Текст книги "Скажи герцогу «да»"

Автор книги: Киран Крамер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12

Воздух в конюшне, и без того насыщенный запахом сена и теплых щенков, казалось, сгустился от присутствия этого мужчины.

Когда Люк Каллахан обнял ее, притянул к себе и стал целовать, девушка поняла, что именно по этой причине, а вовсе не из‑за тревоги за новорожденных щенят, просила его выставить фонарь в окно: чтобы снова ощутить его крепкое, тесно прижимающееся к ней тело.

Нет, она, конечно, беспокоилась о Эсмеральде и щенках, но истина состояла в том, что ей страстно хотелось увидеть этого мужчину, так властно сейчас завладевшего ее губами.

Дженис не понимала, почему ее неудержимо влечет к нему, обыкновенному груму. Что в нем заставляет ее забывать о всякой благопристойности?

Додумать она не успела – последние мысли вылетели из головы, когда она почувствовала, что лежит на сене, а язык грума проникает ей в рот так глубоко, так требовательно, что не ответить ему было ну никак невозможно.

Он что‑то шептал ей на ушко, покрывая быстрыми легкими поцелуями веки, щеки, поглаживая через накидку бедра. Как и днем, на заснеженной подъездной дороге, Дженис почувствовала себя красавицей, достойной обожания. Охваченная этим пьянящим чувством, она запрокинула голову в колючее сено, чтобы ничто не мешало ему ласкать ее.

Он чуть прихватил зубами ее ушко, и ей пришлось открыть глаза.

Его взгляд был полон такой страсти, что ей сразу же захотелось снова опустить веки и наслаждаться его прикосновениями.

– Так не пойдет… – откуда‑то издалека донесся его голос.

Когда до нее дошел смысл сказанного, темная волна смущения захлестнула ее с головой.

– Вы правы, – еле слышно прошептала Дженис. – О чем я только думала?

Она приподнялась на локтях, попытавшись сесть, и он сразу же встал и протянул ей руку.

В его глазах она увидела… нет, не усмешку, а какое‑то детское озорство, когда поднималась на ноги.

Он с улыбкой вытащил сухие длинные травинки у нее из волос.

– О господи! Вы правы: нам действительно не следовало…

Договорить он ей не дал, припав к губам в долгом глубоком поцелуе.

К тому времени как поцелуй прервался, колени Дженис так ослабли, что она еле держалась на ногах и не способна была даже шевельнуть пальцем, когда он принялся расстегивать пуговицы ее накидки: просто стояла и смотрела, а когда закончил, позволила повернуть ее кругом, как куклу, и стянуть накидку с плеч.

И только увидев его потрясенное лицо, Дженис будто очнулась ото сна.

– Вы что, вышли из дому в ночном наряде?

– Мне и в голову не приходило, что придется снимать накидку, – голосом чопорной старой девы проговорила она, чтобы не выглядеть полной идиоткой.

Не сказав ни слова, Люк скинул куртку, бросил на сено и подступил к Дженис на шаг ближе. Ее охватила дрожь – от страха или предвкушения? И почему так горячо стало там… горячо и влажно?..

И это все он…

Глаза его были полузакрыты, когда он обхватил ее лицо ладонями. Ощущал ли он ту же тяжесть в теле, что и она? Он целовал снова и снова, и она ощущала его ладони на плечах, талии, пояснице… бедрах.

Ах какое это было блаженство!.. Абсолютное невыразимое блаженство.

В следующее мгновение она почувствовала, как его затвердевшее мужское естество уперлось ей в живот.

Неужели наслаждение может быть еще более острым?..

Она крепко прижалась к Люку, обхватив руками за шею, и застонала от восторга и удовольствия, касаясь губами его рта.

Он перехватил инициативу, и ее неловкие поцелуи сменились страстными, неистовыми. Его ладони лихорадочно блуждали по ее телу, и, когда пальцы обхватили грудь, Дженис едва не задохнулась от пронзившего ее удовольствия.

Он будто дразнил ее, каждый раз давая почувствовать чуть больше.

Здравомыслящая часть ее существа встревожилась: кто она для этого странного грума? Временный источник удовольствия, способный к тому же добыть ценный дневник?

А если так, что он может значить для нее?

– Перестань думать, – прервал ее размышления хриплый от страсти голос, и она ощутила мужскую руку на своих ягодицах. – Только чувствуй.

Она задохнулась от удовольствия, когда он большим пальцем потеребил ее сосок через муслин ночной рубашки, а затем осыпал страстными поцелуями шею.

Волны восторга, страсти, необузданного желания доставляли ей невероятное наслаждение.

– Но зачем… вам так срочно понадобился… этот дневник? – попыталась она вернуться к реальности.

В ответ он подхватил ее на руки и запечатал губы поцелуем, не дав возможности запротестовать.

На секунду оторвавшись от нее, Люк приказал:

– Толкните эту дверь – нам нужно более уединенное место.

Ничто в ее душе не дрогнуло при мысли, что он не ответил на ее вопрос и не спросил, хочет ли она продолжения.

– Наши вещи… – робко напомнила Дженис.

– Никто сюда не зайдет, так что заберем позже.

«Позже». А что они станут делать до этого «позже»? Дженис не знала, но предполагала, что, чем бы они ни занялись, это ей очень понравится.

– Почему вам понадобилась именно я? – прошептала она, упиваясь его близостью.

– Потому что вы первая выразили готовность подчиниться моим желаниям.

Его ответ был подобен ушату холодной воды, и Дженис вспылила:

– Это просто возмутительно! Я не собираюсь потакать вашим прихотям!

Он приостановился на секунду.

– В самом деле? А для чего, вы думаете, мы направляемся в каморку для хранения сбруи?

«Подчиниться его желаниям?»

При этой мысли жар разлился по животу Дженис. А затем Люк ее снова поцеловал, и вопреки своим убеждениям она ему ответила – со всем пылом, на который была способна, – тут же позабыв обо всем остальном.

Однако разумная часть ее существа продолжала вести войну с таившейся в темной глубине распутницей.

Повернув голову, чтобы глотнуть воздуха, Дженис спросила:

– Разве нельзя привлечь кого‑то из прислуги – кухарку или одного из лакеев?

– У меня нет аргументов заставить их потом держать язык за зубами, в то время как с вами…

Дженис залилась краской стыда и укоризненно вздохнула:

– Я имела в виду… неужели у вас совсем нет друзей?

– Я отлично справляюсь один, – улыбнулся Люк, сверкнув видной даже в полутьме белизной зубов, и скользнул ладонью по ее икре под сорочкой.

Дженис задрожала от удовольствия и была страшно разочарована, когда он остановился.

– Вы согласны со мной? Еще до того как признались, что решили соблазнить герцога, вы были готовы подчиниться моим желаниям. Ну а я… воспользовался этим и выставил в окно фонарь.

– Значит, я и вправду вам нужна лишь для дела, и ни для чего больше.

– Не стану отрицать: поначалу так и было.

На сей раз его ладонь добралась до кружевных панталон, проникнув пальцами за край.

«Еще, умоляю!» – подумала Дженис, когда его пальцы проникли под их край и остановились.

– Кроме того, я очень быстро понял, что вам совсем не хочется возвращаться в Лондон и вы сделаете все возможное, чтобы остаться.

– Вы правы. И вы решили этим воспользоваться…

Он не ответил, а лишь повторил:

– Поверните ручку этой двери.

– Вот видите? – сказала Дженис, когда они очутились в маленькой темной комнате. – Вас даже не волнует, согласна ли я выполнить ваши желания.

Он усмехнулся, поставил ее на пол и отошел. Она услышала, как он высекает огонь, а секундой позже увидела в тусклом пламени маленькой свечи его голову в ореоле сияния. Только это был вовсе не ангел, а сильный, уверенный в себе мужчина, лицо которого пряталось в тени.

Внезапно ее осенило:

– Так, может, вы и не грум вовсе? Может, просто взялись за эту работу, чтобы проникнуть сюда?

– У меня много обличий, – уклончиво ответил он и шагнул к ней.

Внезапно ее охватил страх.

– Пожалуйста. Не надо…

– Не надо… что? – Он крепко сжал ее локоть. – Не надо целовать вас? Не надо ласкать, чтобы доставить удовольствие?

– Н‑нет. То есть я имела в виду – да. – Она совсем запуталась. – Вы… вы слишком опасны.

– Не для вас. – Он принялся расплетать ее косу и распустил ей волосы.

Дженис закрыла глаза и прошептала:

– Я не могу… Я добропорядочная девушка, и мне не следовало приходить сюда. Не знаю, что на меня нашло.

– Тш‑ш. – Люк подвел ее к скамье. – Мы не станем ничего делать против вашего желания.

Дженис осторожно уселась, плотно зажав руки между коленями. По телу пробежала дрожь облегчения, но страх так и не покинул ее – она по‑прежнему боялась той стороны жизни, исследовать которую начала с этим невозможным мистером Каллаханом (краткий эпизод с Финном не в счет). С грумом она сама себя не узнавала: ей открылись такие глубины, о существовании которых в себе Дженис даже не подозревала.

– Почему вы не воспользовались услугами одной из гостий ранее?

– Потому что не мог доверить им столь деликатное дело. Если бы герцог о чем‑то догадался, меня бы тут же уволили.

– А как вы поняли, что на меня можно положиться?

– По вашему поцелую, конечно. А кроме того, я быстро понял, что вы очень находчивы, сообразительны и умеете хранить секреты.

– И как вам это удалось?

– Я заметил, как хорошо вы скрываете свою истинную натуру. С виду вы немного замкнуты, упрямы и подозрительны, но в душе авантюристка и дерзкая шалунья.

– И все это вы узнали за один день?

– О да, это было не сложно. – Он приподнял ее распущенные волосы и поцеловал в шею.

По телу Дженис побежали мурашки, и она ощутила острое желание прижаться к нему, крепко‑крепко… Забыть в его объятиях обо всех событиях этого дня, такого длинного.

– Я принесу вашу накидку, – нарушил столь благостное течение ее мыслей Люк, но она задержала его, положив ладонь на предплечье.

– Подождите.

Он вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Эти две сестрицы… – Дженис судорожно сглотнула. – Я случайно услышала, как они говорили обо мне ужасные вещи. И как вы понимаете, очень неосмотрительно с моей стороны оставаться здесь, с вами. Если нас застанут, эти грязные слухи посчитают правдой.

Люк нежно коснулся ее щеки, и Дженис, прижавшись к его ладони, закрыла глаза. Его мимолетная ласка вызвала у нее новый приступ желания, нестерпимо острый. Его рука была такой крепкой, такой надежной. Сильной и теплой.

Осмелев, девушка положила руку на его бедро – крепкое и мускулистое, – а затем, повернув голову, поцеловала ладонь, поглаживавшую ее щеку.

Дженис почувствовала, как он внезапно замер, и повторила ласку, только на этот раз лизнула солоноватую шероховатую кожу языком.

Прикосновение его пальцев неожиданно пробудило что‑то внутри ее, что‑то загадочное и неизведанное. Она не знала, что это, но оно взывало к ней – таинственная лихорадочная пульсация, начавшаяся в жилах и постепенно растекшаяся по всему телу, сосредоточившись в конце концов в таинственном местечке между ног.

А он продолжал бережно удерживать в ладонях ее лицо, и она вздыхала, уткнувшись в эти большие и такие теплые ладони.

Как бы Дженис хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно! Какое блаженство ощущать легкое поглаживание его пальцев по вискам. А когда он зарылся пальцами в ее волосы, тьму за сомкнутыми веками пронзили красные и синие молнии.

– Мм‑м, – пробормотала она, все еще упираясь ладонью ему в бедро.

Его большая ладонь теперь гладила ее по голове, лаская теми же неспешными уверенными движениями, которые Дженис наблюдала, когда он успокаивал Эсмеральду. Голова ее слегка покачивалась при этом. «Не останавливайся», – мысленно молила девушка, не замечая, что в такт этим движениям поглаживает его бедро.

До чего же приятно было вот так ласкать друг друга.

Дженис захотелось, чтобы он поцеловал ее, и она обернулась, подставив ему губы.

– Я не хочу уходить. Пока…

– Если вы сядете на скамью, как я, вам будет удобнее. – Люк усадил ее верхом, и они оказались лицом к лицу.

Прежде чем девушка успела хоть как‑то среагировать, он ухватил подол ее ночной рубашки и потянул вверх, так что грудь и руки обдало холодом. В следующий миг и эта преграда слетела через голову, а Дженис осталась на скамье в одних панталонах, раскрыв рот от изумления.

Люк, не отрывая от нее взгляда, принялся расстегивать рубашку, медленно, пуговица за пуговицей.

Томительная жажда под ее кружевными панталонами все возрастала, требовательная загадочная пульсация едва не срывала ее со скамьи. Дженис не могла отвести глаз от его груди, дюйм за дюймом открывавшейся ее восхищенному взгляду: от упругой загорелой кожи, покрытой вьющимися волосами.

А уж когда он скинул рубашку и ее взору предстали могучие плечи и твердый рельефный живот, Дженис уже едва могла дышать.

Ни слова не говоря, Люк крепко прижал девушку к себе, и прикосновение его ладоней к обнаженной спине заставило ее вскрикнуть.

А потом было только невыразимое наслаждение. Ее нежные груди тесно прижимались к его твердой. Их раздвинутые бедра соприкасались – ее, обнаженные, с его, обтянутыми грубой тканью брюк, – а языки сплетались. Его пальцы, неспешно проникнув сквозь барьер ее панталон, исследовали нежную плоть, ласкали чувствительную жемчужину в самом ее центре, вызывая у нее стоны и крики восторга, в то время как другая рука теребила соски. Ее сжигала необъяснимая жажда, и она вскидывала бедра навстречу его руке, страстно желая, чтобы его пальцы проникли глубже.

И наконец головокружительный полет к небесам, когда волны наслаждения накатывали одна за другой, а Люк, низко склонившись над ней, заглушал поцелуями ее гортанные возгласы восторга и изумления.

Когда страсть поутихла и к Дженис вернулась способность воспринимать окружающий мир, Люк натянул на нее ночную сорочку, поднял девушку на руки, задул свечу и снова вернулся в денник, где Эсмеральда спала, время от времени вздрагивая во сне, в окружении своего потомства. Все щенки сопели, прижавшись к ее теплому боку, кроме одного. Этот лежал в футе от остальных, мордочкой к ним, двум полуночникам, и тоже спал.

Тезей.

– Я знал, что он первый начнет ползать, – гордо заявил Люк, а Дженис рассмеялась:

– Похоже, Эсмеральде хлопот прибавится.

Спустя несколько секунд Люк почтительно, как и положено груму, провожал леди в дом.

– Если что, пришлите весточку. Вы приходили проведать Оскара и посмотреть на щенков, – напутствовал он Дженис. – Какой дверью вы хотите воспользоваться?

– Парадной, – не задумываясь ответила она, но неожиданно смутилась.

– Ну конечно, – усмехнулся Люк. – Как еще могла ответить будущая герцогиня?

В его тоне не слышалось обвинения, и ей не за что было извиняться: она, дочь богатого влиятельного маркиза, вполне подходила в жены герцогу, – но щеки ее все равно вспыхнули румянцем.

Грум повернулся, намереваясь уйти, но Дженис его приостановила:

– Мистер Каллахан… Вам не придется меня заставлять – я с радостью помогу с дневником. – Ей вспомнилось все, что делали с ней его волшебные пальцы, нежные требовательные губы.

Он пару секунд молча смотрел на нее, затем произнес:

– Я знаю. Но от старых привычек трудно избавиться.

Дженис смотрела, как он прокладывает новую тропинку в снегу, возвращаясь в конюшни, и горевала о мальчике, который стал грумом с несгибаемой спиной, грустными глазами и сердцем таким израненным, что он не знал иного способа получить помощь, чем принуждение.

Глава 13

Что за черт! Грейсон сел в своей огромной кровати – которую он однажды окрестил маленькой страной Карналией[2]2
  От лат. «caro» – «плоть». Зд.: место для плотских утех. – Примеч. ред.


[Закрыть] – и с недоумением огляделся. Обычно он просыпался в компании по меньшей мере одной, а чаще двух‑трех женщин, распростершихся на герцогских простынях (не под – он этого не терпел), но этим утром оказался один.

Грейсон опустил взгляд на свое мужское естество, гордо восставшее, как обычно после пробуждения, и нахмурился. Неужели опять придется самому ублажать себя? У герцога давно не возникало такой необходимости: всегда было кому этим заняться.

Однако не только это не давало ему покоя. Грейсон поморщился, но дело было не в больной от слишком обильной выпивки голове.

В чем тогда, хотелось бы знать?

И тут он вспомнил… Чертова девица Шервуд, леди Дженис, своим появлением в Холси‑Хаусе все изменила. Грейсону наконец‑то удалось научить эту неумеху янки правильно двигать запястьем, охаживая его хлыстом по заднице. Так, чтобы боль доставляла удовольствие. А что касается двух сестричек, то с ними не жалко и расстаться. Грейсону надоели слезы и сопли младшей, когда он желал, чтобы его ублажали все три женщины одновременно. А старшая была недостаточно привлекательной, чтобы развлекаться с ней в постели при свете дня. Грейсон же предпочитал предаваться плотским утехам именно в дневное время суток.

Он давно отправил бы сестер паковать вещи, но пока не мог этого сделать: из‑за снегопада, конечно, но в основном потому, что боялся огласки. И дело вовсе не в его порочности: это он мог бы с легкостью отрицать, если придется, – а в том, что при возбуждении не мог прийти к логическому завершению без некоего бриллиантового ожерелья на шее, которое он купил в Венеции и которое предположительно принадлежало одной из прежних королевских любовниц.

От такой истории уже не отмахнешься: она слишком увлекательна и обстоятельна, чтобы выглядеть ложной. К тому же… совершенно правдива.

Грейсон с тоской взглянул на ожерелье, лежавшее на туалетном столике, которое он не надевал прошлой ночью. Слух об этом определенно не должен просочиться в Лондон, иначе герцог Холси станет всеобщим посмешищем.

Грейсон рассмеялся, поскольку и сам находил свой фетиш забавным. Может, он и был порочным, удовлетворяя свои плотские аппетиты не вполне обычными способами, но по крайней мере в отсутствии чувства юмора его не упрекнешь. Другим об этом знать вовсе не обязательно: Грейсону больше нравилось вызывать страх.

Как был в чем мать родила, он вылез из постели и крикнул:

– Прескотт!

В ту же секунду дверь спальни отворилась и появился его камердинер с широким шелковым халатом в руках.

– Где леди Дженис? – спросил Грейсон, позволяя слуге завернуть его в роскошный синий шелк.

– В малой столовой, ваша светлость.

– Сегодня она так же упряма и неуступчива, как вчера вечером?

Прескотт, избегая встретиться с хозяином взглядом, завязывал пояс халата замысловатым узлом.

– Если верить лакею, то, напротив, очень покладиста.

– Покладиста? Ха.

Выходит, только с ним она как колючка? Это было выше понимания Грейсона. Он подошел к зеркалу и тряхнул головой, откидывая волосы назад. Он был далеко не глуп и прекрасно знал, что женщины понимают, как порой мужчин привлекает недостижимое, поэтому и возводят преграды на каждом шагу. Но эта девица довела веками отточенную стратегию до абсурда. Ему большого труда стоило не рассмеяться прошлым вечером, когда она заявила, что терпеть не может все без исключения произведения Шекспира. Но как видно, больше никто не разгадал ее игру.

Ярроу и Раунтри – эти два идиота – попались на эту уловку и не просто увлеклись девчонкой, а возжелали ее.

Как и он сам, но лишь потому, что поверил, будто цель ее визита – повидать вдовствующую герцогиню и что, несмотря на все ее уловки, ей нет до него никакого дела.

И все же почему он ее не интересует?

Он красив, богат, влиятелен. Он герцог, в конце концов.

Грейсону очень не нравилось, когда кто‑то не жаждал добиться его благосклонности.

Сначала его раздражало, что своим появлением леди Дженис нарушила привычный порядок его жизни в поместье: скачки, шлюхи, выпивка, карты и снова шлюхи, – но эта девушка сумела так его заинтриговать, что он решил отказаться от своих обычных развлечений и целиком сосредоточиться на ней. Она не глупа: это он сразу понял, – если не брать во внимание ее дурацкую манеру постоянно твердить «нет» по любому поводу. Забавно было бы уложить ее в постель.

Но это, конечно, абсолютно исключено: маркиз Шервуд не потерпел бы, случись кому бы то ни было обесчестить ее, – если только речь не зайдет о свадьбе. Но о подобном исходе Грейсон не хотел даже думать.

Именно поэтому сегодня утром он все еще не решил, что предпринять: разве что еще немного понаблюдать за ней? Посмотреть на то, что можно увидеть, и, может быть, понять, почему он ее не привлекает.

– Сэр Майло Фолстафф здесь, – прервал размышления хозяина Прескотт, на секунду прервав свое занятие – бритье герцогских щек.

Грейсон открыл глаза.

– Приехал? Давно пора.

– Снегопад задержал его в деревне, но сегодня утром ему удалось добраться сюда верхом на его арабском скакуне. Сейчас он в конюшне.

– Ярроу и Раунтри уже проснулись?

– Да, ваша светлость. Правда, они только что вышли, чтобы увидеться с ним.

Грейсон терпеть не мог оставаться в стороне от происходящего. Это уходило корнями в детство, когда никто, казалось, совсем его не замечал, – во всяком случае, именно так было после смерти матери.

– Тогда поторопись, – приказал он камердинеру.

Не желая что‑нибудь упустить, Грейсон отказался от обычного завтрака: яиц всмятку и тостов – и уже через десять минут, на голодный желудок и в сопровождении своры псов, находился в конюшне со своими так называемыми друзьями – отъявленными подхалимами, которые, сказать по правде, порядком ему поднадоели. Он уже с трудом выносил притворную веселость отчаявшихся мужчин и женщин.

И все же Грейсон потворствовал им. Приятно было сознавать, что они просто игрушки в его руках и в любой момент он может разрушить любому из них жизнь. Он считал, что проявляет великодушие, не делая этого. Мать гордилась бы им или по меньшей мере была бы довольна – так он любил повторять себе.

Грум чистил щеткой вороного жеребца гостя, и Грейсон с завистью наблюдал, как бугрятся мышцы его мускулистой спины и бедер. Он представлял собой совершенный образец мужественности, этот слуга, тот самый, которого Грейсон отчитывал накануне перед леди Дженис. Странно, как это он не замечал его прежде. Должно быть, раньше грум не попадался ему на глаза в конюшнях.

Грейсон решил уволить его, как только сойдет снег. Никому в поместье не дозволено затмевать герцога, а потому он и не испытывал ни малейшего чувства вины. Титул требует почитания и уважения, а он просто вносил свою лепту.

Фолстафф тем временем рассказывал о какой‑то барменше из Брамблвуда, с которой расстался только нынешним утром и с большим сожалением.

Грейсон вытащил сигару и ткнул ею в сторону грума:

– Ну и чего ты ждешь?

Конюх прервал свое занятие, чтобы дать хозяину огня.

Так приятно было обладать властью!

«Смотри не потеряй ее», – тут же раздался в голове Грейсона отцовский голос, который он так ненавидел. Этот голос буквально преследовал его. Родитель его был настоящим чудовищем, и Грейсон испытывал огромное облегчение, когда тот лежал на смертном одре, но лишь до тех пор, пока не узнал, что истинный герцог Холси вовсе не он, что где‑то по земле бродит мерзкий ублюдок, избавиться от которого предстоит теперь Грейсону, поскольку отец не успел.

Нести это тягостное бремя изо дня в день было невыносимо.

Каким образом он сможет, интересно, исполнить этот наказ, даже если когда‑нибудь найдет истинного герцога? Грейсон не убийца, упаси бог! Он часто задавался вопросом, был ли его отец настолько безумен, чтобы убить ради титула и состояния, и порой думал, что скорее всего был.

Не очень приятная мысль, поэтому Грейсон предпочитал по возможности игнорировать эту проблему и лишь изредка к ней возвращаться – время от времени трепать нервы монахиням из сиротского приюта Святого Мунго, где много лет назад затерялся след законного наследника.

Ничего удивительного, что Грейсон беспрерывно пил и распутничал, когда приезжал в поместье, таким образом запугивая монахинь, ведь в любой момент он мог потерять все, если этот пропавший герцог объявится.

Сельское поместье было единственным местом, где Грейсон мог дать себе волю. В Лондоне ему надлежало изображать благородного рассудительного пэра королевства, и, конечно, его блистательная жизнь там могла бы стать довольно занимательной, не тяготей над ним эта дьявольская тайна.

В то время как псы Грейсона разбрелись по конюшне, грум повесил щетку на стену, поджег небольшой, туго скрученный пучок соломы в угольной печке и, решительным шагом приблизившись к хозяину, поднес пламя к концу его сигары.

Грейсон затянулся, очень довольный своей властью над работниками конюшни, и пробурчал, держа сигару в зубах:

– Некоторое время нам придется попридержать свои эмоции, дабы показать себя с наилучшей стороны.

Спустя несколько секунд конец сигары задымился, но прежде, чем грум успел отойти, Грейсон выпустил струю дыма ему в лицо.

Ярроу и Раунтри подобострастно рассмеялись, а конюх и глазом не моргнул, на его лице не дрогнул ни один мускул.

«Ублюдок! – подумал Грейсон, когда грум, обогнув его, загасил пучок соломы в ведре с водой. – Испортил все веселье».

– С какой это, интересно, стати мы должны себя ограничивать? – возмутился Майло.

Боже, какой вздорный тип этот баронет! Грейсон принимал его у себя лишь потому, что Майло Фолстафф был непревзойденным мастером выбирать лучших скакунов.

– Сейчас в доме гостит леди из порядочной семьи, которая приехала повидать вдовствующую герцогиню и намерена остаться на целый месяц.

Майло закатил глаза:

– Во имя всего святого, Холси! Вы и впрямь ожидаете, что мы станем вести себя как мальчики из церковного хора? Снегопад запер нас здесь, и что еще делать, если не есть, не пить и не веселиться? Неужели вы не можете отправить ее на санях во вдовий дом, и пусть она суетится там: наводит порядок в вашей библиотеке, например, или что‑нибудь в этом роде?

– Нет. – Грейсон хмуро посмотрел на него. – Она меня заинтересовала.

– Вот это новость! – Майло бросил недоуменный взгляд на Ярроу и Раунтри.

– Не в том смысле, – холодно сказал Грейсон. – Я не из тех, кто женится, но и укладывать ее в постель я также не собираюсь. Она из влиятельной семьи, так что всем нам придется вести себя пристойно. Я не желаю, чтобы кто‑то подпортил мне репутацию в обществе, выставляя себя перед ней не в лучшем свете. Надеюсь, всем все ясно.

– Но с каких пор вас стало волновать, кто что там подумает, Холси? – удивился Фолстафф. – Вы герцог и вправе делать все, что вам угодно, как наш король. Он распутник, и всем это известно.

Для человека, который не был даже пэром, Майло вел себя слишком развязно и никогда не умел вовремя заткнуться.

Грейсон сделал несколько шагов, ухватил нахала за лацканы сюртука и, резко притянув к себе, прошипел:

– Безнравственные поступки доставляют наивысшее удовольствие лишь тогда, когда совершаются тайно. И порочное наслаждение значительно обостряется, если грешник к тому же вызывает восхищение простушек и одобрение благопристойных джентльменов, как в моем случае. Вы не поставите все это под удар.

Герцог отпустил его, и баронет, пошатнувшись, отступил назад.

– Уверяю, вы это переживете без труда. Взгляните на ситуацию по‑другому: когда после краткого покаяния вы вернетесь к своему обычному своеволию, оно покажется вам слаще во сто крат.

На несколько мгновений в воздухе повисло гнетущее молчание – Грейсон был мастером нагнетать напряженность. Один лишь грум оставался безучастным: подняв левое заднее копыто арабского скакуна, внимательно его разглядывал.

– Ты еще не закончил? – Почему‑то конюх раздражал Грейсона, как заноза в пальце.

– Одну минутку, ваша светлость, – спокойно ответил тот, не поднимая глаз, но не из почтения, а оттого что старательно изучал копыто.

Еще один повод уволить нахала: чересчур уж дерзок.

– И кто эта надменная высокородная дама, что нарушила наши планы? – спросил Майло, полируя ногти о сюртук.

– Дочь маркиза Брэди, леди Дженис, – ответил Ярроу.

– Леди Дженис? – На угрюмом лице баронета промелькнуло удивление, что было странно.

Пульс Грейсона участился.

– Что вас так удивило? Вы что‑то о ней слышали? Никто из нас ничего не знает о ней.

– Кроме того, что она средняя дочь маркиза Брэди, – вставил Ярроу.

– Я знаю, кто она такая, – проворчал Майло. – Правда, больше наслышан о ее старшей сестре, леди Чедвик. Однако ходят слухи… – Он умолк и рассмеялся.

– Выкладывайте, – приказал Грейсон.

Майло задумчиво поскреб висок.

– Мейфэрские кумушки – и моя мать в том числе – утверждают, что брат лорда Чедвика, Финниан Латтимор, перед тем как покинуть Англию, разбил сердце леди Дженис.

– Я об этом не слышал, – заметил Раунтри.

– Я тоже, – добавил Грейсон, – хотя хорошо помню Латтимора. Красивый бездельник.

– Как и большинство джентльменов, мы не знали об этой истории, поскольку редко бываем в курсе сердечных дел женщин, не правда ли? В особенности таких, что не пользуются особым вниманием в свете. Раз брат Латтимора женился на сестре леди Дженис, кто бы мог заподозрить что‑нибудь фривольное? Но, – Фолстафф окинул компанию похотливым взглядом, – кое‑кто утверждает, что отношения между ними были гораздо пикантнее, чем думают многие.

– То есть речь идет о… – подмигнул Ярроу с неестественным блеском в глазах.

– Ну да, – подтвердил Майло. – Говорят, он лишил ее невинности перед отплытием.

Мужчины – кроме Грейсона – разразились громким хохотом, герцог же почувствовал холодное удовлетворение. Он не осознавал, что возвел леди Дженис на некоего рода пьедестал, оттого что она ему отказывала, но, очевидно, так оно и было, а потому ощутил огромное облегчение, узнав, что она ничем не лучше его.

– Хитрая маленькая плутовка. – Его улыбка была явно фальшивой. – Отказывала мне на каждом шагу, словно она герцогиня, а я пустое место.

– Какая наглость со стороны этой шлюшки, – покачал головой Ярроу.

– Не все так просто, – предостерегающе поднял руку Майло. – Общепринятое мнение – что ничего подобного не было. В противном случае маркиз ни за что не позволил бы Латтимору уехать и не дал согласия на брак Чедвика с сестрой леди Дженис.

– А всем известно, что леди Чедвик не только замечательная красавица, но и образец добродетели, – заметил Раунтри.

– Но вот слушок‑то насчет леди Дженис не утихает, – лукаво усмехнулся Майло. – Как и все пикантные истории.

– Значит, в ней много такого, чего не видно глазом. – Грейсон выпустил изо рта кольцо дыма и проследил, как оно поднялось и лениво зависло в воздухе. Позади него грум повел арабского скакуна в ближайший денник. – Мне нравятся такие серые мышки, опороченные или отвергнутые. Эти создания обычно признательны за малейшие знаки внимания. – Он пальцем разорвал кольцо, грубо продемонстрировав таким образом свои распутные намерения, отчего остальные мужчины сально заухмылялись. – В особенности если думают, что после этого на них женятся.

– В таком случае, – хмыкнул Ярроу, – леди Дженис избрала весьма необычный способ показать, что охотится за обручальным кольцом. Прошлым вечером она вела себя как настоящая мегера, отвергала все и вся, включая клубнику и шампанское, а затем и предложение посмотреть в ваш телескоп.

Майло рассмеялся:

– Возможно, она имела в виду телескоп… иного рода?

Грейсон презрительно скривил губы при взрыве хохота, последовавшем за фривольной шуточкой баронета, поскольку терпеть не мог, когда прохаживались на его счет, в особенности в ущерб его достоинству. Он не сомневался, что его «телескоп» посрамил бы их всех.