Текст книги "Таинство"

Автор книги: Клайв Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Часть четвертая
ОН ВСТРЕЧАЕТ НЕЗНАКОМЦА В СВОЕЙ ШКУРЕ

I

1

– Для того чтобы встать и снова научиться ходить, вам понадобится какое-то время, – сказал Уиллу доктор Коппельман через несколько дней после того, как он вышел из комы. – Но вы еще относительно молоды, относительно живучи. И были в неплохой форме. Так что для вас процесс пойдет быстрее.

– И что же это будет за процесс? – спросил Уилл.

Он сидел в кровати и пил чай.

– Процесс? Боюсь, он будет не очень приятным. А отчасти жестоким.

– Отчасти – а в остальное время?

– А в остальное – просто ужасающим.

– У вас кладбищенский юмор, доктор. Вам это известно?

Коппельман рассмеялся.

– Вам это понравится.

– Кто так сказал?

– Адрианна. Она говорит, что у вас ярко выраженные мазохистские черты. «Он любит дискомфорт», – сказала она. Вы были счастливы, только стоя по шею в болоте.

– Больше она вам ничего не говорила?

Коппельман улыбнулся Уиллу почти озорной улыбкой.

– Ничего такого, чем вы не могли бы гордиться, – сказал он. – Она настоящая леди.

– Леди?

– Боюсь, я старомоден. Кстати, я еще не порадовал ее последней новостью. Подумал, лучше вы сделаете это сами.

– Пожалуй, – сказал Уилл без особого энтузиазма.

– Хотите сегодня?

– Нет, оставьте мне ее номер. Я ей позвоню.

– А когда вам станет немного лучше… – У Коппельмана был несколько смущенный вид. – Не могли бы вы оказать мне услугу? Сестра моей жены, Лаура, работает в книжном магазине. Она обожает ваши фотографии. Узнав, что вы мой пациент, она практически пообещала прикончить меня, если я не поставлю вас на ноги, сделаю здоровым, счастливым и готовым к работе. Если я принесу книгу, вы оставите на ней свой автограф для нее?

– С удовольствием.

– Вот это приятно видеть.

– Что?

– Эту улыбку. У вас есть основания быть счастливым, мистер Рабджонс. Я не делал ставку на то, что вы выкарабкаетесь. Вы не торопились.

– Я… бродяжничал, – ответил Уилл.

– И помните, по каким местам?

– Их много.

– Если хотите поговорить об этом с одним из наших психотерапевтов, я организую.

– Я не доверяю психотерапевтам.

– Есть основания?

– Я как-то встречался с одним. Он был самым забубённым типом из всех, с кем мне приходилось сталкиваться. И потом, ведь они, по-моему, должны избавлять от боли? А на кой черт мне это нужно?

Когда Коппельман ушел, Уилл стал обдумывать их разговор, вернее последнюю его часть. Он сто лет не вспоминал Элиота Камерона, психотерапевта, с которым у него случился роман. Это была короткая связь, и началась она за запертыми дверями в номере отеля, снятом на вымышленное имя по настоянию Элиота. Сначала такая скрытность приятно щекотала нервы Уилла, но таинственность вскоре начала приедаться, чему немало способствовал и стыд Элиота за собственную сексуальную ориентацию. Они часто спорили, нередко у них доходило и до мордобоя, страстные объятия неизменно сопровождались рукоприкладством. Потом вышла первая книга Уилла – «Трансгрессии», коллекция фотографий, объединенных одной темой: бродячие животные, вторгающиеся в человеческие владения, и их наказание. Книга не заинтересовала ни одного критика и, казалось, была обречена на безвестность, если бы не обозреватель из «Вашингтон пост», который использовал ее как наглядную иллюстрацию того, что художники-геи готовы извратить любую дискуссию в обществе.

«Использование экологических трагедий в качестве политической метафоры попахивает безвкусицей, – писал автор. – И это вдвойне верно в данном конкретном случае. Мистеру Рабджонсу должно быть стыдно. Он попытался подать эти документы как иррациональную и демонстративную метафору того места, которое занимают гомосексуалисты в Америке; но своим поступком он лишь принизил собственное искусство, собственную сексуальную ориентацию и (что самое непростительное) животных, чьи предсмертные муки и разлагающиеся трупы он изобразил с таким нарочитым натурализмом».

Статья эта вызвала противоречивые отклики, и не прошло и двух суток, как Уилл оказался в центре ожесточенной дискуссии, в которой участвовали экологи, защитники прав геев, художественные критики и политики, нуждавшиеся в пиаре. Вскоре стал очевиден странный феномен: глядя на Уилла, каждый видел в нем то, что хотел. Для одних он был колесом, разбрызгивающим на жеманных эстетов грязь из придорожной канавы. Для других – просто плохим мальчиком с хорошим лицом и чертовски странным выражением глаз. Для третьих – аутсайдером, чьи фотографии нарушали общественное табу в меньшей степени, чем его личная жизнь. По иронии судьбы (хотя у него и в мыслях не было того, в чем его обвиняли), эти дебаты сделали то, что, согласно статье в «Пост», он делал с объектами своих фотографий: превратили его в метафору.

Он тогда отчаянно нуждался в простых отношениях, и вот ему подвернулся Элиот. Но Элиот решил, что в результате может оказаться втянутым в этот скандал, а потому бежал в Вермонт. Когда Уилл нашел его, пройдя по всем лабиринтам, которые Элиот расставил, чтобы запутать следы, тот сказал, что будет во всех смыслах лучше, если Уилл забудет о нем на какое-то время. На самом деле, объяснил он в своей неподражаемой манере, они не были любовниками. Так – трахарями, но не любовниками.

Шесть месяцев спустя, когда Уилл отправился снимать в Рувензори, [9]9
  Горы на границе Уганды и Конго, с уникальной для Экваториальной Африки флорой и фауной.


[Закрыть]какими-то окольными путями ему пришло приглашение на свадьбу Элиота, с приложенной запиской, нацарапанной рукой жениха. В ней он писал, что прекрасно понимает – Уилл не ответит на приглашение, но ему, Элиоту, не хочется, чтобы Уилл чувствовал себя забытым. Уилл, которого подвиг на это какой-то извращенный героизм, побыстрее свернул съемки и полетел в Бостон на свадьбу. Закончилось все пьяной разборкой с шурином Элиота, тоже психотерапевтом, во время которой Уилл громко и внятно смешал с грязью всех представителей этой профессии. Он сказал, что они проктологи души, проявляющие болезненный интерес к экскрементам других людей. Неделю спустя последовал загадочный телефонный звонок от Элиота, который предупреждал Уилла, чтобы тот держался от него подальше, и на этом отношения Уилла с психотерапевтами закончились. Хотя не совсем так. У него была короткая интрижка с тем самым шурином, но это уже совсем другая история. С тех пор он не виделся с Элиотом, хотя от общих друзей ему было известно, что брак не распался. Детей, правда, нет, но зато есть несколько домов.

2

– Сколько на это уйдет времени? – спросил Уилл у Коппельмана, когда тот снова появился в его палате.

– На то, чтобы встать и начать ходить?

– Встать и выбраться отсюда.

– Это зависит от вас. От вашего упорства.

– О чем идет речь – о днях, о неделях?..

– Не меньше шести недель, – ответил Коппельман.

– Я сокращу этот срок вдвое, – сказал Уилл. – Через три недели я уберусь отсюда.

– Скажите это вашим ногам.

– Уже сказал. У нас состоялся серьезный разговор.

– Кстати, мне звонила Адрианна.

– Черт! И что вы ей сказали?

– У меня не было выбора – только правду. Но я сказал, что вы все еще чувствуете слабость и пока не готовы звонить друзьям. Правда, ее это не убедило. Но лучше вам с ней помириться.

– То вы были моим доктором, а теперь стали моей совестью.

– Это уж точно, – мрачно ответил Коппельман.

– Я позвоню ей сегодня.

Она заставила его смутиться.

– Я тут в депрессии, оттого что ты лежишь в коме, а ты – здрасьте вам! Уже оклемался, но нет времени позвонить и сообщить, что пришел в себя?

– Мне стыдно.

– Ничего тебе не стыдно. Тебе никогда в жизни ни за что не было стыдно.

– Я себя хреново чувствовал. Ни с кем не говорил.

Молчание.

– Мир?

Снова молчание.

– Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Мир?

– Я слышала и в первый раз. Ты эгоист, настоящий первостатейный эгоистичный сукин сын, ты это знаешь?

– Коппельман сказал, что ты считаешь меня гением.

– Я никогда не говорила «гений». Может быть, я использовала слово «талант», но думала, что ты сдохнешь, а потому была щедрой.

– Ты плакала.

– Нет, на такую щедрость я не способна.

– Господи, до чего с тобой трудно.

– Ну хорошо, я плакала. Немного. Но я больше не повторю этой ошибки, даже если ты скормишь себя к хренам собачьим целой стае белых медведей.

– Ты мне напомнила. Что случилось с Гутри?

– На кладбище. В «Таймс» даже некролог был – хочешь верь, хочешь не верь.

– Некролог Гутри?

– Он был известный человек. Ну… так когда ты встанешь на ноги?

– Коппельман пока не говорит ничего определенного. Может, несколько недель.

– Но ты приедешь в Сан-Франциско?

– Еще не решил.

– Здесь есть люди, которым ты небезразличен. Тот же Патрик. Он все время спрашивает о тебе. Потом я. И Глен…

– Ты вернулась к Глену?

– Не меняй тему. Но я действительно вернулась к Глену. Я открою твой дом, все приготовлю, чтобы у тебя было настоящее возвращение домой.

– Такие возвращения – для людей, у которых есть дом, – сказал Уилл.

Ему никогда не нравился дом на Санчес-стрит. Строго говоря, дома ему вообще не нравились.

– Ну, тогда сделай вид, – сказала Адрианна. – Дай себе время прийти в себя.

– Я подумаю об этом. Кстати, как дела у Патрика?

– Я встретила его на прошлой неделе. За то время, что мы не виделись, он накопил немного жирку.

– Ты не позвонишь ему от моего имени?

– Нет.

– Адрианна…

– Звони сам. Ему это понравится. Очень. Ты даже сможешь загладить свою вину передо мной – позвонить Патрику и сказать, что с тобой все в порядке.

– Ну у тебя и логика.

– Это не логика. Так я воспитываю в тебе чувство вины. Научилась у матери. У тебя есть телефон Патрика?

– Вероятно.

– Нет, отговорки не принимаются. Запиши. Ручка есть?

Он нащупал авторучку на прикроватном столике. Она продиктовала номер, и Уилл покорно его записал.

– Я буду разговаривать с ним завтра, Уилл, и если ты ему не позвонишь – жди неприятностей.

– Я позвоню ему. Позвоню. Господи Иисусе!

– Рафаэль его бросил, так что не упоминай этого козла.

– Я думал, он тебе нравится.

– Ну, он умеет обаять, – сказала Адрианна, – но в глубине души любит развлекаться и ничего больше.

– Он молодой. Ему можно.

– Тогда как мы…

– …старые, мудрые и надутые.

Адрианна хохотнула.

– Мне тебя не хватало, – сказала она.

– Ну, это объяснимо.

– У Патрика, кстати, теперь есть гуру – Бетлинн Рейхле. Она учит его медитировать. В этом есть что-то ностальгическое. Теперь, когда я встречаюсь с Патом, мы садимся, скрестив ноги, на полу, курим косячки и подаем друг другу знаки мира.

– Что бы Патрик ни говорил, он никогда не был хиппи. Лето любви не добралось до Миннеаполиса.

– Он что – из Миннеаполиса?

– Откуда-то оттуда. Его папаша великий фермер-свиновод.

– Что? – спросила Адрианна в напускном гневе. – Он сказал, что его отец – пейзажист…

– И умер от опухоли мозга? Ну, это он всем говорит. Его папашка жив-здоров, обитает где-то в центре Миннесоты по колено в свином дерьме. И, могу добавить, зарабатывает кучу денег на беконе.

– Пат – гнусный врунишка. Ну подожди, я ему скажу.

Уилл усмехнулся.

– Только не жди, что заставишь его краснеть, – сказал он. – Этого с ним не случается. Как дела у тебя с Гленом?

– Да так, живем потихоньку, – сказала она без особою энтузиазма. – Лучше, чем у большинства. Ну, нет вдохновения – не велика беда. Я всегда хотела великой любви. Взаимной, конечно. Теперь, думаю, уже поздновато. – Она вздохнула. – Господи, услышь меня!

– Тебе нужен хороший коктейль – только и всего.

– Тебе уже разрешили пить?

– Спрошу у Берни. Не знаю. Кстати, он не пытался тебя соблазнить?

– Кто? Коппельман? Нет. А с чего ты взял?

– Мне кажется, он в тебя влюбился. Послушать, как он о тебе говорит…

– Так какого черта он мне ничего не сказал?

– Может, ты его напугала?

– Это я-то? Нет. Я же как котенок, ты прекрасно знаешь. Хотя это не значит, что я бы дала согласие, если б он предложил. Я хочу сказать, у меня есть определенная планка. Пусть и низкая, но есть, и я горжусь этим.

– Ты никогда не думала стать комиком? – не без удивления спросил Уилл. – Возможно, сделала бы неплохую карьеру.

– Это означает, что ты говорил серьезно там, в Бальтазаре? О том, что собираешься бросить все это?

– Думаю, все как раз наоборот, – сказал Уилл. – Это фотография от меня отвернулась, Ади. Мы повидали достаточно кладбищ – на одну жизнь хватит с избытком.

– И что теперь?

– Закончу книгу. Отдам в печать. И буду ждать. Ты же знаешь, как я люблю ждать. Наблюдать.

– Ждать чего, Уилл?

– Не знаю. Чего-нибудь необыкновенного.

II

1

На следующий день, вдохновленный разговором с Адрианной, он занялся физиотерапией с таким энтузиазмом, к какому его тело не было готово, а потому почувствовал себя хуже, чем в любой из дней после выхода из комы. Коппельман прописал ему болеутоляющее, и оно оказалось достаточно мощным, вызвав приятное головокружение. В этом состоянии он и сделал обещанный звонок Патрику. Трубку взял не Патрик, а Джек Фишер, чернокожий парень, который последние пять лет то появлялся в кружке Патрика, то исчезал. Если память не изменяла Уиллу, прежде Джек был танцором. Гибкий, длинноногий и невыносимо сообразительный. Голос его звучал устало, но доброжелательно.

– Я знаю, он хочет с тобой поговорить, но сейчас спит.

– Ничего, Джек. Позвоню в другой раз. Как у него дела?

– Оправляется после пневмонии, – ответил Фишер. – Ему уже лучше. Но еще не слишком – сам понимаешь. Я слышал, тебе досталось.

– Я поправляюсь, – сказал Уилл.

Он в этот момент летал. Болеутоляющее вызвало легкую эйфорию. Он закрыл глаза, представляя себе человека на другом конце провода.

– Я приеду недели через две-три. Может, выпьем пива.

– Конечно, – сказал Джек, хотя после этого приглашения в его голосе появилось недоумение. – Уж выпить-то мы можем.

– Ты сейчас присматриваешь за Патриком?

– Нет, просто заглянул к нему. Ты же знаешь Патрика. Он любит, когда вокруг люди. А я прекрасно делаю массаж ног. Ой, знаешь что? Я слышу голос Патрика. Отнесу ему телефон. Рад был с тобой поговорить, братишка. Звони, когда вернешься в город. Эй, Патрик, ну-ка, догадайся, кто это.

Уилл услышал приглушенный обмен словами, потом снова раздался голос Джека:

– Даю его, братишка.

Уилл услышал, как передается трубка, а потом голос Патрика:

– Уилл, неужели это и в самом деле ты?

– Это и в самом деле я.

– Господи, вот это совпадение. Я сидел у окна, дремал, и, могу поклясться, мне снился ты.

– Мы с тобой получали удовольствие?

– Мы ничего особенного не делали. Просто ты был здесь… со мной в комнате. И мне от этого было хорошо.

– Ну, я появлюсь во плоти довольно скоро. Я Джеку уже говорил – потихоньку встаю на ноги.

– Я прочел все статьи об этом происшествии. Мать вырезала их для меня и присылала по почте. Белые медведи – опасные звери.

– Ну, эта медведица полакомиться мной не успела, – сказал Уилл. – Расскажи, как у тебя дела.

– Да вот, торчу здесь. Потерял несколько фунтов, но теперь понемногу снова набираю вес. Знаешь, это нелегко. Иногда я ужасно устаю и думаю: не слишком ли это большой геморрой?

– И думать об этом не смей.

– Думать – это все, на что я теперь способен. Спать и думать. Так когда ты сюда?

– Скоро.

– Поторопись. У нас будет вечеринка. Как в былые времена. Посмотреть, кто еще остался…

– Мы еще остались, Патрик, – сказал Уилл.

Печаль, подспудно присутствовавшая в их диалоге, превратила эйфорию, в которой он пребывал после приема лекарства, в нечто мечтательно-элегическое.

Они жили в мире смертей, ранних и неожиданных прощаний. Этот мир не слишком отличался от того, в котором он недавно пребывал. Уилл ощутил тяжесть в груди и вдруг испугался, что расплачется.

– Ну ладно, давай прощаться, – сказал он, не желая расстраивать Патрика. – Я еще позвоню до приезда.

Но Патрик не хотел так быстро его отпускать.

– Так ты будешь на вечеринке? – спросил он.

– Конечно…

– Отлично. Тогда я начну строить планы. Хорошо, когда есть к чему стремиться.

– Всегда, – сказал Уилл.

Горло у него перехватило, и это все, что он сумел выговорить.

– Ну, хорошо, приятель, я тебя отпускаю, – сказал Патрик. – Спасибо, что позвонил. Наверно, все дело в том, что я спросонья.

– Наверно.

Последовала пауза, и Уилл понял, что Патрик услышал сдерживаемые слезы в его голосе.

– Все будет хорошо, – тихо сказал Патрик. – Уже оттого, что мы поболтали. До скорого.

Он отсоединился, и Уилл еще какое-то время слушал гудение в трубке, потом отпустил ее, и она соскользнула от уха – слезы так неожиданно завладели его существом, что он утратил способность себя контролировать. Но ощущение было благостное, так как приносило облегчение. Он просидел минут десять – пятнадцать, рыдая как ребенок. Время от времени переводил дыхание, думая, что все закончилось, но тут накатывала новая волна слез. Он плакал не только о Патрике, обронившем скорбное: «Посмотреть, кто еще остался», кого можно пригласить. Он плакал, и о себе, о мальчике, которого встретил в коме, о том Уилле, который все еще жил где-то внутри его и не мог найти себе места.

Никуда не делись и те небеса, что видел когда-то тот мальчик, и холмы, и лис, запечатленные в его памяти. Что же это за головоломка такая: в нынешний век вымирания видов (уход некоторых он задокументировал) его память в такой идеальной неприкосновенности хранила книгу его дней, что стоило ему уснуть, как эти дни возникали перед ним, словно и не канули в вечность. Словно (как он смел поверить в это?) уход вещей, дней, животных и людей, которых он любил, был всего лишь жестокой иллюзией, а память – ключом к открытию этой истины.

На следующий день он был, пожалуй, еще безжалостнее к себе, чем раньше. Лис оказался прав. В мире оставалось много дел (нужно увидеть множество людей, разгадать немало тайн), и чем скорее он, превозмогая себя, приведет свое тело в нормальное состояние, тем скорее отправится в путь.

Его упорство вскоре стало приносить плоды. День за днем, занятие за занятием, конечности обретали силу, росла выносливость: он начал чувствовать себя восстановившимся и помолодевшим. Несмотря на легкий скептицизм Коппельмана, Уилл заказал кое-какие гомеопатические лекарства в дополнение к уже прописанным и не сомневался, что они внесли немалый вклад в его реабилитацию. Коппельману пришлось признать, что ничего подобного он в своей практике не видел. Прошло десять дней – и Уилл уже строил планы возвращения в Сан-Франциско. Звонок Адрианне – он попросил ее открыть и проветрить дом на Санчес-стрит (что, впрочем, она уже сделала до его звонка). Звонок в Нью-Йорк редактору – он известил ее о скором переезде. И конечно, второй звонок Патрику. На этот раз трубку взял блудный Рафаэль, вернувшийся и, видимо, прощенный. Нет, Патрика нет дома, сказал он Уиллу, он сейчас в больнице – сдает анализы крови. Вернется позднее, когда – он не знает. Он все запомнит и передаст Патрику. «Только обязательно», – сказал Уилл, на что Рафаэль резко ответил: «Я не идиот». И швырнул трубку.

– Вы меня поразили своим выздоровлением, но вам все еще надо беречь себя.

Такой была прощальная речь Коппельмана. В течение нескольких месяцев никаких поездок в Антарктику. Никаких стояний по шею в болотной воде.

– А чем же я буду развлекаться? – насмешливо спросил Уилл.

– Размышляйте о том, какой вы везунчик, – сказал Коппельман. – Да, кстати, моя свояченица…

– Лаура.

Коппельман просиял.

– Вы запомнили? Я принес книгу, чтобы вы оставили автограф. – Он пошарил в сумке и извлек экземпляр «Границ». – Я ее просмотрел вчера вечером. Мрачная штука.

– Ну, с тех пор все стало еще хуже, – сказал Уилл, вытаскивая ручку из нагрудного кармана Коппельмана и забирая у него книгу. – Некоторые из этих видов уже проиграли сражение.

– Вымерли?

– Как птица дронт.

Он открыл титульную страницу и черкнул несколько слов.

– Что вы написали?

– Лауре. С наилучшими пожеланиями.

– А эта закорючка внизу? Ваша подпись?

– Угу.

– Чтобы я знал, что ей сказать.

2

Два дня спустя он уехал. Прямых рейсов в Сан-Франциско не было, и пришлось лететь с пересадкой в Чикаго. Но это было забавное неудобство, и он испытывал такое счастье, снова оказавшись в толпе людей, что даже серость чикагского аэропорта О'Хара показалась приятной. Ближе к вечеру Уилл уже сидел у иллюминатора в самолете, который должен был доставить его на Запад. Он заказал виски, чтобы отпраздновать это событие. Во рту у него не было ни капли алкоголя в течение нескольких месяцев, и выпитое сразу ударило в голову. Небеса впереди потемнели, и он, довольный и счастливый, погрузился в объятия сна.

Когда Уилл проснулся, день давно закончился, и впереди сверкали огни города у залива.

III

1

Сан-Франциско был не первым прибежищем Уилла по прибытии в Америку. Эта честь досталась Бостону, куда он попал в девятнадцать лет, решив, что цели, которые он перед собой ставил, не могут быть достигнуты в Англии. Он обнаружил, что и Бостон для этого не годится. Но за шестнадцать месяцев, что он там прожил, родился новый Уилл, сначала неуверенный в себе, но потом – раскрепощенный до бесстрашия. О своей сексуальной ориентации он узнал задолго до того, как покинул Англию. В нескольких случаях он даже действовал, прислушиваясь к своим желаниям, хотя ни разу – будучи совершенно трезвым. Но в Бостоне он научился быть счастливым и не скрывать собственных сексуальных предпочтений, он переосмыслил себя в свойственной ему особой манере. Он не был пышущим здоровьем американским красавцем, не был мачо в ковбойке, не был стильной королевой, [10]10
  Так на сленге называют женоподобных гомосексуалистов.


[Закрыть]не был парнем в коже. [11]11
  Субкультура в гей-сообществе, представители которой внешне напоминают байкеров: носят одежду и украшения из черной кожи – атрибуты «кожаного мужчины», который любит сильные ощущения (связывание, порку, опасный секс и т. п.)


[Закрыть]Он не был похож ни на кого, и его желали и преследовали именно поэтому. Свойства, которые остались бы незамеченными в каком-нибудь манчестерском баре (некоторые – вполне очевидные, как акцент, другие – столь незаметные, так что он и сам не мог бы их назвать), здесь оказались редкими и привлекательными. Он быстро понял природу своего преимущества и бессовестно ею пользовался. Не идя на поводу у моды (кроссовки, джинсы в обтяжку, белые футболки), он одевался как нищий англичанин, каким и был на самом деле. Он редко возвращался в пустую кровать, если только сам хотел этого, и за несколько месяцев у него было три романа, два из которых он завершил по собственной инициативе. Последний стал его первым и горчайшим опытом безответной любви, предметом которой был некий Лоренс Мюллер, телевизионный продюсер, на девять лет старше Уилла. Светловолосый, холеный и сексуально искушенный, Ларри закрутил с Уиллом головокружительный роман, но уже через шесть месяцев бросил партнера – эта его привычка была широко известна. Уилл с разбитым сердцем горевал о своей утрате половину лета, заглушая боль средствами, которые, вполне вероятно, убили бы его пять лет спустя. В сексуальных заведениях Боевой зоны [12]12
  Название района в Бостоне, где находится увеселительный центр для взрослых.


[Закрыть]и в темноте Фенвей-парка, [13]13
  Бейсбольный парк в Бостоне.


[Закрыть]где по вечерам в уик-энд не прекращалась сексуальная вакханалия, он разыграл все сексуальные сценарии, какие только могло вызвать в его воображении либидо, чтобы забыть о том, что его отверг Ларри.

К сентябрю боль утихла, но только после того, как ему было откровение, которое тоже пришло не само по себе – после косячка. Он сидел в сауне, медитировал, размышляя о своей горькой судьбе, как вдруг понял, что уход Ларри разбудил в нем подобие той же боли, какую он испытал, простившись со Стипом. Обдумывая это откровение, он просидел, потея в облицованном кафелем помещении, дольше, чем следовало, игнорируя руки и взгляды, делавшие ему знаки. Что это означало? Неужели то, что в основе его привязанности к Джекобу лежали сексуальные ощущения? Или что, приходя на полночные встречи в парк, он лелеял надежду встретить человека, который выполнит обещания Стипа и заберет его из этого мира в страну видений? Наконец он покинул сауну, заполненную любителями оргий, в висках у него так стучало, что он плохо соображал. Но вопросы никуда не делись, они мучили. Он избавлялся от них самым простым из известных ему теперь способов. Если подходивший к Уиллу человек был хоть чем-то похож на его воспоминания о Стипе (цвет волос, форма губ), Уилл отвергал его с бесчеловечной жестокостью.

2

Из Бостона его погнала не история с Ларри Мюллером, а очень холодный декабрь. Выйдя из ресторана, где он работал официантом, навстречу массачусетской метели, он решил: хватит, он уже достаточно померз в своей жизни, пора направить стопы в места потеплее. Сначала он хотел поехать во Флориду, но вечером, перебирая варианты с барменом в «Дружках», он услышал призывную песнь Сан-Франциско.

– Я только раз был в Калифорнии, – сказал бармен, чье имя (Дэнни) было вытатуировано у него на руке на случай, если кто забудет, – но, старина, я там чуть было не остался. Это настоящий рай для геев. Правду тебе говорю.

– Если только там тепло.

– Ну, есть места и потеплее, – признался Дэнни. – Но если тебе нужна жара, поезжай в чертову Долину смерти. Что, не хочешь? – Он наклонился к Уиллу и понизил голос. – Если бы не моя вторая половина (давний любовник Дэнни – Фредерико, та самая вторая половина, – сидел в пяти ярдах), я бы туда вернулся, чтобы жить и жить. Нет вопросов.

Разговор этот оказался судьбоносным. Две недели спустя Уилл собрал вещички и покинул Бостон. Мороз в тот день стоял такой, что Уилл едва не пожалел о своем решении: город был удивительно красив. Но в конце пути его ждала красота иного рода – город, который очаровал его, превзойдя все ожидания. Он нашел работу в одной из местных газет и в один памятный день, когда отсутствовал фотограф, который должен был дать материал к его тексту об этом городе, который стал для него родным, позаимствовал у кого-то камеру, чтобы сделать снимки самому. Это не была любовь с первого взгляда. Фотографии оказались такими дерьмовыми, что не пригодились. Но ему понравилось держать камеру в руках, вписывать мир в границы объектива. А его героями стали представители того племени, среди которого он жил: королевы, гомосексуалы-проститутки, лесбиянки, трансвеститы и кожаные ребята, чьи дома, бары, клубы, магазины и автоматы-прачечные тянулись от пересечения Кастро и 18-й на север к Маркету и на юг к Коллингвуд-парку.

Он обучался своему искусству и одновременно учился быть страстным в постели. В конце концов он приобрел репутацию великолепного любовника. Теперь Уилл редко искал удачу, как безвестный мальчик, хотя мест для этого было множество. Он жаждал глубоких чувств и находил их в постелях и объятиях десятков мужчин, и хотя его сердце не принадлежало ни одному из них, все они возбуждали его чувственность, каждый по-своему. Он знал Лоренцо, сорокалетнего итальянца, который оставил жену и детей в Портланде, чтобы стать тем, кем он был и в день свадьбы, что не являлось для него тайной. Он знал Дрю Данвуди, атлета, который какое-то время был влюблен в Уилла не меньше, чем в собственное отражение в зеркале. Он знал Сандерса – если у Уилла когда и был папик, то это Сандерс, пожилой человек (он вот уже пять лет говорил, что ему сорок девять), который дал ему в долг, чтобы заплатить за первые три месяца аренды однокомнатной квартирки неподалеку от Коллингвуд-парка, а потом и на первый взнос за подержанный «харлей-дэвидсон». Он познакомился с Льюисом, страховым агентом, который в компании не произносил ни слова, но за закрытыми дверями излил Уиллу свою лирическую душу, а впоследствии стал хоть и не великим, но поэтом. Он знал Грегори, прекрасного Грегори, который умер от случайной передозировки в двадцать четыре года. И Джэла. И наркомана Майка. И парня, который представлялся Дерриком, но позднее выяснилось, что он дезертировал из морской пехоты и зовут его Дюпон.

В этом очарованном кружке Уилл возмужал и закалился. Чума еще не добралась до них, и, оглядываясь назад, они говорили, что это время было подобием Золотого века гедонизма и излишеств, в которые Уилл (сохраняя чувство меры, что до сих пор его удивляло) сумел погрузиться, не перейдя при этом черту. Вскоре – хотя он об этом не знал – пришла смерть, указывая своим роковым перстом на многих из тех, кого он фотографировал, отбраковывая красавцев, интеллектуалов и любящие души. Но в течение семи необыкновенных лет, прежде чем тень заслонила солнце, он ежедневно купался в этой чудной реке, полагая, что ее воды будут катиться вечно.

3

Первым о животных с ним заговорил Льюис, страховой агент, который стал поэтом. Сидя на заднем крыльце дома Льюиса в Кумберленде, они смотрели, как енот вылизывает банки на помойке. В итоге они завели разговор о том, каково это – побывать в шкуре животного. Льюис тогда уже писал о тюленях, и этот предмет так его занимал, что тюлени, как он рассказывал, снились ему каждую ночь.

– Большие гладкие черные тюлени, – говорил он. – Бродят и бродят.

– По берегу?

– Нет, по Маркет-стрит, – сказал Льюис, ухмыляясь. – Я знаю, это глупо, но, когда я вижу их во сне, они словно на своем месте. Я спросил у одного, что они тут делают, и он ответил: изучают местность, чтобы быть готовыми к тому времени, когда город поглотит океан.

Уилл смотрел, как ловко енот управляется с отбросами.

– Когда я был мальчишкой, мне снился говорящий лис, – тихо сказал он.

Может, тут сыграл свою роль гашиш, которым его угостил Льюис, – еще не было такого случая, чтобы Льюису не удалось найти хороший товар, – но воспоминания были четкие.

– Господин Лис, – добавил Уилл.

– Господин Лис?

– Господин Лис. Напугал меня до смерти, но тогда он был такой смешной.

– А чем он тебя напугал?

Уилл никогда ни с кем не говорил о лисе, и даже теперь – хотя он любил Льюиса и доверял ему – почувствовал какое-то внутреннее сопротивление. Господин Лис был частью очень серьезной тайны (главной тайны его жизни), и Уилл не хотел ни с кем ею делиться. Но Льюис требовал объяснений.

– Так поведай мне, – сказал он.

– Он съел кое-кого. Вот что меня напугало. Но, помню, он рассказал мне эту историю.

– О чем?

– Вообще-то это даже не история. Это его разговор с собакой.

– Ну да? – рассмеялся Льюис, заинтересовавшись.

Уилл пересказал суть разговора Господина Лиса с собакой, удивляясь, с какой легкостью он все вспомнил, хотя с того времени, как он видел этот сон, прошло полтора десятка лет.

«Мы охотились для них, охраняли их стада, сторожили их выродков. А ради чего? Мы думали, что они знают, как вести дела. Как наполнить мир мясом и цветами…»

Льюису понравилось.

– Я мог бы сделать из этого поэму, – сказал он.

– Я бы не стал рисковать.

– Почему?

– Он может заявиться к тебе за своей долей прибыли.

– Какой прибыли? – недоумевал Льюис. – Это же поэзия.

Уилл не ответил. Он наблюдал за енотом, который закончил рыться на помойке и поспешил прочь со своими трофеями. Наблюдая, он думал о Господине Лисе. И о художнике Томасе, живом и мертвом.

– Хочешь еще? – спросил Льюис, протягивая косяк. – Эй, Уилл, ты меня слышишь?

Уилл уставился в темноту, мысли его метались, как енот. Льюис прав. В истории, рассказанной Господином Лисом, была своеобразная поэзия. Уилл не был поэтом. Он не умел рассказывать истории словами. У него были только глаза. И конечно, камера.