Текст книги "Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны"

Автор книги: Кит Лоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 13
ВРАГ ВНУТРИ

На пике войны Германия прямо или косвенно контролировала более дюжины европейских стран и на полдюжины оказывала огромное влияние. Несмотря на всю свою военную мощь, нацисты не смогли бы достичь этого без помощи десятков, а возможно, и сотентысяч коллаборационистов в этих странах. Как бы сильно народы Европы ни ненавидели немцев после войны, предателей они ненавидели сильнее. У немцев, по крайней мере, было оправдание: они были частью иностранной культуры, чужеродной силой, коллаборационисты же – предатели своих собственных стран, и в пронзительно патриотической атмосфере, которая царила в Европе в конце войны, это было непростительным грехом.

Современным поколениям трудно понять дегуманизацию коллаборационистов после войны. В европейской прессе их окрестили паразитами, бешеными собаками, неполноценными элементами, от которых следует очистить общество. В Дании и Норвегии народное творчество рисовало их крысами, а в Бельгии чувство всеобщей вражды по отношению к ним, по словам английских наблюдателей, было сродни «религиозному пылу». В такой атмосфере едва ли удивительно то, что некоторые люди проявляли по отношению к ним жестокость. Петер Воут, врач, работавший в голландском Сопротивлении, заметил после войны: «Глубокая ненависть к предателям и желание отомстить были распространены так широко, что какого-то наказания им было не избежать. И хотя это было на уме у всех, никто на самом деле не знал, какую форму примет возмездие. Ходили слухи о «дне топоров», когда толпа возьмет свершение правосудия в свои руки».

Этот «день топоров», или, как назвали бы французы, l’epuration sauvage (стихийная чистка), повторялся в какой-то степени в каждой стране. Список тех, кто превратился в мишень, кажется бесконечным. Здесь не только руководители и политики военного времени, но местные мэры и управленцы, члены крайне правых вооруженных формирований и обычные полицейские и жандармы, проводившие в жизнь репрессивные законы, видные промышленники, которые делали деньги на контрактах с нацистами, владельцы кафе и магазинов, которые зарабатывали на обслуживании немецких военных. Журналистов, дикторов и кинематографистов обливали грязью за распространение нацистской пропаганды. Актеры и певцы подвергались нападкам за то, что развлекали немецкие войска. Доставалось священникам, которые помогали или одобряли действия фашистов, проституткам, проводившим время с немецкими солдатами. Даже обычным женщинам и девушкам, которые чуть более охотно улыбались немцам.

Все виды мести, доставшиеся немцам в Чехословакии и Польше, обрушились на предателей и фашистов по всей Европе. Во время хаоса освобождения голландских и бельгийских коллаборационистов без долгих рассуждений казнили, а их дома сожгли, «на что полиция смотрела равнодушно и даже с одобрением». В Италии тела фашистов выставлялись на улицах, и прохожие могли их пнуть или плюнуть в них – так поступили даже с трупом Муссолини, прежде чем повесить его под крышей бензозаправочной станции на Пьяццале Лорето – главной городской площади Милана. В Венгрии членов крайне правой партии «Стрела и крест» заставили раскапывать на жаре массовые захоронения евреев; при этом местные жители бросали в них палки и камни. Во Франции появились тайные тюрьмы, в которых подозреваемых в предательстве подвергали садистским пыткам, включая причинение увечий, изнасилования, принудительную проституцию и всевозможные мучения.

Недавно избранные власти, равно как и союзники, с ужасом наблюдали за происходящим. Даже сами бойцы Сопротивления находили такие рассказы прискорбными. «Весь ужас в том, – писала газета La Terre Vivaroise 29 октября 1944 г., – что мы повторяем все самое отвратительное, чем занималось гестапо; может показаться, нацизм одурманил некоторых людей до такой степени, что они поверили в законность насилия и вседозволенности в отношении тех, кого они считают своими врагами, и каждый имеет право отнимать жизнь у другого человека. Какой был смысл одерживать победу над варварами? Чтобы подражать и уподобляться им?»

Было ясно, что так дальше продолжаться не может. Союзники не могли позволить никакого намека на анархию в тылу своих войск, особенно тогда, когда война еще продолжалась. Недавно избранные правительства также не могли позволить местному населению вершить самосуд, это бросало вызов их собственной власти. «Общественный порядок – это вопрос жизни и смерти», – заявил Шарль де Голль после своего возвращения в Париж в августе 1944 г. В радиообращении к народу он утверждал, что Временное правительство теперь взяло власть в свои руки, и «абсолютно все импровизированные власти должны прекратить свою деятельность».

Новые правительства Западной Европы взялись за эту проблему одновременно с разных сторон. Во-первых, признав, что отчасти проблема коренится в недостаточном доверии людей к полиции, они сделали все возможное для укрепления ее положения как самой важной опоры закона и порядка. В некоторых регионах, особенно в Италии и Греции, они просто положились на силы союзников в оказании им поддержки. Однако в других регионах пытались решить эту задачу лобовой атакой: очистили подразделения полиции от служащих, на которых падало подозрение. За год в освобожденной Франции, например, работу потеряли каждый восьмой полицейский и каждый пятый сотрудник сыскной полиции. Другие страны последовали этому примеру: чистка полицейских рядов в Норвегии и Дании тоже впечатляла, хотя, возможно, и не настолько, как в остальной Западной Европе. Важно было восстановить законность полиции, чтобы полицейские могли противостоять членам «комитета бдительности», контролировавшим многие города и области.

Во-вторых, новые власти приступили к разоружению групп бывших членов Сопротивления, которые в основном и совершали насильственные действия. Правда, зачастую легче сказать, чем сделать. В Париже, например, Национальный фронт продолжал проводить вооруженное патрулирование, открыто не считаясь с властями. Он располагал огромным тайным складом оружия в Валансьене, включая гранаты, зенитные орудия и противотанковые ружья. В Брюсселе, где членам «Тайной армии» предоставили две недели на самороспуск, демонстрация протеста переросла в небольшой бунт: полиция открыла огонь, ранив 45 человек. В Италии и Греции тысячи партизан, не доверяя властям, среди которых по-прежнему было не счесть людей, запятнанных связями со старым режимом, отказались сдать оружие.

Пытаясь уговорить бывших партизан вернуться к гражданской жизни, многие страны объявили амнистии за преступления, совершенные ради освобождения. Например, в Бельгии власти согласились закрыть глаза почти на любые действия Сопротивления, которые происходили в течение 41 дня после изгнания немцев. В Италии амнистия на убийства из мести действовала первые двенадцать недель после конца войны, а в Чехословакии, что удивительно, продолжалась пять с половиной месяцев. Но если к преступлениям с целью мести, совершенным в пылу освобождения, относились снисходительно, то совершенные позднее, когда власть уже возвращалась государству, карались чрезвычайно сурово. Во Франции, например, ряд арестов бывших maquisards (партизан-подпольщик во Франции в период оккупации 1940–1944 гг. – Пер.) зимой 1944/45 г. был истолкован как предупреждение членам Сопротивления, чтобы они прекратили самосуд.

Однако такие меры – что слону дробинка. Настоящая проблема и главная причина широкого распространения самосуда состояла в том, что многие люди видели в мести единственный настоящий путь к справедливости. По словам посла Великобритании в Париже Даффа Купера, который написал несколько депеш о случаях самосуда во Франции, «пока люди считают, что виновный будет наказан, они готовы предоставить их закону, но когда они начинают сомневаться в этом, они берут закон в свои руки». После войны сомневались все. Единственный реальный способ остановить мстительные действия – убедить людей в способности государства осуществлять то, что бельгийские газеты назвали justice severe et expeditive (суровое и быстрое правосудие – фр.).

Таким образом, каждое вновь избранное правительство в Европе напоказ реформировало закон и его институты. Были учреждены новые суды, назначены новые судьи, открыты новые тюрьмы и лагеря для интернированных, чтобы справиться с внезапным наплывом арестованных. Введены новые законы об измене взамен устаревших и неадекватных. Ввиду масштаба коллаборационизма необходимо было разработать новые концепции правосудия и применять их ретроспективно. В Западной Европе за незначительные преступления ввели новое наказание за «национальную деградацию», которое лишало коллаборационистов ряда гражданских прав, включая право голосовать. За более серьезные преступления вновь была введена смертная казнь, которая давно уже канула в историю в Дании и Норвегии.

В некоторых частях Европы такое демонстративное реформирование убеждало людей быстрее, чем в других. В Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии члены Сопротивления в целом были рады передать предателей соответствующим властям и покончить с этим. Однако в некоторых регионах Франции, как и больших областях Италии, Греции и большей части Восточной Европы партизаны – да и население вообще – в гораздо большей степени стремились взять правосудие в свои руки. Для этого имелся целый ряд причин, многие из них – политические, как будет ясно далее. Самая главная из них – отсутствие доверия властям. После нескольких лет власти фашистов жители Европы неодобрительно относились к официальному «правосудию».

Самым, пожалуй, ярким примером недоверия была Италия. Эта страна, безусловно, случай исключительный: в то время как остальная Европа добивалась возмездия за сравнительно короткий период коллаборационизма, многие итальянцы копили возмущение фашистами более двадцати лет. Процесс освобождения здесь был более продолжительным, чем где-либо еще, и длился почти два года. А север страны оказался вовлеченным в жестокую гражданскую войну на протяжении всего этого времени. Многие события в других уголках Европы имели место и здесь, но в преувеличенном виде. В результате в Италии остро возникли многие вопросы, которые вызывали народное недовольство по всему континенту.

ИТАЛЬЯНСКАЯ EPURAZZIONE

В 1945 г. Италия стала разделенной нацией. На протяжении большей части последних двух лет войны это разделение было физическим: юг оккупирован англичанами и американцами, в то время как север – немцами. Политическое разделение, особенно на севере. С одной стороны – фашисты, зверства которых против собственного народа только набирали обороты после вторжения немцев; с другой – группы оппозиции, многие из которых были коммунистами, а другие – нет, объединенные только своей общей ненавистью к Муссолини и его приспешникам.

Когда фашисты потерпели окончательное поражение в апреле 1945 г., партизаны принялись неистово мстить. Целью становился каждый, кто имел хоть какое-то отношение к фашистам, – не только боевики черных бригад, или Decima Mas, но и сотрудницы женской вспомогательной службы, и даже обычные секретарши и администраторы из фашистской Республиканской партии. Согласно итальянским источникам, в районах Пьемонта, Эмилии-Романьи и Венето насилие было самым ожесточенным: в каждом районе происходили тысячи расстрелов. По утверждению английских источников, в Милане в преддверии Дня Победы казнили около 500 человек, в Турине – тысячу. Хотя, по сообщениям офицеров связи английскому послу в Риме, «среди расстрелянных не было никого, кто этого не заслуживал». Как бы то ни было, эти цифры преуменьшены.

Союзники, очевидно, считали себя неправомочными вмешиваться в кровавую баню, по крайней мере в самом начале. В Турине глава миссии союзников полковник Джон Стивенс якобы сказал председателю местного Комитета освобождения Франко Антоничелли: «Послушай, председатель, разберись со всем этим за два-три дня, но чтобы на третий день я уже не видел мертвых на улицах». Многие простые партизаны тоже рассказывали, что союзники разрешали им осуществлять свое правосудие. «Американцы разрешали нам делать это, – сказал один бывший партизан после войны. – Они видели нас, позволяли нам помучить их немного, а потом забирали их у нас».

В результате насилие, имевшее место после войны в Северной Италии, было гораздо страшнее, чем в других уголках Западной Европы. Статистические данные свидетельствуют об этом. Число коллаборационистов, убитых во время освобождения Бельгии, составило 265 человек, а в Голландии всего около 100. Во Франции, которая испытала более длительное и ожесточенное освобождение, были убиты около 9 тысяч сторонников режима Виши в течение нескольких месяцев. В Италии общее число погибших колеблется между 12 и 20 тысячами человек в зависимости от того, чьим цифрам верить.

Иными словами, на каждые 100 тысяч населения в каждой стране в Голландии из мести был убит только 1 человек, подозревавшийся в коллаборационизме, в Бельгии – более 3, во Франции – более 22, а в Италии – между 26 и 44.

Одним из поразительных моментов, связанных с мщением в Северной Италии, является не столько размах убийств, сколько сроки, в которые они осуществлялись. По данным министерства внутренних дел Италии, в 1946 г. только в апреле и мае были убиты около 9 тысяч фашистов или сочувствовавших им. Некоторые историки изобразили это как разгул насилия, более или менее бесконтрольный по своему характеру. Преступления по страсти, безусловно, совершались в больших количествах, тем не менее присутствовал и весьма сильный организационный фактор, более объективный и систематичный в своем подходе. Конкретных людей разыскивали и казнили военизированные расстрельные команды, в некоторых случаях партизаны даже проводили краткие импровизированные суды перед казнью.

Вместо того чтобы ожидать прихода союзников и передать своих пленников традиционной системе правосудия, как это сделали большинство бойцов Сопротивления в других западноевропейских странах, эти партизаны приняли сознательное решение взять закон в свои руки. Причина в том, что немногие из них верили, что фашисты получат приговоры, которые заслуживают, если будут переданы в итальянские суды. По словам Роберто Баттальи, бывшего командира партизанской дивизии, «мы должны провести чистку сейчас, потому что после освобождения это будет невозможно: на войне ты стреляешь, а когда война закончена, ты уже не можешь стрелять».

Широко распространенный скептицизм в отношении качества итальянского правосудия имел под собой основания. Партизаны в Северной Италии уже становились свидетелями чистки такого рода, наблюдая за тем, что произошло на юге страны за предыдущие восемнадцать месяцев. Здесь под руководством запятнавшего себя Пьетро Бадольо на всех уровнях общества продолжали властвовать бывшие фашисты. В некоторых районах союзники настояли на том, чтобы фашисты были уволены со своих постов, но многие из них были вновь восстановлены, как только контроль над освобожденными районами возвратили итальянским властям. Полицейские продолжали преследовать коммунистов и людей с откровенно левыми симпатиями, а распевание фашистских гимнов в общественных местах оставалось довольно обычным явлением. В 1944 г. произошло нечто вроде возрождения фашизма в некоторых частях Калабрии, и даже краткий всплеск фашистского террора и диверсий. Больше года спустя после своего освобождения во главе многих общин в Южной Италии по-прежнему находились прежние мэры, работали прежние начальники полиции и жили прежние землевладельцы, которые применяли те же насильственные и репрессивные меры для угнетения населения, что и в годы власти фашистов.

К тому времени, когда север страны был освобожден, стало ясно, что чистка на юге потерпела провал. Проблема состояла в том, что быть фашистом само по себе никогда не считалось преступлением – это и не могло быть иначе, так как фашистское правительство в Италии признали по всему миру законным еще задолго до войны. Однако на севере страны все обстояло несколько иначе. Здесь фашисты, обосновавшись в Сало, навязали свою власть населению, несмотря на то что в 1943 г. были отстранены от власти. Кроме того, они поддерживали и помогали немецкой оккупации своей страны. В результате всякий, кто занимал ту или иную руководящую должность в Республике Сало, мог потенциально подвергнуться преследованию и как фашист, и как предатель.

На первый взгляд, перспективы для надлежащей чистки на севере Италии выглядели гораздо более многообещающими, чем произошедшее на юге страны. Однако на практике политическое желание осуществить такие перемены отсутствовало с самого начала. Когда пришли союзники, многие официальные лица и гражданские служащие успешно оспорили обвинения в свой адрес и остались на своих постах: в хаосе освобождения их опыт понадобился бы в случае, если ситуация была бы взята под контроль. Точно так же остались многие полицейские и карабинеры, потому что союзники по вполне понятным причинам испытывали беспокойство в отношении передачи полицейских полномочий партизанам. Бизнесу, который сотрудничал с фашистами, позволили продолжать вести дела, чтобы не лишать рабочих их мест, а владельцы бизнеса и управляющие остались на своих местах из страха причинить еще больший ущерб экономике. На самом деле за исключением тех районов, где партизаны навязалиперемены, существующие структуры оставались на своих местах по умолчанию.

Чистка, когда она началась, была поручена судам – но никакой реальной попытки сначала реформировать систему правосудия и законодательство сделано не было. Несмотря на призывы принять новые законы, назначить новые суды, судей и юристов, общая атмосфера в системе правосудия была скорее атмосферой преемственности, нежели перемен. Были приняты несколько новых законов, но фашистский уголовный кодекс от 1930 г. не был отменен – на самом деле он действует и в наши дни. Учредили новые суды для слушания дел о коллаборационизме – Чрезвычайные суды ассизов, но их обычно укомплектовывали теми же самыми судьями и адвокатами, которые служили при Муссолини. Так что многие коллаборационисты, попавшие под суд в Италии, оказались в абсурдной ситуации, когда их судили люди, виновные по крайней мере в равной степени с ними. Их приговоры, если и не оправдательные, казались вопиюще мягкими – судьи просто не могли применять меры наказания к другим гражданским лицам, не рассматривая вопрос о собственной роли.

Несмотря на все свои недостатки, Чрезвычайные суды ассизов, по крайней мере, осуждали насильственные преступления, вроде убийств и пыток гражданских лиц печально известными черными бригадами. Но даже эти приговоры могли отменить, апеллируя к высшему суду в Италии – Кассационному суду в Риме. Судьи, которые там служили, были бессовестными пособниками фашизма и явно стремились защитить действия предыдущего режима. Постоянно отменяя приговоры, пришедшие из судов ассизов, прощая, игнорируя и покрывая некоторые самые жестокие зверства, совершенные бойцами черных бригад, Кассационный суд систематически сводил на нет все попытки передать в руки правосудия фашистских преступников.

В течение года после конца войны официальная чистка превратилась в фарс. Из 394 тысяч государственных служащих, оказавшихся под следствием до февраля 1946 г., были уволены только 1580 человек, да и то большинство из них вскоре получили назад свои должности. Из 50 тысяч фашистов, заключенных в тюрьму в Италии, лишь меньшинство провело большую часть времени в тюрьме: летом 1946 г. все приговоры к тюремному заключению менее пяти лет были отменены, а заключенные – освобождены. Несмотря на то что в судах Италии слушались дела о самых жестоких зверствах в Западной Европе, судьи выносили в процентном отношении меньше смертных приговоров, чем любая другая западноевропейская страна, – не более 92 на все послевоенное население страны, составлявшее более 45 миллионов человек. В двадцать раз меньше на душу населения, чем во Франции. В отличие от своих немецких партнеров ни один итальянец не предстал перед судом за военные преступления, совершенные за пределами Италии.

Перед лицом такого впечатляющего провала правосудия стоит ли удивляться, что разочарование населения начало вырываться наружу. Как только люди поняли, что никакая чистка невозможна, если ее осуществление предоставить властям, остался лишь небольшой шаг к тому, чтобы принять решение взять закон в свои руки. В послевоенные месяцы по районам страны пронеслась вторая волна народного насилия – так люди выражали свое недоверие официальной чистке, врываясь в тюрьмы и прямо там линчуя заключенных. Это происходило в городах провинций Эмилия-Романья и Венето и в северных районах страны. Самый известный прецедент – город Скио в провинции Виченца, где бывшие партизаны ворвались в местную тюрьму и вырезали 55 узников. По свидетельству некоторых очевидцев, люди остро переживали провал чистки в тот период времени. «Если бы они только провели два-три суда, – заявил один из них, – если бы они только попытались сделать что-то, возможно, этого было бы достаточно, чтобы ослабить напряжение, которым были охвачены люди». «Я всегда защищал эти действия, – сказал другой участник, отвечая на вопросы более чем пятьдесят лет спустя, – потому что для меня их убийство стало актом справедливости… У меня нет сострадания к тем людям даже после их смерти».

ПРОВАЛ ЧИСТКИ ВО ВСЕЙ ЕВРОПЕ

Опыт Италии был исключительным примером того, что происходило по всей Западной Европе. Послевоенные чистки, по крайней мере частично, не удались везде. Во Франции, например, которую союзники хвалили за «скрупулезность» и «компетентность», широко распространилось разочарование деятельностью судов. Более чем 311 тысяч дел расследовались, но лишь около 95 тысяч завершились каким-то наказанием подсудимых – всего 30 % от общего числа. Менее половины из них – всего 45 тысяч человек – получили срок или более суровый приговор. Самым распространенным наказанием было лишение гражданских прав – права голоса или права занимать любую общественную должность. Однако большую часть этих наказаний отменили после амнистии 1947 г., и большинство заключенных оказалось на свободе. После следующей амнистии в 1951 г. в тюрьмах остались лишь полторы тысячи самых отпетых военных преступников. Из 11 тысяч гражданских служащих, уволенных с работы в первые дни чистки, большинство вернулось на свои должности в последующие шесть лет.

Половина тех, кто получил наказание в Голландии, лишились только права голоса, у большей части получивших тюремные сроки они были, как правило, короткими. В Бельгии наказывали несколько суровее. Там вынесли 48 тысяч приговоров к тюремному заключению, из них 2340 – пожизненно. Правда, это составляло всего около 12 % от всего числа расследованных дел. Бельгийские судьи также вынесли 2940 смертных приговоров, но приведены в исполнение только 242.

Многие люди по всему континенту считали подобные приговоры безнадежно мягкими. Безусловно, они заявляли о своем разочаровании. В мае 1945 г. по Бельгии прокатилась волна демонстраций, в которых вершился самосуд над коллаборационистами, их семьи подверглись унижениям, а дома – разграблению. В Дании, где случаи серьезного предательства были почти неизвестны, около 10 тысяч человек вышли на улицы Аалборга, чтобы потребовать более сурового обращения с коллаборационистами, и была созвана всеобщая забастовка. Демонстрации менее масштабные произошли и в других районах страны. Во Франции, как и в Италии, имели место множество попыток толпы прорваться в тюрьмы и линчевать узников.

Наверное, единственным местом в Северо-Западной Европе, где люди продемонстрировали какое-то удовлетворение от проведенной чистки, стала Норвегия с ее быстрыми и эффективными судами и суровыми наказаниями. Более половины из 90 тысяч расследованных дел завершились тем или иным наказанием. Иными словами, более 1,6 % всего населения так или иначе понесли наказание после войны, причем в эту цифру не входят неофициальные наказания, которым подверглись женщины и дети. Но это – тема следующей главы.

Дело в том, что правосудие в разных странах сильно отличалось. Страной, где у человека существовала наибольшая вероятность попасть в поле зрения следственных органов, была, разумеется, Германия, в которой процесс очищения общества от нацизма неизбежно делал козлом отпущения весь народ. Однако еще более удивительно, что страной, в которой человек с большей вероятностью мог попасть в тюрьму, была Бельгия, а следом за ней Норвегия. В Болгарии, что также удивительно, приведены в исполнение полторы тысячи смертных приговоров. (Впрочем, как и на остальной территории Восточной Европы, многие эти казни больше связаны с захватом власти коммунистами, нежели с наказанием за какие-то реальные преступления.)

Различное обращение с предателями и отношение к ним в разных странах, наверное, лучше всего проиллюстрировано событиями в Центральной Европе. Хотя Австрия и Чехословакия были соседями, результаты чисток в них разнились очень сильно. В Австрии коллаборационизм в большинстве случаев рассматривался как незначительное преступление, за которое следовало наказание в виде штрафа или потери гражданских прав. Такое наказание получили более полумиллиона человек. Однако эти санкции действовали не долго. В апреле 1948 г. амнистия вернула гражданские права 487 тысячам бывших нацистов, остальные вернулись в общество в 1956 г. Около 70 тысяч гражданских служащих были уволены с работы, но, как и в других странах, позднее вернулись на свои должности.

На территории Чехии, наоборот, к коллаборационизму отнеслись гораздо более серьезно. Чешские суды вынесли 723 смертных приговора за преступления, совершенные во время войны. Таким образом, в Чехии процент приговоров, приведенных в исполнение, был значительно выше, чем во всей Европе. В то время как абсолютное число свершившихся казней не больше, чем, скажем, во Франции, следует помнить, что на территории Чехии население в процентном соотношении составляет лишь четверть населения Франции, в силу чего процент казней в четыре раза выше, чем во Франции. Чех-коллаборационист имел шансов быть казненным вдвое больше, чем бельгиец, в шесть раз больше, чем норвежец, и в восемь раз больше, чем его словацкий собрат в восточной части страны. Но сравнение с Австрией самое впечатляющее. Из 43 смертных приговоров, вынесенных в Австрии, только 30 были приведены в исполнение, сделав Австрию одной из самых безопасных для коллаборационистов стран в Европе. Чех в шестнадцать раз больше рисковал жизнью за «военные преступления», чем его австрийский сосед.

Разумеется, существуют культурные, политические и этнические причины различий между этими двумя странами. Чехи хотели отомстить за расчленение своей страны и снижение социального статуса немецким меньшинством, проживавшим среди них, – меньшинством, к процессу репатриации которого они приступили наряду с продолжением судебных процессов. Австрийцы, напротив, в основном приветствовали Anschluss (насильственное присоединение Австрии к Германии 11–12 марта 1938 г. – Пер.) и чувствовали естественное родство с немецкоговорящими соотечественниками, выставляя на посмешище свой официальный статус «первой жертвы» Гитлера. Именно по причине того, что коллаборационизм австрийцев приобрел всеобщий размах, власти чувствовали себя неспособными наказать его должным образом.

Сколь велико различие в отношении к коллаборационистам в обеих странах, справедливоили нет – это совершенно другой вопрос. С международной точки зрения невозможно одновременно оправдывать суровость приговоров в одной стране и их мягкость в другой.

Т а б л и ц а 2

Сравнение юридического наказания коллаборационистов в Западной Европе

П р и м е ч а н и е. * Цифры на 100 000 человек. Несмотря на точность некоторых вышеприведенных цифр, их следует рассматривать лишь как оценки, ибо многие абсолютные цифры весьма спорны. Однако для сравнения показателей по странам они дают определенно точную картину.

Отношение к предателям в разных странах – всего лишь одна из многих непоследовательностей в Европе после войны. Суды повсеместно имели склонность проявлять большую суровость к бедным и молодым с меньшими связями, не так ясно излагавшим свои мысли и менее способным нанять себе дорогих адвокатов. (Так было и в Восточной Европе, пока коммунисты ради своих политических целей не взяли чистку в свои руки.) Они также были суровее с теми, кто предстал перед ними в самом начале чистки, когда переполняли эмоции: за многие преступления, которые в 1944 г. карались смертью, после окончания войны люди получали лишь несколько лет тюрьмы. К разным категориям предательства отношение также разнилось. Например, военные и политические коллаборационисты, равно как и информаторы, получали суровое наказание везде. Сотрудники СМИ наказывались подчас строже всех даже при относительной незначительности их преступлений, так как имелись документальные доказательств их вины, и было легко наказывать их в назидание другим. Коллаборационисты в экономике, напротив, вообще почти не подвергались наказанию, по крайней мере в Западной Европе. Во-первых, причастность большинства бизнесменов было трудно доказать, во-вторых, они с большей вероятностью могли позволить себе нанять адвокатов, а те, в свою очередь, затягивали судебные процессы до тех пор, пока не появлялась вероятность оправдательного приговора. Кроме того, не было политической воли судить предпринимателей: ужасающее состояние послевоенной Европы означало, что они нужны независимо от того, насколько они непопулярны.

В подобном положении дел повинны не только суды. Оставив в стороне эмоциональные потребности людей, судам приходилось разрешать поистине неразрешимые дилеммы. Например, невозможно было точно трактовать определение понятия «коллаборационизм». Можно ли считать человека предателем, если, например, он искренне верил, что действует в интересах своей страны? Многие политики и руководители утверждали, что перешли на сторону нацистов, потому что это было лучше, чем массовые репрессии, которые последовали бы в случае коллективного отказа. Точно так же коллаборационисты в экономической области часто заявляли, что, если бы остановили производство на своих заводах, люди умерли бы с голоду, а рабочих мобилизовали бы на принудительные работы и вывезли в Германию. Сотрудничая с немцами, они, возможно, уберегли свои страны от гораздо худших бедствий.