросил Уилл.

Она показала снимок. Он напоминал фотографию спиритуалиста [15]15
  Последователь учения, согласно которому наряду с материальным миром признается существование совершенно независимою от него мира духовного.


[Закрыть]девятнадцатого века бледные пятна эктоплазмы, [16]16
  В оккультизме и парапсихологии – вязкая (как правило, светлая) субстанция загадочного происхождения, которая якобы выделяется (через нос, уши и т. д.) организмом медиума и служит основой для дальнейшего процесса материализации (конечностей, лиц, фигур).


[Закрыть]в которых легковерные различали очертания покойника Уилл сразу вспомнил, что это за фотография.

– Провинция Бегемдер, Эфиопия. Это горный козел валия.

Адрианна повернула снимок к себе.

– Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

Уилл улыбнулся.

– Я не забываю ни одного лица, – сказал он.

2

На следующий день он отправился к Патрику – в его квартиру в верхней части Кастро. Хотя почти четыре года из шести, проведенных вместе, они жили на Санчес-стрит, Патрик никогда не расставался с этой квартирой, да Уилл этого и не требовал. Его дом своей просторной функциональностью был выражением натуры Уилла, не склонного к украшательству. Квартира же, напротив, отражала характер Патрика. Теплая, роскошная, уютная – утрата ее для Патрика была равносильна утрате части тела. Там, на вершине холма, он потратил большую часть денег, заработанных внизу, в городе (где он до недавнего времени был инвестиционным банкиром), свивая гнездышко, откуда он и несколько избранных сибаритов могли наблюдать, как наползает и рассеивается туман. Он был крупный, широкий, красивый человек, его греческие корни были так же очевидны, как и ирландские: тяжелые веки и грустные глаза, разбойничий нос, большой рот под густыми черными усами. В костюме он был похож на телохранителя, в женском платье на Марди Гра [17]17
  Марди Гра, или «жирный вторник» (фр.), – вторник на Масленой неделе, последний день перед началом Великого поста у католиков, народный праздник в ряде стран.


[Закрыть]– на кошмар фундаменталиста, в коже служил образцом безукоризненности.

Сегодня, когда Рафаэль (который явно покаялся и вернулся домой) проводил Уилла в гостиную Патрика, тот сидел у окна, одетый в мешковатую футболку и льняные штаны на завязках.

Выглядел он неплохо. Волосы были подстрижены седеющим ежиком, и он стал не таким тучным, как прежде. Однако его объятия не утратили былой крепости.

– Нет, вы только посмотрите на него, – сказал он, отстраняясь от Уилла, чтобы получше его разглядеть. – Наконец-то ты начинаешь походить на свою фотографию.

Это был сомнительный комплимент и шутка с бородой, уходившая корнями в те времена, когда Уилл для обложки своей второй книги выбрал нелицеприятную фотографию, аргументируя это тем, что так он выглядит авторитетнее.

– Давай-ка садись, – сказал Патрик, показывая на стул, стоящий у окна напротив того, на котором сидел он сам. – Куда, черт побери, запропастился Рафаэль? Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Как он тут за тобой приглядывает – ты доволен?

– Мы понемногу притираемся друг к другу, – сказал Патрик, опускаясь на стул.

Только теперь, увидев, как тяжело далось Патрику это движение, Уилл понял, как все плохо.

– Ну, ты же знаешь, мы спорим…

– Я об этом слышал.

– От Адрианны?

– Да, она говорила…

– Я ей рассказывал всякие гадости, – сказал Патрик. – Она не знает, какой он лапочка все остальное время. Как бы там ни было, за мной ухаживает столько ангелов, что мне становится стыдно.

Уилл оглядел комнату.

– У тебя тут, я смотрю, какие-то новые штуки.

– Мне достались кое-какие фамильные ценности покойных королев, – сказал он. – Хотя большинство этих вещей практически ничего не стоит, если не знать их историю, а это печально, потому что когда меня не станет, не станет и историй.

– А Рафаэлю это не интересно?

Патрик покачал головой.

– Для него все это – старческий бред. Вот у этого столика очень необычное происхождение. Его сделал Крис Пауэлл. Ты помнишь Криса?

– Мастер на все руки с великолепной задницей.

– Да. Он умер в прошлом году, и когда вошли в его гараж, там обнаружилось множество столярных поделок. Он делал стулья, столы, деревянных лошадок.

– На заказ?

– Судя по всему, нет. Просто делал их в свободное время для собственного удовольствия.

– И сохранял?

– Да. Выдумывал, вырезал, красил, а потом запирал в гараже.

– У него был любовник?

– Спрашиваешь! У такого душки – «синего воротничка»? [18]18
  Представитель рабочего класса.


[Закрыть]Да у него их были сотни. – Прежде чем Уилл успел возразить, Патрик продолжил: – Я понимаю, о чем ты спрашиваешь, и ответ – нет, никого постоянного у него не было. Все эти замечательные штуки нашла его сестра, когда убиралась в доме. Она пригласила меня – не захочу ли я взять что-нибудь на память, и я, конечно, сказал: да, хочу. Вообще-то я хотел взять лошадку, но не решился попросить. Она такая чопорная маленькая особа откуда-то из Айдахо. И ей явно не до наследства брата – симпатяги гомосека. Одному Богу известно, что она нашла у него под кроватью. Можешь себе представить?

Патрик перевел взгляд на город за окном.

– Я уже столько слышал таких историй. Родители приезжают посмотреть, куда уехало жить их чадо, потому что теперь он умирает, и, конечно, попадают в гей-сити, единственную сохранившуюся фаллократию.

Он задумался.

– Что должны чувствовать эти люди? Я хочу сказать, мы здесь при свете дня делаем такие вещи, до которых они в своих айдахо никогда бы не додумались.

– Ты так считаешь?

– А ты вспомни Манчестер. Или как там называется это местечко в Йоркшире?

– Бернт-Йарли?

– Вот-вот. Замечательно. Бернт-Йарли. Ты ведь был единственным гомиком в Бернт-Йарли? И сбежал оттуда, как только представилась возможность. Мы все сбегаем. Сбегаем, чтобы почувствовать себя дома.

– Ты чувствуешь себя дома?

– Именно. С самого первого дня. Я шел по Фолсому и думал: вот где я хочу жить. Потом зашел в «Щель», и там меня подцепил Джек Фишер.

– А вот и нет. С Джеком Фишером ты познакомился вместе со мной на арт-шоу в Беркли.

– Черт! Мне тебе даже не соврать.

– Нет, соврать ты можешь, – великодушно позволил Уилл. – Просто я тебе не поверю. Кстати, Адрианна решила, что твой отец…

– …умер. Да-да. Она тут устроила мне концерт. Спасибо тебе. – Он надул губы и проворчал: – Я уже начинаю думать, а стоит ли устраивать эту вечеринку. Если ты будешь всем рассказывать правду, на хрена мне все это нужно. Да, я знаю, что вечеринка в твою честь, но если мне не будет на ней хорошо, то никому не будет хорошо…

– Нет, давай уж ничего не отменять. Я тебе пообещаю не опровергать ничего, что ты будешь говорить, пока не начнешь клеветать на кого-нибудь.

– Уилл, я бы никогда не смог клеветать на тебя, – сказал Патрик с напускной искренностью. – Я могу направо и налево говорить, что ты мерзкий, эгоистичный сукин сын, который меня бросил. Но чтобы клеветать на тебя – главную любовь моей жизни? Даже не думай об этом.

Закончив спектакль, он подался вперед и положил ладонь на колено Уилла.

– Мы уже прошли через эту фазу, ты забыл? Ну, по крайней мере, я прошел… Когда мы думали, что будем первыми гомиками в истории, которые никогда не состарятся? Нет, это неправда. Может, мы и состаримся, но очень, очень медленно, и когда нам будет по шестьдесят, нас при хорошем освещении будут принимать за тридцатидвухлетних. Все дело в костях, как говорит Джек. Но чернокожие в любом возрасте хорошо выглядят, так что он не в счет.

– Ну и в чем суть? – улыбнулся Уилл.

– Суть? В нас. В том, что мы сидим здесь, как два парня, к которым мир был не слишком добр.

– Я никогда…

– Я знаю, что ты скажешь: ты никогда об этом не думаешь. Нет, ты уж подожди, пока не начнешь выходить. Увидишь множество атлетически сложенных мальчиков, которые будут рады назвать тебя папиком. Знаю это по собственному опыту. Я думаю, это такой обряд посвящения для геев. Гетеросексуалы начинают чувствовать себя старыми, когда отправляют детишек в колледж. Королевы-гомосексуалы начинают чувствовать себя старыми, когда какой-нибудь из этих студентов подходит к ним в баре и говорит, что хочет, чтобы его отшлепали по попке. Если уж об этом зашла речь…

– О шлепании студентов по попке?

– О гетеросексуалах.

– Ах, это!

– Адрианна собирается в субботу привести Глена. Ты не должен смеяться, ему сделали операцию на ушных раковинах – выравнивали их, поэтому теперь у него забавный вид. Я этого прежде не замечал, но у него остроконечная голова.

И думаю, это было незаметно из-за торчащих ушей: они отвлекали внимание. Так что не смейся, пожалуйста.

– Не буду, – заверил Уилл, абсолютно уверенный, что Патрик говорит все это просто из озорства. – Ты от меня ждешь чего-нибудь в субботу?

– Просто приходи и будь самим собой.

– С этим нет проблем, – сказал Уилл. – Ну, ладно. Я пошел.

Он подался вперед и легонько поцеловал Патрика в губы.

– Сам найдешь выход?

– С закрытыми глазами.

– Скажи, пожалуйста, Рафаэлю, что мне пора принимать лекарства. Он сейчас в своей спальне – болтает по телефону.

Патрик не ошибся. Рафаэль лежал на кровати, телефонная трубка словно приклеилась к уху. Говорил он по-испански. Увидев в дверях Уилла, сел и зарделся.

– Извини, – сказал Уилл, – дверь была открыта.

– Да-да. С другом болтаю, – сказал Рафаэль.

– Патрик говорит, ему пора принимать лекарства.

– Я знаю. Как раз собирался. Вот только договорю с другом.

– Оставляю вас вдвоем.

Он не успел закрыть дверь, как Рафаэль подхватил нить своего амурного разговора, пока она еще не успела остыть. Уилл вернулся в гостиную сообщить Патрику, что поручение выполнено, но через минуту после его ухода Патрик заснул и теперь мирно похрапывал на своем стуле. Предвечерний свет смягчал черты его лица, но уничтожить следы, оставленные прожитыми годами, скорбями и болезнью, было невозможно. Уилл подумал если считать обрядом посвящения то, что тебя начинают называть папиком, то уж, наверно, в эту категорию попадает и это – смотреть на человека, в которого влюбился в другой жизни, и знать, что любовь еще не прошла, что она не менее сильна, чем прежде, но ее изменили время и обстоятельства, сделали чем-то неуловимым.

Он бы с радостью пробыл здесь дольше, умиротворенно разглядывая знакомое лицо Патрика, но не хотел, чтобы его застал за этим занятием Рафаэль, а потому пошел прочь из квартиры, вниз по лестнице и на улицу.

Почему, недоумевал он, при том, что на тему любви исписано больше бумаги, чем на любую другую (включая свободу, смерть и Всемогущего Господа), он даже в первом приближении не может объяснить сложность того, что чувствует к Патрику?

Тут было много шрамов с обеих сторон, в гневе и разочаровании они говорили и делали жестокие вещи. Были мелкие предательства и измены – и тоже с обеих сторон. Были общие воспоминания о бешеной страсти, и шумных гулянках, и временах безмятежной влюбленности, когда взгляд, прикосновение, та или иная песня казались нирваной. А потом настало сегодня. Чувства, оторванные от прошлого и вплетенные в узор, которого никто из них не предвидел. Да, они знали, что постареют, что бы там ни помнил Патрик. Они полушутливо говорили о том, что зачахнут, превратятся в счастливых алкоголиков в Ки-Уэсте или переедут в Тоскану и купят оливковую рощу. О чем они не говорили (потому что это казалось маловероятным), так это о том, что, дожив до средних лет, все еще будут здесь и станут разговаривать как старики: вспоминать умерших ровесников и поглядывать на часы – не наступило ли время принимать лекарства.

V

1

– Ты у него не видел мистическую Бетлинн Рейхле? – поинтересовалась Адрианна, когда Уилл рассказал ей о Патрике.

На следующий день они сидели за бранчем в «Кафе Флор» на Маркет-стрит: омлет со шпинатом, картофель по-домашнему и кофе. Уилл ответил отрицательно: этой женщины он не видел, и имя ее не упоминалось.

– Джек говорит, Патрик встречается с ней чуть ли не через день. Джек думает, все это попахивает туфтой. И конечно, за час своего драгоценного времени она берет громадные деньги.

– Не могу представить, что Пат купился на что-то, далекое от реальности.

– Не знаю. У него свои ирландские бзики. Как бы там ни было, она научила его этим песнопениям, и он должен повторять их четыре раза в день. А Джек клянется, что они на зулусском языке.

– Что может Джек знать о зулусском языке? Он родился и вырос в Детройте.

– Он говорит, это расовая память. – Уилл скорчил презрительную гримасу. – Глен, кстати, придумал отличное новое слово, по-моему, оно подходит для этого случая. Андроидиот. Так он называет людей, которые говорят слишком быстро и на первый взгляд кажутся вполне нормальными…

– …а на самом деле идиоты. Мне нравится. Где он его взял?

. – Это его. Сам придумал. Слова рождают слова. Cri du jour. [19]19
  Последний крик моды (фр.).


[Закрыть]

– Андроидиоты, – с удовольствием повторил Уилл. – И она одна из них?

– Бетлинн? Конечно. Я ее не видела, но, должно быть, так и есть. Да, кстати… вообще-то я не должна тебе об этом говорить, но Пат просил узнать: если он закажет торт в форме белого медведя, это не будет дурной вкус?

– И что ты сказала?

– Я сказала, да, это будет дурной вкус.

– И он сказал: «Отлично».

– Именно.

– Спасибо, что предупредила.

2

Вечером около одиннадцати он решил опередить таблетку от бессонницы и отправился выпить. Была пятница, поэтому на оживленных улицах негде было шагу ступить, и за пятиминутную прогулку по Санчес до 16-й он заметил столько оценивающих взглядов, что, возникни у него желание, он мог бы стать счастливчиком на эту ночь. Однако самоуверенность отчасти покинула его, когда он вошел в «Гештальт» – бар, который, по словам Джека (которого он предварительно расспросил по телефону), открылся два месяца назад и этим летом стал горячим местечком. Он был почти битком набит. Часть клиентов из местных – зашли выпить кружечку пива с друзьями, но большинство разогревались и заводились на уик-энд. В прежние времена в Кастро существовали определенные условности: у кожаных ребят были свои забегаловки, у наркоманов – свои; начинающие не собирались в местах, где сходились старики; королеву, особенно в годах, нельзя было увидеть в баре для черных и наоборот. Но здесь были представители всех кланов – и даже больше того. Кто там в резиновом костюме потягивает бурбон у барной стойки – мужчина или нет? Да, мужчина. А парень, ждущий очереди у бильярдного стола, с пирсингом в носу, волосы выстрижены кругами – он любовник этого латина в хорошо сшитом костюме, который направляется к нему по кратчайшей прямой? Судя по их улыбкам и поцелуям – да. В этой толпе было и немало женщин. Как показалось Уиллу, и несколько девушек традиционной ориентации – пришли строить глазки гомикам и их бойфрендам (занятие сомнительное: бойфренд, если он принял дозу, обычно надеялся, что его оттрахают коллективно на бильярдном столе), и лесбиянки (и опять всех мастей – от кисок до усачей). Его немного пугало уже одно это смешение, но он был слишком увлечен вуайеризмом, чтобы уйти. Уилл протолкался через толпу к стойке и нашел свободное место в дальнем углу, откуда мог видеть большую часть зала. Приняв две кружки пива, он немного расслабился. Если не считать нескольких взглядов, никто не обратил на него внимания.

«И это меня вполне устраивает, – сказал он себе, – вполне».

А когда заказывал третью кружку (последнюю в этот вечер, решил он), кто-то оказался у стойки с ним рядом.

– Я выпью то же самое. Нет, пожалуй, нет. Выпью чистую текилу. А платит он.

– Я? – переспросил Уилл, поворачиваясь к человеку лет на пять моложе его, незадачливое выражение лица которого было ему смутно знакомо.

Узкие карие глаза смотрели из-под приподнятых бровей, улыбка, ямочки на щеках – он ждал, когда же его узнают.

– Дрю? – наконец выговорил Уилл.

– Черт! Надо было побиться об заклад. Я был с этим парнем…

Он оглянулся в зал на рослого парня в кожаной куртке – тот махнул рукой: явно ждал, когда его пригласят присоединиться. Дрю снова перевел взгляд на Уилла.

– Он сказал, ты меня не узнаешь: столько лет прошло. А я говорю: вот увидишь. И ты узнал…

– Но не сразу.

– Да. Что ж… волосы стали реже, – сказал Дрю.

Полтора десятка лег назад, когда между ними завязалась короткая интрижка, Дрю носил кудрявую копну золотисто-каштановых волос, нависавших надо лбом, самые дерзкие локоны щекотали переносицу. Теперь ничего этого не было.

– Ты не возражаешь? – спросил Дрю. – Я про текилу. Сначала я даже не был уверен, что это ты. Ну, то есть я слышал… Сам знаешь, какие бывают слухи. В половине случаев сам не знаешь, чему верить, а чему – нет.

– Ты слышал, что я умер?

– Да.

– Как видишь, – сказал Уилл, чокаясь пивной кружкой с налитой до краев рюмкой текилы в руке Дрю, – я жив.

– Хорошо. – Дрю сделал ответное движение. – По-прежнему живешь в городе?

– Только что вернулся.

– Купил дом на Санчес? – Их роман предшествовал покупке, а отношения, охладившись, не перешли в дружбу. – Все еще живешь там?

– Все еще живу там.

– Я тут встречался кое с кем на Санчес, и он показал мне твой дом. «Вот, – говорит, – тут живет этот знаменитый фотограф».

Глаза Дрю расширились, когда он цитировал приятеля.

– Я, конечно, не знал, о ком речь, но когда он мне объяснил, я сказал…

– …«а, этот».

– Нет-нет, я почувствовал гордость, – сказал Дрю с подкупающей искренностью. – Я не очень-то интересуюсь искусством, так что даже не связал это с тобой. Ну, то есть я знал, что ты фотографируешь, но помнил только тюленей.

Уилл прыснул от смеха.

– Господи, тюленей!

– Ты помнишь? Мы вместе ходили на тридцать девятый пирс? Я думал, мы надеремся и будем смотреть на океан, но ты ошалел от этих тюленей. Я так разозлился. – Он одним глотком ополовинил рюмку. – Забавно, как всякие глупости остаются в памяти.

– Кстати, твой дружок тебе машет, – заметил Уилл.

– О господи. Печальный случай. У меня с ним было одно свидание, а теперь стоит мне сюда прийти – он тут как тут.

– Тебе нужно к нему возвращаться?

– Вовсе нет. Если только ты не хочешь остаться один. Ну, я имею в виду, выбрать кого-нибудь из ребят.

– Хочу.

– Ты по-прежнему в прекрасной форме, – сказал Дрю. – А я стал вроде как беременный.

Он опустил глаза на свой живот, который уже не был похож на стиральную доску, как в былые годы.

– Целый час джинсы натягивал. А чтобы снять, понадобится вдвое больше времени.

Он посмотрел на Уилла.

– Ну, это если без посторонней помощи, – сказал он и погладил себя по животу. – А помнишь, ты меня фотографировал?

Уилл помнил: жаркий и влажный полдень, гора мышц и детское масло. Дрю тогда был настоящим атлетом – хоть на соревнования посылай. И гордился этим. Может, слишком гордился. Они расстались в ночь на Хеллоуин, когда он увидел, как Дрю, раздетый донага и весь покрытый золотой краской, стоит в окружении поклонников на заднем дворе дома на Хэнкок-стрит, словно фаллический идол.

– У тебя сохранились эти фотографии? – спросил Дрю.

– Да, конечно. Где-то лежат.

– Я бы не прочь их посмотреть… когда-нибудь.

Он пожал плечами, словно это не имело особого значения, хотя они оба поняли две минуты назад, когда он говорил о джинсах, что сегодня Уилл поможет ему из них вылезти.

По пути домой Уилл спрашивал себя, не совершил ли он ошибку. Дрю говорил практически непрерывно и все в довольно мрачном ключе – о его работе в «Кроникл», где он продавал рекламные места, о надоевшей связи с Элом, о приключениях его неудачно кастрированного кота. Но за несколько ярдов от дома остановился на полуслове.

– Меня несет. Извини. Наверно, просто нервничаю.

– Если тебя это может утешить, я тоже, – сказал Уилл.

– Правда? – недоверчиво спросил Дрю.

– У меня не было секса уже восемь или девять месяцев.

– Господи, – сказал Дрю с облегчением. – Ну, тогда мы можем делать это медленно-медленно.

Они уже были у двери.

– Это хорошо, – сказал Уилл, впуская Дрю. – Медленно – это хорошо.

В прежние времена секс с Дрю был настоящим шоу: множество поз, похвальбы и силовых упражнений. В эту ночь все было проще. Никакой акробатики, ничего рискованного. На самом деле и ничего особенного, кроме удовольствия лежать нагишом друг подле друга в большой кровати Уилла, где слабый свет с улицы заливал их тела, обнимать и чувствовать, как тебя обнимают. Жажда острых ощущений, которая прежде обуяла бы Уилла в такой ситуации, потребность до конца испытать все радости секса казались теперь такими далекими. Но они никуда не исчезли – еще одна ночь, может быть, другое тело (которого он не помнил в лучшие времена) – и, возможно, прежняя одержимость вернется. Но сегодня – малые радости, спокойные удовольствия. В один из моментов, когда они раздевались и Дрю впервые увидел шрамы на теле Уилла, их встреча грозила стать несколько более бурной.

– О боже-боже, – сказал Дрю, и голос его перехватило от восхищения. – Можно я их потрогаю?

– Ну, если действительно хочешь.

Дрю потрогал – не пальцами, а губами, проведя ими по следу, оставленному медвежьим когтем на груди и животе Уилла. Потом опустился на колени и прижался головой к нижней части живота Уилла.

– Я могу оставаться здесь хоть всю ночь.

Он завел руки за спину Уилла и явно был готов к тому, чтобы Уилл связал их там, если это взбредет ему в голову. Уилл провел пальцами по волосам Дрю, испытывая искушение ему подыграть. Связать, пусть целует его шрамы, называет «сэр». Но он принял иное решение.

– В другой раз, – сказал он и, подняв Дрю, повел его к кровати.

3

Он проснулся под звуки дождя, молотившего по световому фонарю наверху. На улице все еще было темно. Он посмотрел на часы – четверть пятого, перевел взгляд на Дрю, который лежал на спине, слегка похрапывая. Уилл не знал, что его разбудило, но теперь, проснувшись, решил встать и опорожнить мочевой пузырь. Но, выскальзывая из кровати, он уловил – или ему показалось, что уловил, – какое-то движение в погруженном в темноту дальнем углу комнаты. Он замер. Неужели кто-то проник в дом? Он вглядывался в тьму, пытаясь разглядеть или расслышать какие-то новые свидетельства того, что в доме незваный гость, но ничего не заметил. Темнота была пуста. Он посмотрел на своего любовника. Дрю во сне чему-то улыбался, поглаживая обнаженный живот. Уилл несколько секунд смотрел на него, зачарованный этим зрелищем. Из всех людей, кто мог бы устроить ему разговение после сексуального поста, Дрю был, пожалуй, самым маловероятным – этот мальчик-атлет, потерявший былые формы.

Дождь неожиданно усилился, теперь он выбивал по крыше барабанную дробь. Это подняло Уилла с постели, и он зашагал в туалет – этим путем он мог бы пройти и не просыпаясь. Из спальни через дверь, потом первый поворот налево на холодный кафель, три шага прямо, потом направо, и можно мочиться с изрядной долей уверенности, что попадешь в унитаз. Он с удовольствием опустошил мочевой пузырь и пошел назад в спальню, на ходу думая о том, как хорошо будет спать в объятиях Дрю.

Сделав два шага от двери, он опять краем глаза уловил движение. На этот раз успел увидеть тень незваного гостя – тот метнулся к лестнице.

– Эй! – крикнул он и бросился следом, подумав, что во всем этом есть что-то подозрительно игривое.

По какой-то причине присутствие незнакомца не встревожило его, он словно заранее знал, что опасности нет. Когда он добежал до нижней ступеньки и бросился по коридору в архив за тенью, то понял почему: он видит это во сне. А что могло быть более верным подтверждением этого, чем зрелище, которое предстало его глазам, когда он добрался до этой комнаты. Там в двадцати футах от себя на фоне забрызганного дождем стекла он увидел силуэт небрежно прислонившегося к подоконнику Господина Лиса.

– Ты голый, – заметило это существо.

– И ты тоже, – ответил Уилл.

– С животными все по-другому. Нам удобнее в нашей шкуре. – Он наклонил голову. – Шрамы тебе идут.

– Мне уже об этом говорили.

– Тот парень, что лежит у тебя в кровати?

– Угу.

– Ты не можешь позволить ему ошиваться здесь, ты это понимаешь? Когда дела пошли так, как пошли. Тебе придется избавиться от него.

– Странный какой-то разговор, – сказал Уилл, поворачиваясь, чтобы уйти. – Я иду в постель.

Он, конечно, и без того был в постели, но даже во сне больше не хотел оставаться здесь ни минуты, чтобы болтать с лисом. Это животное принадлежало другой части его души, той, от которой он сегодня с помощью Дрю начал удаляться на безопасное расстояние.

– Постой-ка, – сказал лис. – Посмотри сюда.

В его словах слышался такой бодрый энтузиазм, что Уилл невольно оглянулся. В комнате стало светлее, чем несколько мгновений назад, но источником света были не уличные фонари, а фотографии, его несчастные «чахоточники», которые так и лежали на полу, куда он их побросал. Отойдя от окна, Господин Лис прошел, ступая между снимками, на середину комнаты. В странном свете, излучаемом фотографиями, Уилл увидел сладострастную улыбку на лисьей морде.

– Они стоят того, чтобы уделить им минутку, тебе не кажется? – сказал лис.

Уилл посмотрел. От фотографий исходил неясный свет, и не случайно. Яркие размытые формы на снимках двигались – мелькали, подрагивали, словно их пожирал медленный огонь. И Уилл узнал их – этих мучеников. Висящий на дереве лев с содранной кожей. Прискорбный шатер из слоновьей шкуры, висящей прогнившими лоскутами на костях животного. Стадо безумных бабуинов, забивающих камнями своих детишек, фотографии мира, сошедшего с ума, уже не обездвиженного и далекого, но судорожно дергающегося, сверкающего и врывающегося в комнату.

– Разве ты не хочешь, чтобы они так выглядели, когда на них смотрят люди? – спросил лис. – Разве мир не изменится, если все увидят эти ужасы?

Уилл бросил взгляд на лиса.

– Нет, – ответил он, – ни одна из этих фотографий не изменит мир.

– Даже эта? – сказал зверь, глядя на фотографию, лежавшую между ними.