Текст книги "Ждать ли добрых вестей?"

Автор книги: Кейт Аткинсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Лежал Адам, окован[89]89
  Цитата из английской песни «Лежал Адам, окован» (Adam Lay Ybounden, ок. XIV–XV в.) неизвестного автора; речь в песне о том, что Адам лежит в оковах в лимбе патриархов четыре тысячи зим, со своей смерти до распятия Иисуса Христа.


[Закрыть]

Не умер, значит, пока не умер. Но и не очень-то жив. Застрял в таинственной дыре посередке.

Это место он всегда воображал – если воображал – «Хилтоном» в Хитроу, бежевым, безликим лимбом, где все проездом. Слушай он повнимательнее в своем католическом детстве – вспомнил бы очистительный огнь чистилища. Теперь этот огнь бесконечно его пожирает – негасимый костер, словно Джексон – вечное топливо. И он что-то не припоминал религиозных доктрин, которые описывали бы нескончаемую радиостатику в голове, и ощущение, будто по коже ползают гигантские сороконожки, и другое ощущение, гораздо неприятнее, будто по коре головного мозга, стуча ногами, бродят крупные тараканы. Любопытно, какие еще сюрпризы преподнесет этот божественный перевалочный пункт.

Несправедливо это, раздраженно думал он. Кто сказал, что жизнь справедлива? – сотни раз говорил ему отец. Джексон и сам говорил это собственной дочери. (Это несправедливо, папа). Родители – убогие скоты. Должно быть справедливо. Должен быть рай.

В смерти, отмечал Джексон, он стал ворчлив. Нечего ему тут делать – ему бы к Нив, где бы она ни была, в идиллический пейзаж, где гуляют мертвые девушки, вознесшиеся и высокочтимые. Блядь. Башка-то как трещит. Несправедливо.

Иногда его навещали люди. Мать, отец. Они умерли, так что, видимо, Джексон умер тоже. Они были размытые по краям, а если смотреть слишком долго – трепетали и блекли. Он и сам, наверное, по краям размыт.

В каталоге мертвых то и дело выпадали случайные лица. Старый учитель географии, склочный апоплексический тип, умерший от инсульта в учительской. Самая первая подружка Джексона, славная прямодушная девочка Анджела, которая на свой тридцатый день рождения умерла у мужа на руках от аневризмы. Миссис Паттерсон, пожилая соседка, – когда Джексон был маленький, она приходила к его матери пить чай и сплетничать. Джексон уж сколько десятилетий про нее не думал, имени бы не вспомнил, если б она не возникла подле него, вся в парах камфары и со старой магазинной сумкой из кожзама. Один раз у постели присела Амелия, сестра Джулии (ершистая, как всегда). Раз явилась, это что же значит – она умерла на операционном столе? Как-то днем появилась женщина в красном из поезда – живости в ней явно поубавилось. Мертвые шли косяками. Хоть бы перестали уже.

Быть мертвым очень выматывает. Светская жизнь богаче, чем при жизни. И не то чтобы все эти люди беседовали с Джексоном – разве что бубнили невнятно, хотя Амелия, к его смятению, внезапно заорала: «Начинка!» – а немолодая женщина, которую он прежде никогда не встречал, нагнулась и шепотом спросила, не видал ли он ее собачку. Брат Джексона не приходил, и Нив не возвращалась. Только ее он и хотел увидеть.

Его разбудил маленький терьер – стоял в ногах и лаял. Джексон понимал, что проснулся не на самом деле – не в том смысле, в котором люди просыпаются обычно. Голос мистера Спока (или Леонарда Нимоя,[90]90
  Американский актер Леонард Нимой (р. 1931) сыграл мистера Спока в первом телесериале (1966–1969) франшизы «Звездный путь» (Star Trek), а также в ряде художественных фильмов-продолжений.


[Закрыть] это уж как посмотреть) прошептал ему в ухо: «Это жизнь, Джексон, но не та, к которой мы привыкли».

Все, хватит. Он сматывается из этого дурдома, даже если это его убьет. Он открыл глаза.

– Вернулись к нам, значит? – произнес женский голос.

Что-то двигалось перед ним, появлялось, исчезало. По краям замутненное.

– Мутно, – сказал он. Может, не вслух.

Он в больнице. Мутная личность – медсестра. Он жив. Как выясняется.

– Ну привет, солдат, – сказала медсестра.

Изгой

И что им не спится в такой небожеский час? Все четверо опять за столом – на сей раз завтракают. Патрик сделал французские тосты, подал с крем-фрешем и малиной, для которой не сезон, на веджвудских тарелках сугробы сахарной пудры, как в ресторане. Малина прилетела аж из Мексики.

Бриджет и Тим бестревожно спали, а вот Луиза много часов провела на месте катастрофы. Из нее как будто все соки выжали, зато Патрик, хоть и оперировал всю ночь – в операционную вкатывали жертву за жертвой, – оставался бодр и весел. Мистер Все-Починю.

Луиза налила себе кофе и оглядела красную малину на белой тарелке – капли крови на снегу. Сказка. От усталости тошнило. Она застряла в кошмаре, как в том фильме Бунюэля, где все садятся есть, но никак не могут приступить к еде,[91]91
  Имеется в виду фильм испанского режиссера-сюрреалиста Луиса Бунюэля (1900–1983) «Скромное обаяние буржуазии» (Le Charme Discret De La Bourgeoisie, 1972).


[Закрыть] только с Луизой все наоборот: еда есть, но она не может ее в себя впихнуть.

Бриджет когда-то закупала модную одежду для сети универмагов, хотя если сейчас на нее посмотреть – не догадаешься. Сейчас она в яркой тройке, вероятно очень дорогой, но с таким узором, словно взяли флаги нескольких стран, которых и на карте-то не найти, порезали на куски, а потом дали слепцу, чтоб он их опять сшил.

Тим был главной шишкой в крупной бухгалтерской компании и пользовался «роскошью ранней пенсии».

– Я вдова гольфиста, – сказала Бриджет, скорчив трагическую гримасу.

Бриджет не сказала, на что теперь тратит время, а Луиза не спросила, заподозрив, что ответ ее взбесит. Патрик – хороший ирландец, Бриджет – плохая ирландка.

– Мексиканская малина, – сказала Луиза. – Это же ахинея? А вы говорите – углеродный след.

– Нет-нет, Луиза, еще только утро, – сказал Тим, жеманно поднеся руку ко лбу. – Давай не будем говорить за завтраком о том, сколько миль проезжает еда.

– А когда же об этом говорить? – спросила Луиза.

Угадайте-ка, кто в этой семейке самый строптивый.

– Луиза в юности не бунтовала, – пояснил Патрик. – Теперь наверстывает, как выясняется.

Он засмеялся, и Луиза смерила его долгим взглядом. Это вот что – снисходительность? Конечно, так оно и есть, мятежной юности ей не выпало, потому что трудно взбрыкивать, когда твоя собственная мать заваливается в дом за полночь (если вообще заваливается) и выблевывает все нутро, как образцовый взбунтовавшийся подросток. Луиза повзрослела раньше большинства сверстников. Теперь наверстывает. Как выясняется. Отца у нее толком не было – одна ночь на Гран-Канарии, пожалуй, не в счет; может, в этом и прелесть Патрика? Может, она подсознательно разглядела в нем фигуру отца, которого никогда не имела, – вот, значит, как Патрик прорвался сквозь ее баррикады и к ней под одеяло? Ну и что мы получаем в итоге – комплекс Электры?

– По-моему, разговаривать о политике потребления – вовсе не бунт, – сказала она Тиму. – А ты как думаешь?

Пока тот подбирал ответ, Луиза повернулась к Патрику:

– Французские тосты. Они же гренки с яйцом, как обычно называли их мы, представители низших классов. – Лучше бы просто вилкой его ткнула, ну?

– Отец всю жизнь проработал на Дублинскую корпорацию,[92]92
  Дублинская корпорация – городской муниципалитет и система городского управления Дублина; называлась так в 1661–2002 гг., затем была переименована в Дублинский городской совет.


[Закрыть] – доброжелательно ответил Патрик. – Вряд ли мы принадлежим к высшим эшелонам общества.

Он ирландец, его оружие – слова, а Луиза по натуре уличный боец, и на миг – краткий, но блаженный – она представила, как запульнет этим драгоценным французским тостом Патрику в лоб. Патрик ей улыбнулся. Прямо-таки просиял. Она улыбнулась в ответ. Брак – жестокое милосердие.

– Ну, я не знаю, Пэдди, – встряла Бриджет, вторая половина «нас». – Папочка же не дворником работал – он был инспектор. Бреннаны никогда не были из, что называется, низших слоев.

– И да здравствуют буржуи, – сказала Луиза. – Ой, я что – вслух? Извините, не хотела.

– Луиза, – нежно сказал Патрик, положив руку ей на плечо.

– Что – Луиза? – спросила она, эту руку стряхивая.

– Прощай, диета, – сказала Бриджет, доблестно игнорируя всех и впиваясь вилкой в гренок.

Луиза хотела было сказать: Да вы с ней уже давно попрощались, – но все-таки прикусила язык.

– Поешь хоть чуть-чуть, Луиза, – уговаривал Патрик. Ну вот опять – папочка лучше знает. Любовь долготерпит, милосердствует, напомнила себе Луиза. Впрочем, какие брачные консультации даст ей римский женоненавистник первого столетия? – Французские гренки, тосты с яйцом, называй как хочешь, только поешь.

– Жалко, что вчера так получилось, – сказала Бриджет.

– Что из-за поезда ужин сорвался? – переспросила Луиза. – Да, очень жалко.

– Слава богу, что мы поехали на машине, – сказал Тим.

Луиза представила, как льет кофе ему на плешь.

– Я знаю, что это была страшная катастрофа, – чопорно сказала Бриджет. – Бедный Пэдди всю ночь оперировал.

Луиза, понятно, не в счет. А Патрик – святой. Он, заявила Бриджет, спасает людей.

– Обычно он спасает им бедра, – сказала Луиза, и Патрик хохотнул – как будто гавкнул.

В операционной чисто и славно, крови чуть-чуть, пациенты тихие и ведут себя пристойно. Не то что на путях – грязь и тягость, промокла насквозь, видишь оторванные руки-ноги, слушаешь, как люди кричат или того хуже – не кричат. Она держала за руку мужчину, которому прямо на месте ампутировали ногу. Она так и не сняла кольцо с бриллиантом, и грани блестели под мигалками спасателей. Ей не нужно было ехать, но она из полиции, это ее работа.

– А кто занимается расследованием? Железнодорожная полиция? – спросил Тим. Напыщенная бестолочь, можно подумать, понимает, какова процедура.

– Они пришлют заместителя СОРа, – сказала Луиза, не вдаваясь в подробности.

– Старшего офицера по расследованиям, – услужливо подсказал Патрик, когда Тим ответил пустым взглядом. Ну то есть пустее, чем обычно.

– Но ведь теперь есть это… как оно называется… Отделение по расследованиям железнодорожных катастроф?

– Отдел, – вздохнула Луиза. – Оно называется отдел по расследованиям железнодорожных катастроф. Железнодорожная полиция в Шотландии маленькая – она с таким расследованием не справится.

– А поскольку есть погибшие, подключится прокурор, – прибавил Патрик.

– Но почему…

Иисусе Христе в решете. Есть ли предел его занудству?

Луизе плевать, сколько дерьма на нее посыплется, – все лучше, чем общество Бриджет и Тима. Сегодня Патрик вез их в Сент-Эндрюс.[93]93
  Сент-Эндрюс – древний город на восточном побережье шотландского графства Файф, сейчас известный как «родина гольфа», поскольку там расположен Старый королевский гольф-клуб Сент-Эндрюса и проводится ежегодный мужской Открытый чемпионат по гольфу.


[Закрыть]

– Я надеюсь, вы не собираетесь играть в гольф? – капризно осведомилась Бриджет.

– Кто его знает, может, и сыграем, – засмеялся Патрик.

С сестрой он был неутомимо добродушен, аж подмигивал весь. Ее это успешно умиротворяло; может, и Луиза научится подмигивать? Что-то не верится.

Патрик коснулся ее руки – тыла ладони костяшками, нежно, будто она больна – вероятно, смертельно.

– Мы подумываем завтра съездить в Гламз.[94]94
  Возле деревни Гламз расположен одноименный замок, открытый для публики; в замке жила королева-мать Елизавета, жена Георга VI и мать Елизаветы II.


[Закрыть] Мы были бы рады, если б ты поехала с нами. Я был бы рад, – тихонько прибавил он. – Я же знаю, ты завтра не работаешь.

– Вообще-то, тут дел навалилось. И я завтра да. Работаю.

– Езжай осторожно, – сказала Луиза, наконец сбегая из-за стола.

– Я всегда езжу осторожно.

– А остальные нет.

До дома Трапперов идти пешком всего ничего, но она поехала.

Если рука сильная, можно, наверное, встать на крыше их с Патриком дома, швырнуть камень – и он приземлится на дорожке к дому Трапперов. Вчера Джоанна Траппер, сегодня Нил Траппер. Два совершенно разных визита по двум разным поводам, но это очень странное совпадение, что с перерывом в два дня нужно зайти и к мужу, и к жене. Совпадение – просто объяснение, которое ждет рождения, сказал ей однажды Джексон Броуди, но, как ни поверни, между выходом Эндрю Декера и нынешними бедами Нила Траппера никакой связи нет. И мало ли что говорил Джексон Броуди – не обязательно это правда. Тоже мне, оракул дедукции.

Дом Трапперов притих и глядел наружу слепыми окнами. Луиза припарковалась возле «рейнджровера» с черным логотипом, выпендрежного зверюги мистера Траппера – вот это угроза планете, посильнее мексиканской малины.

Когда Нил Траппер открыл на звонок, Луиза предъявила ему полицейское удостоверение, бодро улыбнулась – мол, просыпайтесь, поднимайтесь – и сказала:

– Доброе утро, мистер Траппер.

Нил Траппер был потрепан, хотя до измученного недотягивал. Ясно, чем он привлек Джоанну Траппер. Они как негатив и позитив.

«Ливайсы», старая футболка «Ред Сокс» – волк в волчьей шкуре. Луиза чуяла ночной виски, что еще испарялся из его пор. Весь помятый – и лицо, и одежда, словно только вылез из постели, однако в доме пахло кофе, а на кухонном столе валялись пластиковые папки и бумаги: похоже, Нил Траппер всю ночь сводил бухгалтерию. Может, подсчитывал, хватит ли страховки от пожара на уплату налогов.

Стол – большая старомодная штука, так и ждешь, что викторианская кухарка сейчас будет тесто на нем месить. Бриджет и Тим привезли вчера свадебный подарок – выволокли из багажника хлебопечку.

– Хорошая, – сказала Бриджет, – не из дешевых.

Сколько будет прилично подождать, прежде чем отнести ее в благотворительную лавку? Луиза много в чем сомневалась в этой жизни, но готова поспорить на целый дом, что ляжет в могилу, так и не сотворив ни единой буханки хлеба.

Нил Траппер глянул на удостоверение и сказал:

– Старший детектив-инспектор, – сардонически воздев бровь, словно Луизино звание его развлекло.

Голос у него был сиплый, акцент уроженца Глазго, и все вместе звучало так, точно завтракал он сигаретами. Двадцать лет назад Луизе тоже понравилась бы его угрюмость. А сейчас хотелось просто дать ему в табло. Впрочем, теперь ей каждому встречному хочется дать в табло.

– Ничего, если я зайду на минутку? – спросила она, не выходя из роли – бойкая такая. И переступила порог, не успел он возразить. Полиция – это вам не вампиры, им приглашения не требуется. – Я хочу поговорить с вами о пожаре.

– Уже есть рапорт от пожарных? – спросил он. С облегчением – будто ожидал услышать другое.

– Да. Боюсь, пожар был вызван намеренно.

Нельзя сказать, что он всплеснул руками в потрясении и ужасе. Скорее обреченно. Или равнодушно. Удивительно, как тихо в доме. Ни следа доктора Траппер и ребенка. И девочки. Вот что хорошо в железнодорожной катастрофе – если можно о ней так сказать, хотя так сказать о ней нельзя, – она отменила сенсационные истории об освобождении Эндрю Декера и нынешнем местообитании Джоанны Мейсон. В кухню протрусила собака, обнюхала Луизины туфли и хлопнулась на пол.

– Можно поинтересоваться, где сейчас доктор Траппер? – спросила Луиза.

– Можно поинтересоваться, почему вы интересуетесь? – Вопрос его расстроил. Когда говорили о пожаре, Нил Траппер был спокоен как слон, а как о жене заговорили – аж затрясся. Любопытно. Он нетерпеливо вздохнул: – Уехала в Йоркшир, у нее тетя заболела. При чем тут Джо вообще?

– Ни при чем. Я заходила вчера, она не сказала? Я предупредила ее, что освободили Эндрю Декера.

– Вот оно что, – скривился он. – Вышел?

– Да, боюсь, что оно вот. Она вам не сказала? – Но ведь для этого и нужен брак, нет? Делиться самыми страшными, самыми темными тайнами? Может, у Луизы больше общего с Джоанной Траппер, чем поначалу казалось? – Новость о его освобождении просочилась в прессу, я хотела предупредить доктора Траппер, что журналисты опять станут копаться в прошлом. Что, она правда не рассказала вам?

– Она очень торопилась уехать. Пожалуй, удачно совпало. Раз она в Йоркшире, избежит этого срама.

– Вряд ли для журналистов Йоркшир – запретная зона, – сказала Луиза. – Но, наверное, со следа собьет. – Если, конечно, не набегут тетю искать. – Кровная тетя? По отцу или по матери?

– Это что-то меняет?

Луиза пожала плечами:

– Просто спросила.

– Сестра ее отца, Агнес Баркер. Довольны?

– И вам не хворать. – Луиза ухмыльнулась ему. У него на лбу написано «лжец», он ложью весь увит, как палочка карамельная. – Она что-то говорила насчет уехать ненадолго.

Нил Траппер словно внезапно устал. Показал ей на стул за столом, спросил:

– Кофе? – засыпал зерна в дорогую кофемашину, которая умела делать все – и молоть, и молоко взбивать; если попросить вежливо, наверное, и вырастить кофе сможет.

Пахло так прекрасно, что невозможно сказать «нет», – Луиза скорее руку себе отрежет, чем откажется от утреннего кофе. Эта мысль была не к месту. Перед глазами мелькнула прошедшая ночь – Луиза поднимает с путей руку, в отчаянии ищет владельца. Маленькую руку.

– Куда именно в Йоркшир?

– Она в Хозе, – сказал Нил Траппер.

– Куда входит?

– В Хо-зе. Это в Долинах.

Когда Луиза заходила в прошлый раз, Джоанна ни словом не обмолвилась про тетю (впрочем, с чего бы ей?). Может, он прав, тетина болезнь – счастливый случай, тетя удачно подгадала под побег Джоанны Траппер? Очень удобная тетя.

– Итак, – весело сказала Луиза, – знаете ли вы, кому могло прийти в голову сжечь ваше заведение? Может, кто-то зло затаил?

– Я кого только не злил в свое время, – сказал Нил Траппер.

– Вы не могли бы список нам составить?

– Это что, шутка?

– Нет. И нам понадобятся все ваши счета, деловые и личные. И ваши страховые соглашения.

– Вы думаете, я сжег его сам, из-за страховки, – устало сказал он. Сказал, не спросил.

– Так и есть?

– Думаете, я бы признался, если б так и было?

– Сегодня к вам кто-нибудь зайдет с ордером на документы, – сказала Луиза. – Это же вам будет несложно? Документы?

Ей нравилось, когда такие мужики начинали огрызаться, потому что в итоге-то она полицейский, а они нет. Черви, трефы, бубны, пики, ордер. Козыри.

– Нет, – сказал он. – Няма проблем, красота. – Ироническое самоцитирование глезг, какими они были?[95]95
  Луиза тоже цитирует – стихотворение англо-американской поэтессы Дениз Левертов (1923–1997) «Какими они были?» (What Were They Like? 1971. Пер. П. Грушко), диалог между невинным любопытствующим, который задает вопросы о жителях Вьетнама, и человеком, который там воевал; в Великобритании стихотворение включено в школьную программу по английской литературе.


[Закрыть]

Зазвонил телефон, и Нил Траппер уставился на него так, словно телефона в жизни не видел.

– Проблемы, красота? – спросила Луиза.

Он схватил трубку, когда телефон уже переключался на автоответчик, сказал:

– Ничего, если я поговорю? – и, не дождавшись ответа, выбежал с трубкой из комнаты.

Когда он закрывал дверь, Луиза успела разглядеть гостиную за прихожей. Зимняя жимолость и саркококка так и стояли в бело-синем кувшине. Издали они казались мертвыми.

Она взяла кофе, подошла к доске Джоанны Траппер. Доску Луиза уже рассмотрела в прошлый раз, а потом съездила в «Мир офисов» в Хермистон-гейт и купила себе в кухню такую же, но так и не придумала, что бы ей хотелось туда налепить.

На доске Джоанны Траппер висела куча фотографий ребенка и собаки, но лишь один снимок Нила Траппера – с Джоанной Траппер, в отпуске. Оба гораздо моложе и беззаботнее, чем теперь. Была фотография Джоанны Траппер (тогда еще Мейсон) в юности, в спортивном костюме – она грудью прорывает финишную ленту, и другая, где она участвует в Лондонском марафоне, прекрасно выглядит – Луиза бы в таких обстоятельствах выглядела хуже. Еще была фотография Джоанны Траппер, эдинбургской студентки-медички: с торжествующей улыбкой она воздевает кубок, а вокруг люди, и все в одинаковой форме – командной, с аббревиатурой ЭУ-СК. Знакомые буквы, но Луиза не помнила, что они означают. Эдинбургский университет что-то там. Луиза в Эдинбурге получила степень по английскому на четыре года раньше Джоанны Траппер. Курс 1985-го. Целая жизнь прошла. Несколько жизней.

Доска – очень публичный способ записывать свою жизнь. Может, так она уравновешивала сотни образов – своих и своей семьи, – на краткое время заполонивших газеты. Вот моя жизнь, говорила доска, вот я какая. Больше не жертва. А сердце ее, ее тайное «я», где оно хранится? Наверху, в ящике, под замком? Трое детей и мать в черно-белой гамме.

Ну конечно. ЭУ-СК – Эдинбургский университет, Стрелковый клуб. В университете Луиза однажды пошла на свидание (весьма утонченное обозначение того, что произошло) с парнем из ЭУ-СК. Кто бы мог подумать, что когда-то среди студентов-медиков Джоанна Траппер была Энни Оукли.[96]96
  Энни Оукли (Фиби Энн Моузи, 1860–1926) – американский снайпер, одна из первых американских женщин-суперзвезд, выступала в разъездных ковбойских шоу Баффало Билла.


[Закрыть] Бегать умеет, стрелять умеет. К следующему разу готова.

Нил Траппер вернулся в кухню потерянный. Кожа нездорово блестит испариной, – может, он алкоголик?

– Еще кофе? – спросил он с покорной гримасой, но затем во внезапном припадке дружелюбия прибавил: – Или желаете малко алкохола?

Вот вам типичный глезга: то угрюмствует, то аж объятья раскрывает. Бодрость эта явно фальшива – он совсем бледен, как бы в обморок не грохнулся. Надо же, как подействовал на человека телефонный звонок.

– Сейчас полдесятого утра, – сказала Луиза, когда Нил Траппер достал из буфета два стакана и бутылку «Лафройга».

– Вот и прекрасно, еще практически ночь, – сказал он, щедро наливая себе на два пальца. Поднял бутылку, посмотрел на Луизу вопросительно. – Давайте разделите с бобылем поправку здоровья.

Знаменитая Реджи

По дороге к себе Реджи заглянула к мистеру Хуссейну в лавку на углу. Лавку все называли «пакистанской» – с таким, непринужденным расизмом, что выходило почти любовно. Мистер Хуссейн терпеливо объяснял всякому, кто готов был слушать (таких, впрочем, находилось немного), что, вообще-то, он из Бангладеш.

– Мою страну трясет, – как-то раз мрачно сообщил он Реджи.

– Эту тоже потряхивает, – ответила она.

Она подумала про красивого азиата из полиции, – может, он тоже из Бангладеш. У него прекрасная кожа, гладкая, как у ребенка, как у детки доктора Траппер. Надо было доктору Траппер взять Реджи с собой. Реджи присмотрела бы за деткой, а доктор Траппер – за своей так называемой тетей.

– Как ее зовут? – спросила Реджи мистера Траппера.

– Кого зовут? – огрызнулся тот.

– Тетю как зовут?

Мистер Траппер помялся, потом ответил:

– Агнес.

– Тетушка Агнес?

– Да.

– Или тетя Агнес?

– Да какая разница? – спросил мистер Траппер.

– Небось тете есть разница.

Реджи купила местную газету и батончик «марс». Пробивая покупки в кассе, мистер Хуссейн постучал по первой полосе.

– Ужасно, – сказал он.

«Ивнинг ньюс» оторвалась на катастрофе по полной программе. «МЯСОРУБКА!» – вопил заголовок над цветной фотографией вагона, который почти переломило пополам. На латыни мясо, плоть – caro, carnis. В слове «карнавал» тот же корень: «прощай, мясо». Карнавал и мясорубка – ничегошеньки общего. Везде – ладно, не везде, может, в Бангладеш нет, но все равно очень много где – перед Великим постом бывает карнавал, а у британцев только блины. В этом году Жирный вторник пришелся на черные дни между мамулиной гибелью и началом работы у доктора Траппер. Реджи, правда, все равно испекла блины и съела их в одиночестве, пока смотрела «Ребус».[97]97
  «Ребус» (Rebus, 2000–2007) – детективный телесериал по романам шотландского писателя Иэна Рэнкина; действие романов и сериала происходит в Эдинбурге и окрестностях.


[Закрыть] Потом ее стошнило.

Фотография на первой полосе вовсе не передавала того, что было ночью, во тьме, под дождем. По фотографии не скажешь, каково это, когда у тебя все руки липкие от чужой крови, а жизнь человека целым миром обрушивается на твои маленькие плечи.

– Ужасно, – согласилась Реджи.

Когда спасатели наконец явились избавить Реджи от этого бремени, один надел на того человека маску с дыхательным мешком, а второй разодрал на человеке рубашку и прижал ему к груди электроды. Человек дернулся, и в нем снова затикала жизнь. Так похоже на сериал «Скорая помощь», что на правду не похоже вообще.

– Молодец, – сказал Реджи один спасатель.

– Он выживет?

– Ты дала ему шанс, – сказал он, а потом того человека увезли и погрузили в вертолет. И все. Реджи его потеряла.

Она вздохнула, взяла газету и шоколадку.

– Ну, я пойду, мистер X., дел по горло.

– Ничего не забыла? – спросил он.

Мистер Хуссейн всегда дарил Реджи «тик-так». Она не слишком любила «тик-так», но дареному коню и все такое. Он погремел коробочкой, а потом кинул ей, словно мяч в боулинге снизу подавал.

– Спасибо, – сказала Реджи, ловя «тик-так» одной рукой.

– Из нас с тобой получается хорошая команда, – сказал мистер Хуссейн.

– Ну знамо дело.

На той неделе мистер Хуссейн показал ей эдинбургскую газету про недвижимость: там писали, что их район на подъеме.

– Желанное местечко, – мрачно пояснил мистер Хуссейн.

Многоквартирный дом, где жила Реджи, никуда не поднимался и вообще не двигался. Как ни зайдешь, в подъезде вонь, а лестницу никто не моет, кроме Реджи. Дом в тупике, а в глубине тупика набычился заброшенный таможенный склад, у которого окна с черными решетками так грязны, как будто прямиком из Диккенса.

Мистер Хуссейн сказал, ходят слухи, мол, «Теско» снесет склад и построит новое «Метро», но они с Реджи решили, что поверят, когда увидят сами, а дергаться из-за конкуренции мистеру Хуссейну пока нечего.

Дверь в квартиру была отнюдь не красавица. Доктор Траппер говорила, самые красивые двери на свете – во Флоренции, в «Баттистеро» – это крестильня по-итальянски. Доктор Траппер в шестнадцать лет полгода жила в Риме по школьному обмену («Ах, bella Roma») и ездила «везде» – в Верону, Флоренцию, Болонью, Милан. Она правильно произносила итальянские слова, от «Леонардо да Винчи» до «пицца наполитана» (доктор Траппер на день рождения Реджи повела ее пить чай – Реджи выбрала «Пиццу-экспресс» в Стокбридже). Полгода жить во Флоренции – что может быть лучше? Или в Париже, Венеции, Вене, Гранаде. В Санкт-Петербурге. Да где угодно.

На двери что-то нарисовано из баллончика – не художества, а как будто мальчишка среди ночи ходил вверх-вниз по лестнице, оставляя за собой дрожащий улиточный след красной краски. К тому же на двери следы, точно об нее точила когти гигантская кошка (откуда взялись – неизвестно), а еще такие вмятины, будто кто-то в ночи ломился с топором (и ломились – Билли искали, знамо дело). Тут ничего нового. Новой была записка, приклеенная к двери жвачкой: «Реджи Дич ты от нас не спрячешся». Без мягкого знака. Она читала записку некоторое время, а потом некоторое время размышляла, почему дверь не заперта. Может, вернулась гигантская кошка. Дверь распахнулась, едва Реджи ее тронула.

Билли, что ли, приходил, бестолочь возмутительная? У него квартира в Инче, но он часто давал адрес в Горги, чтобы сбить людей с толку, и порой наведывался глянуть, не пришло ли чего любопытного по почте. Иногда давал Реджи денег, но она не спрашивала, где он их раздобыл. Уж точно не заработал – как ни понимай «заработок». Деньги она отдавала в жилищно-строительное общество и надеялась, что если они там тихонько полежат, то как-нибудь очистятся от Билли.

Реджи стояла на пороге гостиной и смотрела. Мозгу не сразу удалось переварить то, что видели глаза. Комната была перевернута вверх дном. Ящики из серванта выдернуты, их содержимое на полу, кожаный диван весь порезан, мамулины безделушки раскиданы и разбиты, наперстки и чайнички валяются на ковре. Сочинения и конспекты Реджи вытряхнуты из папок, книги свалены громадной кучей посреди гостиной, словно ждут костра. Куча воняла – похоже на кошачью мочу.

В мамулиной спальне опрокинуты ящики, мамулина одежда на полу, и над ней поработали ножницы или нож. По розовым расшитым простыням размазано что-то похожее на шоколад. Уж явно не шоколад. Пахло точно не шоколадом.

Свою одежду Реджи хранила в прежней спальне – и там то же самое, все вещи расшвыряны. Пахло какой-то мерзостью, и внимательно приглядываться к одежде Реджи не решилась.

В кухне опустошены шкафы, холодильник распахнут, валяются продукты. Приборы разбросаны, чашки-тарелки побиты. Молоко вылито на пол, бутылку томатного соуса жахнули об стену, и на стене расплылась громадная артериально-красная клякса.

В душевой – которая просто чулан в коридоре, выложенный кафелем и с водопроводом, – на стенах из баллончика довольно неумело написали: «Тебе смерт». К горлу подкатила желчь, и Реджи затошнило. «Ты от нас не спрячешся». Каких таких «нас»? Кто эти люди, которые не умеют пользоваться мягким знаком? Наверняка ищут Билли. У Билли много неграмотных знакомых.

Она заскулила, точно раненый зверек. Ее дом, мамулин дом – разрушен. Осквернен. Он, конечно, и был довольно убогий, но больше у Реджи ничего нет.

И тут чья-то рука пихнула ее в спину. Реджи упала в душевой поддон и, забившись, сорвала занавеску. В голове промелькнули малоприятные кадры из «Психоза». Падая, Реджи ударилась головой; захотелось плакать.

Двое. Молодые, быковатые. Один рыжий, один крашеный блондин, все лицо в шрамах от прыщей, как апельсиновая шкурка. Обоих Реджи видит впервые в жизни. У блондина в руке зубчатый нож, которым акулу можно распотрошить. К одному зубцу пристал обрывок мамулиного розового пухового одеяла. Внутри у Реджи все расплавилось. Она боялась, что описается, а может, и того хуже. Я не ребенок, ночью сказала она полицейским, но это ведь неправда.

Она представила, как мамуля лежит у бассейна в оранжевой лайкре, которая ее совершенно не красит. Реджи не хотела, чтоб ее нашли мертвой неприличной кучей в душевой, в кошмарных тряпках мисс Макдональд. На ней даже трусов нет. В горле неприятно колотился пульс. Что они с ней сделают – убьют? Изнасилуют? То и другое? Хуже? Бывает и хуже, только понадобятся нож и время. Надо что-то делать, сказать что-то. Она читала, что важно говорить с тем, кто на тебя напал, – так он увидит, что ты человек, а не просто объект насилия. Рот пересох, будто Реджи жевала наждак, и складывать слова не получалось. Она хотела сказать: «Не убивайте, я ведь пожить не успела», но вместо этого прошептала:

– Билли здесь нет. Я его сто лет не видела. Правда.

Парни удивленно переглянулись.

– Что еще за Билли? – сказал рыжий. – Мы ищем мужика, которого Реджи зовут.

– Я о нем не слыхала даже. Чесслово.

Невероятно, но они повернулись к двери.

– Мы еще вернемся, – сказал блондин. А другой, морковный, прибавил:

– У нас для тебя подарочек, – выудил из кармана книгу – явно «Классику Лёба» – и швырнул в Реджи как гранату.

Реджи даже не попыталась поймать – ей показалось, книга взорвется в руках, не может быть, что внутри просто безвредные слова. Голос мисс Макдональд произнес в голове: «Слова – мощнейшее наше оружие». Едва ли. Слова не спасут от гигантского скорого, что летит к тебе на всех парах. (Помогите!) Не спасут от быдла, дары приносящего. (Нет, спасибо.)

– Асталависта, детка, – сказал Рыжий, и оба ушли.

Идиоты. Идиоты с «Классикой Лёба».

Она подобрала «Лёба» – обложка зеленая, – который подбитой птицей раскинул крылья, приземлившись в поддон. Первый том «Илиады». Это что – послание такое? Она прочла на форзаце поблекшую надпись карандашом: «Мойра Макдональд, Гёртон-колледж, 1971». Странно, что мисс Макдональд была молода. Странно, что она умерла. Еще страннее, что ее пропавший «Лёб» оказался у недругов Билли.

У троянских коней внутри сюрпризы, и в «Илиаде» мисс Макдональд тоже. Реджи перевернула страницу – книгу подвергли бритвенной хирургии, из сердцевины аккуратно вырезали квадрат. Шкатулка. Гроб и могила. Идеальный тайник. Для чего?

Реджи думала, они ушли, но тут блондин внезапно сунул голову в дверь. Реджи заорала.

– Забыл сказать, – сообщил он, рассмеявшись над ее ужасом. – В полицию насчет нашего свиданьица не ходи, а то знаешь что будет? – Он наставил на нее палец, изобразив пистолет. И опять исчез.

Реджи, к собственному потрясению, внезапно извергла утренние тосты в унитаз. Дрожь прошла не сразу; похоже на грипп, но, наверное, просто шок.

Она проковыляла по лестнице – вся в холодном поту, сердце вот-вот из груди выскочит – и опять ворвалась в лавку мистера Хуссейна.

– Порядок? – спросил мистер Хуссейн, и она пробормотала:

– Нет, бардак. – Дурная шутка Билли, из детства еще. Даже тогда он был не смешной.

Рассказать мистеру Хуссейну? И что будет? Он заварит ей сладкого чая в задней комнате, позвонит в полицию, а эти люди вернутся и застрелят ее из воображаемого пистолета? Словами убьют? Они явно из тех, у кого пистолеты настоящие. Точь-в-точь как Билли.