Текст книги "Полузабытая песня любви"
Автор книги: Кэтрин Вебб (Уэбб)
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– То есть… Я хотела сказать… – пролепетала девушка, но Селеста погладила ее по руке.
– Только глупый человек возьмет монеты в обмен на нечто бесценное, – улыбнулась она, но затем взглянула на Чарльза, и ее улыбка немного поблекла. – Ты сказал, что сегодня днем поедешь с девочками в Дорчестер покупать им новые туфли.
– Но ведь это не срочно, правда? Девочки, мы поедем завтра, – проговорил он, кивая головой.
– То же самое ты обещал вчера, – мягко запротестовала Делфина. – У моих туфель прохудились носы, и пальцы выглядывают наружу.
– Завтра, клянусь. Сегодня превосходный свет. Более мягкий, чем во все предыдущие дни.
Похоже, он разговаривал сам с собой. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Димити посмотрела вокруг и обнаружила, что Селеста уставилась на нее со странным выражением лица. Селеста улыбнулась ей и отвернулась, чтобы продолжить собирать грязные тарелки, но не настолько быстро, чтобы Димити могла усомниться в том, что увидела. Селеста была встревожена. Почти напугана.
В течение трех недель погода стояла прекрасная. Светило яркое солнце, и дул мягкий теплый ветерок. Чарльз отвез их всех по западной дороге на Голден-Кэп [66]66
Голден-Кэп– холм и утес высотой 191 м, самый высокий на всем южном побережье Англии; название, означающее «Золотая шапка», происходит от золотистой скалы из песчаника на его вершине.
[Закрыть], самый высокий утес на побережье Дорсета. Они взбирались на него, шагая через леса и поля, таща тяжелые корзины с едой, в одежде, пропитанной путом, чтобы достичь наконец вершины и насладиться свежайшим воздухом и бескрайним видом, от которого захватывало дух.
– Я могу видеть Францию! – воскликнула Элоди, прикрывая руками глаза от солнечного света.
– Отсюда ее не разглядеть, слышишь, ты, дурочка, – сказала со смешком Делфина.
– Тогда что это вон там? – потребовала ответа сестра и показала пальцем на горизонт.
Делфина прищурилась и посмотрела вдаль.
– Облако, – объявила она.
– Сегодня нет никаких облаков. Я так решила, – проговорила Селеста, расстилая полосатый плед и распаковывая припасы для пикника.
– Ха! Тогда это должна быть Франция, – торжествующе заявила Элоди.
– Vive la France! [67]67
Да здравствует Франция! (фр.)
[Закрыть]А вот и ланч, – улыбнулась Селеста. – Димити, подходи. Садись. Тебе сэндвич с ветчиной или яйцом?
Когда ланч закончился, Чарльз лег, надвинул шляпу на глаза и заснул. Селеста перестала отгонять мух и ос, покушавшихся на остатки ланча, легла на спину, положив голову на живот Чарльза, и тоже закрыла глаза.
– Ах, как я люблю солнце, – прошептала она.
Они, все пятеро, провели на вершине весь день. Девочки наблюдали, как в зарослях дрока и вереска перелетают с цветка на цветок, покачиваясь в воздухе, сонные пчелы, смотрели на море, пытаясь разглядеть в нем далекие корабли, махали руками и громко кричали другим отдыхающим и туристам, забравшимся на Голден-Кэп. Пожилым парам с собаками. Юношам и девушкам, шагавшим, взявшись за руки. Семейным парам с маленькими крепышами, раскрасневшимися от восхождения. Те приветственно кивали и улыбались в ответ, и Димити поняла, что они ничего не подозревают. Эти незнакомцы не знали, что она не Обри, а Хэтчер. Ничто не позволяло предположить, что она не член семьи. Значит, Димити, хоть и ненадолго, стала одной из них, стала своей, и мысль об этом делала ее счастливей, чем когда-либо. Она не могла удержаться от улыбки, и в какой-то момент ей пришлось отвернуться от Делфины, потому что чувство радости оказалось настолько сильным, что защипало в носу, а это грозило слезами.
Близился вечер. Они упаковали вещи в корзины и спустились вниз, а потом проехали в находящуюся неподалеку деревню Чармаут, где около часа безуспешно пытались найти окаменевшие останки какого-нибудь древнего животного [68]68
Деревня Чармаут находится на Юрском побережье, прибрежной зоне протяженностью 150 км, тянущейся от Восточного Девона до острова Пурбек в Дорсете. Вдоль этого побережья находят останки ископаемых животных, которые иногда вместе с каменными глыбами падают на берег с разрушаемых ветром и водой скал.
[Закрыть], после чего пили чай с булочками в маленьком кафе возле скалистого берега. Димити чувствовала, как ее кожа обгорела после целого дня, проведенного на солнце, и по тому, как тихо и непринужденно лилась беседа, она догадывалась, что члены семейства Обри ощущают такую же приятную усталость, как и она. Селеста даже не отругала Элоди, когда та навалила столько взбитых сливок и джема на свою булочку, что не смогла засунуть в рот и в результате посадила на блузку большое пятно. Элоди сама указала на него, словно удивленная тем, что такое событие не обратило на себя никакого внимания.
– Мамочка, я испортила блузку, – произнесла она с набитым ртом.
– Хм, это было неразумно, да? – проговорила Селеста, по-прежнему глядя вдаль, на высоко парящую чайку.
Делфина и Димити обменялись взглядами, рассмеялись и принялись громоздить на своих булочках такие же высокие башни из сливок и джема, какая была у Элоди. Димити, не привыкшая к столь обильной пище, чувствовала, что у нее вот-вот лопнет живот, но все было слишком вкусным, чтобы упустить возможность наесться до отвала.
– Мамочка, можно мне поплавать? – спросила Элоди, посреди всеобщего довольного молчания.
– Да. Если одна из девочек пойдет с тобой, – разрешила Селеста.
– Не смотри на меня, ты же знаешь, что я не люблю купаться, когда на дне камни, а не песок, – заявила Делфина.
– Мици, пойдешь со мной, ладно? Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – принялась упрашивать Элоди.
– Я не могу, Элоди. Прости.
– Ну конечно же можешь! Почему бы тебе не пойти?
– Ну, потому что… – в смущении замялась Димити. – Я не умею плавать.
– Нет, ты умеешь! Плавать умеют все! – проговорила Элоди, упрямо тряхнув головой.
– Не умею, – повторила Димити.
– Правда? – удивился Чарльз, до этого молчавший с полчаса или больше.
Димити, опустив голову, кивнула.
– Ты провела всю жизнь у моря, но так и не научилась плавать? – произнес он недоверчиво.
– Мне до сих пор незачем было плавать, – сказала Димити.
– Но когда-нибудь это может понадобиться, и тогда учиться будет поздно. Нет, так не пойдет, – произнес Чарльз, покачав головой.
К концу недели он научил ее плавать. У Димити не было купального костюма, поэтому она купалась в шортах, плавая вокруг Чарльза, в то время как он поддерживал ее, касаясь рукой живота, чтобы она не утонула. Сперва Димити думала, что у нее никогда не получится, не верилось, что она сможет держаться на воде. Задыхаясь и паникуя, девушка глотала морскую воду, которая жгла горло, но постепенно ощущение, что волны пытаются ее убить, пропало. Димити перестала бороться с ними и научилась расслабляться, чтобы выпрямить тело и опустить подбородок в воду. Она отталкивалась от нее руками и ногами и старалась при этом дышать ровно. Делфина плавала вокруг них, выкрикивала слова поощрения и ругала Элоди за насмешки. Потом наконец у их ученицы начало получаться. Дело было в конце дня, желтое солнце стояло низко, отбрасывая на поверхность воды ослепительные, как огонь, блики. Рука Чарльза все меньше и меньше давила ей на живот, пока не исчезла совсем, в то время как Димити продолжала плыть. Димити чувствовала себя уязвимой, напуганной без его поддержки, но все равно плыла, молотя руками и ногами, неуклонно, хоть и медленно, продвигаясь вдоль берега, пока не преодолела расстояние в тридцать футов, чтобы затем опустить ноги и встать на дно. Она повернулась к Чарльзу с улыбкой искреннего восторга, и он рассмеялся тоже.
– Отлично, Мици! Молодец! Настоящая русалка! – крикнул он.
Его волосы, влажные и темные, прилипли к голове, мокрая кожа на груди сияла: в ней отражались щедрые солнечные лучи, и создавалось впечатление, будто она светится. Димити уставилась на Чарльза. Выглядел он великолепно, и смотреть на него было почти больно, однако она не могла оторвать взгляда.
– Ура! – крикнула Делфина, хлопая в ладоши. – Получилось!
– Можем мы теперь пойти выпить чая? – проговорила Элоди.
Димити возвращалась вместе с ними в «Литтлкомб» уставшая, но в приподнятом настроении. Ее волосы свисали за спиной солеными прядями, песок забился под ногти, но она никогда еще не чувствовала себя так восхитительно. Дома стол уже был накрыт на пятерых. На пятерых, а не на четверых, и никаких вопросов о том, сможет Димити остаться или нет. Селеста приготовила пряное блюдо из курицы, которое подала с рисом и тушеными кабачками из огорода, и они принялись за еду под громкую болтовню об уроках плавания и о первом успехе Димити. Ей и Делфине разрешили выпить немного белого вина, разбавленного водой. Вскоре подруги принялись хихикать, у них порозовели щеки, а позже, вечером, под действием хмеля их головы поникли и они уткнулись лбами в сложенные на столе руки.
К десяти часам на улице стало совсем темно, и бархатистые мотыльки залетали через окно, чтобы кружиться вокруг лампы. Элоди свернулась калачиком на скамье рядом с Селестой, под материнской рукой, которая словно защищала ее от всего на свете, и крепко заснула.
– Так. Все трое в постель, – скомандовала Селеста. – Чарльз, я сама уберу со стола.
– Но еще рано, – запротестовала было Делфина, однако ее голосу не хватало уверенности. Она подавила зевок, и Селеста улыбнулась.
– Я повторять не буду, – сказала она. – Ну-ка, давайте. Все наверх.
Элоди пробормотала что-то в знак протеста, когда Селеста встала и подняла ее со скамейки.
– Ну, тогда мне пора идти, – попрощалась Димити.
Она нехотя встала и только тут поняла, как ей не хочется возвращаться домой.
– Сейчас темно, на улице хоть глаз выколи, а у тебя нет фонаря. Переночуй сегодня у нас. Твоя мама не сможет против этого возражать, – предложила Селеста.
К этому времени все уже знали, что Валентина не скажет ничего против, пока ей платят.
– Вы хотите сказать… я могу остаться? – не поверила своим ушам Димити.
– Конечно. Ведь уже поздно. Можешь лечь вместе с Делфиной. Иди, детка. Ты уже наполовину спишь и едва держишься на ногах! Лучше остаться, чем споткнуться в темноте и упасть с обрыва. – Селеста улыбнулась и повела их наверх. Димити повиновалась со смешанным чувством: с одной стороны – счастья, а с другой – страха перед тем, что скажет утром Валентина.
Когда свет был выключен и они залезли под одеяло, устроив из него шатер над своими головами, Делфина и Димити какое-то время лежали рядом и болтали – так тихо, как только могли. Но Делфина вскоре заснула. Под едва заметное мерное дыхание подруги Димити прислушивалась к тому, что делают внизу Чарльз и Селеста: к звяканью посуды, которую они мыли, а затем убирали в буфет, к их беседе, которую они вели приглушенными голосами. Время от времени сквозь перекрытие доносился смех Чарльза, теплый и сочный. Димити закрыла глаза, но, хоть она и устала мертвецки, сон долго не приходил. Ей мешали спать чувства, которые казались слишком большими, чтобы держать их в себе, чувства, которым она едва ли могла дать определение, которые были так непривычны. Димити притронулась к животу, к тому месту, куда в воде Чарльз всю неделю прикладывал руку, чтобы удержать ее на плаву. Те прикосновения казались воплощением всего, что она пережила, всего самого замечательного, что произошло нынешним летом. Они давали чувство безопасности, защищенности. В них были одобрение, признание, любовь. Вскоре ей показалось, что она ощущает на животе его руку, а не свою, и она улыбалась в темноте, пока не погрузилась в сон.
На следующей неделе Чарльз сел в автомобиль и уехал в Лондон. «Переговоры о комиссии», – сообщила Селеста, когда Димити спросила, зачем он едет. Девушка понятия не имела, что это значит, и постаралась не показать своей досады из-за его отъезда. Без него и без машины они были больше привязаны к Блэкноулу, чем раньше, но в пятницу Селеста повезла их на автобусе в Суонедж делать покупки. Сперва Димити не ощущала слишком большого восторга от идеи такой поездки. Выражение «делать покупки» на ее языке значило отправиться за рыбой и картошкой для обеда. Ну, можно было еще приобрести пирог или немного печенья, если очередной гость особенно расщедрится. К тому же следовало сравнивать цены на продукты, которые имелись в магазине, чтобы постараться растянуть скудные средства на как можно более долгий срок, а затем возвращаться домой и выслушивать попреки, если выбрала не то и слишком потратилась. Однако для Селесты и ее дочерей слова «ходить за покупками», как оказалось, означали нечто другое. Они двигались от магазина к магазину, примеряя обувь, шляпки и солнцезащитные очки. Покупали мороженое и леденцы, похожие на длинные разноцветные карандаши, обедали рыбой с чипсами [69]69
Это рыба с картофелем фри, блюдо, состоящее из рыбы, обжаренной во фритюре, и нарезанного крупными ломтиками картофеля фри. Это блюдо считается неофициальным национальным английским блюдом и является неотъемлемой составляющей английской кухни.
[Закрыть], завернутой в газету, – горячей, жирной и великолепной. Элоди получила новую блузку, бледно-голубую, с набивным рисунком из маленьких розовых вишенок. Делфине купили новую книгу и изысканную матросскую шапочку. Себе Селеста выбрала красивый красный шарф, ярко-алый, и подвязала им волосы.
– Как я выгляжу? – спросила она, улыбаясь.
– Как кинозвезда, – произнесла Элоди слипшимися от сладкого мятного леденца губами.
Димити была более чем счастлива видеть, как они делают покупки, но вдруг Селеста заметила, что подруга ее дочерей стоит с пустыми руками, и помрачнела.
– Мици. Какая я невнимательная. Пойдем, девочка. Нужно купить что-нибудь и тебе, – сказала она.
– Ох, нет. Мне ничего не нужно, ей-богу, – возразила Димити, у которой в кармане имелся только один шиллинг. Его было совершенно недостаточно, чтобы купить блузку, книгу или шарф.
– Я настаиваю. Никто из моих девочек не отправится сегодня домой ни с чем! Это будет подарок от меня. Пойдем, выберешь что-нибудь. Чего бы ты хотела?
Сперва Димити почувствовала себя очень непривычно. Она за пятнадцать лет своей жизни никогда не получала подарков даже от собственной матери. К тому же был вовсе не день ее рождения, и до Рождества еще оставалось много времени. Ей показалось странным приглашение потратить чужие деньги на что-то, предназначенное только для нее, и бедняжка понятия не имела, что выбрать. Элоди и Делфина вносили свои предложения, выискивая блузки, носовые платки и браслеты из бисера. В конце концов, желая приобрести вещь, которую можно будет легко скрыть от Валентины, растерянная Димити выбрала баночку с кремом для рук, благоухающую розовым маслом. Селеста одобрительно кивнула и заплатила за крем.
– Замечательная вещь, Димити. Очень взрослый выбор, – похвалила она.
Девушка улыбнулась и продолжала благодарить до тех пор, пока ей не велели остановиться. Они сели на автобус и вернулись как раз к тому времени, когда пора было пить чай. Димити исподтишка смотрела на Селесту, слушала, как эта марокканка болтает со своими дочерьми, думала о том, какая она красивая, добрая, и вспоминала, что ее назвали одной из своих девочек. Она с какой-то особой ясностью поняла, насколько иной могла бы сложиться жизнь, родись она у матери, больше похожей на Селесту, чем на Валентину Хэтчер.
Спустя несколько дней, когда Чарльз вернулся из Лондона, Димити с высоко поднятой головой шла к «Литтлкомбу» по деревенской улице мимо паба, рядом с которым на деревянных скамьях сидели завсегдатаи с кружками пива в руках. Она проигнорировала их шиканье, презрительно приподняв бровь, и, дойдя до «Литтлкомба», смело пошла по подъездной дорожке. Ее остановили громкие голоса. Кто-то явно разговаривал на повышенных тонах. Первой она услышала Селесту и вначале подумала, что та, возможно, кричит на Элоди, но затем раздался голос Чарльза, и это ее встревожило. Димити медленно подошла ближе и встала у крыльца, чтобы лучше слышать их.
– Селеста, успокойся, ради бога! – воскликнул Чарльз, и от гнева его слова прозвучали жестко.
– Нет, не успокоюсь! Неужели это должно происходить каждый раз, когда ты отправляешься в Лондон? Каждый раз, Чарльз? Если это так, то признайся прямо сейчас, потому что я не желаю сидеть здесь в этой дыре, пока ты там этим занимаешься. Не хочу!
– Ну сколько раз тебе повторять? Я писал ее портрет. Только и всего.
– Ах, какое разумное объяснение! Тогда почему я тебе не верю? Почему я думаю, что ты лжешь? Кто она, это светловолосое существо? Дочь твоего спонсора? Какая-нибудь потаскуха, которую ты нашел, чтобы она заняла место шлюхи, найденной тобою в Марокко?
– Довольно! Я не сделал ничего плохого и не хочу, чтобы со мной разговаривали таким тоном! Так не пойдет, Селеста!
– Ты обещалмне!
– И я сдержал свое слово!
– Слово одного из мужчин. Мы, женщины, давно научились понимать, чего оно сто́ит.
– Я не один из мужчин, Селеста. Я твой мужчина.
– Мой, пока ты здесь, а когда нет?
– Что ты предлагаешь? Чтобы я вечно держался за твою юбку? Чтобы я спрашивал у тебя разрешения по поводу каждого своего движения, каждого поступка?
– Если для тебя поступок спать с той девицей, то да, я это предлагаю!
– Да говорю же тебе, она вовсе не моя любовница! Это Констанс Мори, жена человека, которого я встретил в галерее. У нее необычная фигура… Мне захотелось ее написать, вот и все. Пожалуйста, не набрасывайся на меня всякий раз, когда я изображаю женское лицо. Это вовсе не означает, что я тебя предаю.
– Ну, может, я набрасываюсь и не всякий раз. Но кое-чему я научилась на своем опыте, – хрипло проговорила Селеста.
– То, что было, прошло, chérie [70]70
Дорогая, милая (фр.).
[Закрыть]. Я рисовал Мици Хэтчер десятки раз, но ты же не подозреваешь, что между нею и мной что-то есть, ведь правда?
– О, Мици ребенок! Даже ты не способен пасть так низко. Но я знаю, что ты любишь женщину именно таким образом, Чарльз. Это мне хорошо известно. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.
Сердце Димити сильно сжалось, и тело охватил жар. У нее задрожали руки. Когда ты любишь женщину, ты рисуешь ее лицо.Она даже не могла сосчитать, сколько раз Чарльз Обри делал это. Много-много раз. Ее сердце забилось, мышцы свело, и Димити переступила с ноги на ногу – так тихо, как только могла.
– Я люблю только тебя, Селеста. В моем сердце только ты, – заверил Чарльз.
– Но мое лицо больше не появляется на твоих рисунках. Вот уже много месяцев. – Когда Селеста это сказала, ее голос прозвучал грустно. – Ты так ко мне привык, что больше меня не замечаешь. Это правда. Поэтому ты оставляешь меня одну, а сам уезжаешь развлекаться. Когда тебя нет, Чарльз, я чувствую себя здесь как в ссылке! Разве ты этого не понимаешь?
– Ты не одна, Селеста. У тебя есть девочки… и я думал, ты ненавидишь Лондон в летнее время. Разве не так?
– Еще больше я ненавижу, когда меня бросают, Чарльз! Я ненавижу ждать, пока ты встречаешься с другими женщинами, пока ты их рисуешь…
– Я же сказал тебе, это… – Чарльз замолчал, услышав, как что-то громко хрустнуло, и Димити с ужасом посмотрела на небольшой глиняный черепок, треснувший под ногой. Никакой возможности убежать или спрятаться не было, и она стояла в смятении, опустив голову. – Мици! – В дверях появился Чарльз. – С тобой все в порядке? – Димити молча кивнула. Ее щеки горели. – Делфина и Элоди ушли к ручью, – сказал он.
Димити снова кивнула и быстро повернулась, однако не для того, чтобы отправиться искать девочек, а чтобы убежать.
В конце августа с моря пришел туман, похожий на огромную вздыбившуюся волну, которая перехлестнула через утесы и накатилась на берег на добрые полмили вглубь него. Казалось, можно было увидеть висящие в воздухе капельки воды, почти готовые пролиться дождем. Почти. Летом подобное случалось редко, но не являлось чем-то совсем неслыханным. В первые два дня Делфине и Элоди такая погода даже нравилась. Они набрасывали на плечи покрывала и играли в разбойников либо в «убийство в темноте», причем переименовали игру в «убийство в тумане» [71]71
Английская детская игра, несколько напоминающая игру в «мафию».
[Закрыть]. Они втроем бегали по саду и по пастбищу, находящемуся невдалеке от утесов, внезапно появляясь друг перед другом и с восторгом визжа от деланого страха. Элоди попросила Димити рассказать ей о привидениях и с широко раскрытыми глазами выслушала историю о целой армии утонувших викингов, которые вышли в море из Уэрхэма, чтобы напасть на саксов в Эксетере [72]72
Эксетер– главный город английского графства Девоншир, на судоходной реке Экс, в 15 км выше ее впадения в Ла-Манш. Прежде был сильно укреплен.
[Закрыть]. Но во время шторма их корабли потерпели крушение в Суонеджской бухте. И в годовщину их смерти они каждый год на протяжении вот уже почти тысячи лет бродят по берегу и окружающим утесам, откашливая воду и водоросли, пытаясь найти своих лошадей и свои затонувшие сокровища, а также людей, животы которых смогли бы распороть своими мечами! Элоди слушала как зачарованная, крепко ухватив юбку Димити в кулачки, раскрыв рот от восхищения и ужаса. От влаги их волосы стали мягкими и висели, как пакля. Звук в воздухе распространялся плохо, и сказанные слова не летели к собеседнику, а падали, как несильно брошенный камешек. Сам туман походил на некий плащ, который накрывал весь мир, делая его загадочным и невидимым. На третий день все это приелось. Элоди стала угрюмой, а Делфина тихой и обеспокоенной. Обе проводили все больше времени в доме, едва прислушиваясь к бормотанию радиоприемника. Делфина лежала на кушетке, читая какой-нибудь роман или журнал «Компаньонка» [73]73
«Компаньонка»– женский журнал, популярный в 1930-е гг.
[Закрыть], а Элоди прилежно рисовала за столом, то и дело хмурясь и выбрасывая один за другим листки с неудачными набросками. Когда Димити постучала в дверь, Селеста провела гостью в дом. Было похоже, что она почувствовала при этом облегчение. На лице у нее застыло напряженное и нетерпеливое выражение, словно она долго ждала чего-то важного.
– Как долго он будет длиться, этот… brouillard? [74]74
Туман (фр.).
[Закрыть]Как вы его называете? – спросила она.
– Туман?
– Да. Туман. Не понимаю, как люди выносят его и не сходят с ума. Он похож на смерть, тебе не кажется? Это все равно как быть похороненной. – Ее голос был тихим и напряженным.
– Такая погода не продлится долго, миссис Обри. Туману давно пора развеяться. Обычно только зимой он держится целую неделю.
Селеста слегка улыбнулась:
– Миссис Обри? Ах, дитя, ты знаешь, что я никакая не миссис. Я Селеста, только и всего. – Она в возбуждении махнула рукой. – И куда он ходит с мольбертом? Что надеется написать? Белое на белом? – пробормотала она. – Селеста подошла к окну. – Это так безрадостно, – проговорила она, ни к кому не обращаясь.
Воздух внутри дома был затхлый и спертый, и Димити показалось неудивительным, что девочки похожи на вялых осенних мух. Она подумала, что надо позвать их на улицу проветриться, но тут Селеста подошла к столу и сняла атлас с полки, висящей высоко над ними.
– Иди сюда, Димити, позволь рассказать тебе о чем-то менее унылом. Ты когда-нибудь слышала о Марокко? – спросила она.
– Нет, не слышала, – призналась Димити.
Она не стеснялась Селесты. Эта женщина не относилась к ней с презрением и никогда не критиковала ее необразованность. Димити посмотрела на замысловатые узоры на раскрытой перед ней странице, но не нашла в них никакого смысла. Она принялась искать знакомые ей еще со школьных времен очертания Британии, похожей на мышку, и только после того, как нашла, поняла, в каком уголке света находится страна, где родилась Селеста. Она искоса поглядела на эту женщину. Казалось невероятным, что кто-то может приехать настолько издалека, да еще в Блэкноул.
– Как вы познакомились с мистером Обри? – спросила Димити.
– Он приехал в Марокко, в Фес, где я выросла и где жила вместе со своей семьей. Когда-то это был великолепный город, где процветали знания и ремесла. Хотя французы и построили хорошие дороги, теперь он уже не тот. Но Чарльз, мне думается, любил его за это еще больше. Упадок. Разрушение. То, как здания постепенно уходят в прошлое, и… то, как они выглядят, расплываясь большими пятнами, переходящими одно в другое. Однажды он увидел меня на базаре в старом городе. Я пошла туда, чтобы заказать матрас. Ну разве это не наглядная иллюстрация того, как действует судьба, как сильна ее власть? И надо было случиться так, чтобы в то самое утро Чарльз сидел и рисовал на улице рядом с лавкой мастера, изготавливающего матрасы, а до того маляр пролил краску на постель моей матери? Хм? Все предопределено. Он приехал в Марокко в попытке найти самого себя, а вместо этого нашел меня.
– Понятно, – проговорила Димити.
Так, значит, это было угодно судьбе, чтобы водяной кресс рос позади коттеджа «Литтлкомб» и Димити пошла его собирать и чтобы такой великий человек, как Чарльз Обри, решил снять именно этот дом и приехать именно сюда, а не в любое другое место на свете? Сюда, где была Димити. В то место, где она всегда жила и ждала. Вздрогнув, она стала примерять слова «судьба»и «предопределение»к собственной жизни, к своей встрече с Чарльзом. Они подходили, и это удивило ее.
Селеста вздохнула и провела пальцами по карте Марокко, по просторам его бескрайних пустынь и по двум грядам гор, которые, изгибаясь, проходили на юге. Здесь она постучала ногтем.
– Тубкаль [75]75
Тубкаль– самая высокая гора Атласских гор на северо-западе Африки; имеет высоту 4165 м и является самой высокой точкой Марокко; расположена в 60 км к югу от города Марракеш.
[Закрыть], – проговорила она. – Самая высокая вершина. Моя мать выросла рядом, под ее защитой. Деревня матери находилась в скалах у подножия этой горы, где ветер, доносящийся сквозь сосновые рощи, казался нежным, как дыхание. Мать говорит, что нет лучшего способа всегда знать, в какой стороне твой дом, чем жить рядом с горой. Прошло слишком много времени с тех пор, как я ездила к ней, в Фес. Как я хотела бы снова увидеть мать и отца! – Селеста положила руку на карту ладонью вниз и на секунду закрыла глаза, словно чувствуя через бумагу, как бьется пульс ее родины.
Димити стало интересно, ощутит ли она такую тягу к дому, если когда-нибудь уедет из Блэкноула надолго. Почувствует ли к нему любовь, когда он будет далеко, не придаст ли ему расстояние тот блеск, то сияние, которых он сейчас начисто лишен. Мысль, что она, возможно, никогда не покинет Блэкноул, подтачивала ее изнутри, понемногу высасывая из нее соки, словно какой-нибудь паразит.
– Это было так давно. Когда я думаю о родных местах, о том, как там красиво, мне кажется странным, что мы решили жить здесь… – Селеста оглядела стены кухни. – В Блэкноулe, – добавила она голосом, полным тоски.
Димити с беспокойством почувствовала себя так, словно кто-то легонько толкнул ее локтем, как будто в глубине сознания прозвучал маленький предупреждающий звоночек.
В этот момент дверь открылась, и в водовороте тумана появился Чарльз. Капельки влаги свисали с его волос и одежды, но он улыбался.
– Леди, как мы поживаем? – спросил он весело.
– Грустим и в плохом настроении, – ответила Делфина, и, хотя она сказала это легко, Димити услышала в ее словах предупреждение для отца.
Чарльз перевел взгляд с дочери на Селесту и заметил унылое выражение ее лица.
– Ну, может быть, это поможет. – С этими словами он высоко поднял белый конверт. – Когда я шел по деревне, то повстречал почтальона. Он нес нам письмо. Из Франции.
– О! Так мы не всеми забыты? – воскликнула Селеста, выхватывая письмо.
– От кого оно? И о чем в нем говорится? – потребовала ответа Элоди, когда мать разорвала конверт.
– Тише, дорогая, дай мне прочитать. – Селеста, нахмурившись, посмотрела на лист бумаги и подошла к окну, где было больше света. – Оно от Поля и Эмили… они в Париже, – сообщила она, быстро прочитав письмо. – Они сняли большую квартиру на Сене. Зовут нас погостить! – Она взглянула на Чарльза, и ее лицо просветлело. Димити почувствовала удушье.
– Париж! – выкрикнула Элоди возбужденно.
– Осталось всего две недели до начала занятий в школе, – отметил Чарльз, забирая письмо у Селесты.
– О, давайте все-таки поедем, пожалуйста. Там будет так весело, – сказала Делфина и взяла за руку отца.
Димити уставилась на подругу в ужасе.
– Но… туман скоро рассеется, я это знаю… – пробормотала она. Однако никто как будто ее не услышал.
– Ну так что? – спросила Селеста у Чарльза.
Ее глаза были широко раскрыты и полны страсти. Он улыбнулся ей и пожал плечами.
– Тогда в Париж! – объявил он.
Девочки завопили от восторга, а Селеста обняла Чарльза и поцеловала. Димити стояла, пошатываясь от потрясения. У нее возникло ощущение, будто она тонет, а никто этого не замечает. Она понимала, что на сей раз ее с собой не возьмут.
– Но… – начала она снова, однако ее голос так никто и не расслышал среди начавшегося возбужденного гвалта.
Два дня спустя туман пропал. Исчез, когда взошло солнце. Димити поднялась по тропинке на утес и посмотрела далеко в море, чувствуя, что глаза стали близорукими после стольких дней, когда она ничего не могла увидеть дальше кончиков пальцев. Цвета были яркие, радостные: лимонный солнечный свет, синее небо, зеленая с золотом земля, на которой вовсю цвел дрок, – и все это отражалось в изменчивой глади моря. Но было слишком поздно, они уже уехали. «Литтлкомб» стоял пустым, и Димити казалось, что она чувствует, как разрывается сердце. Она не плакала, хотя ей очень хотелось и настроение было таким тяжелым, как мокрый песок, но слезы не появлялись. Помимо мучительного понимания, что ее бросили, Димити чувствовала что-то еще. Ее не оставляли ощущение несправедливости нарушенного обещания и горькая обида за проявленную в отношении нее бездумную жестокость. А еще накатил гнев – из-за него, верно, глаза и оставались сухими, – вызванный тем, что жизнь, которую ей предстояло отныне влачить, станет намного тяжелее теперь, когда ей показали, насколько иной та может быть. Солнце светило ярко, но для Димити в тот год зима пришла рано.
Зак провел два тихих дня за приведением в порядок записей, которые сделал в Блэкноуле, и увязыванием всего, что знал прежде, с тем, что услышал от Димити. Он отметил большое количество согласующихся фактов, но было также немало и тех, для которых не находилось других доказательств кроме ее собственных слов. К числу последних принадлежал, например, ее роман с Чарльзом Обри. Если Димити занимала такое большое место в его жизни, как она утверждала, то почему ни в одном из писем Обри не сделал даже намека на их связь? Как могло случиться, что она ничего не узнала о судьбе его семьи и о том, почему он вдруг решил отправиться на войну? Как могло произойти, что она не имела никакого понятия о том, кем являлся Деннис, если они с Чарльзом были настолько близки, что он собирался оставить ради нее семью? Обри был гением по части того, чтобы ухватить характер модели и выражение ее лица, но в случае с Деннисом он не поймал ни того ни другого. Не произошло ли это намеренно? Возможно, он недолюбливал этого Денниса или по какой-то иной причине не хотел передать впечатление, которое тот производил. Можно также было предположить, что даже у гениев бывают неудачные дни, а потому Обри нарисовал три схожих портрета, поскольку знал, что ему не удастся выполнить задуманное. И наконец, существовала вероятность, что рисунки сделаны не Обри.
Зак представил себе Димити Хэтчер в грязных красных митенках, с постоянно меняющимся настроением, странными привычками и кровью от телячьего сердца под ногтями. Вспомнил, как она посмотрела на потолок, когда они оба услышали такой звук, словно наверху кто-то двигался. Это не был обычный взгляд – нет, Зак распознал в нем удивление, волнение. Почти страх. Он вспомнил, как Ханна не пожелала говорить об этом, а затем заявила, что в «Дозоре» никто не живет, кроме хозяйки. Никто не живет. Тогда в чем дело? Кто-то пришел в гости? Кто-то умер? Какие-нибудь потусторонние силы? Заку не хотелось расстраивать Димити и снова задавать вопросы, на которые она уже отказалась отвечать, но, несмотря на это, на задворках сознания гнездилась терзающая мысль о том, что ответы получить необходимо. Казалось бы, пустяк, но проигнорировать трудно. Он вспомнил, как Димити покраснела, как нервно забегали ее глаза, когда он показал фотографии портретов Денниса. Вспомнил о долгих часах, которые провел, рассматривая портрет Делфины, висящий в его галерее в Бате. Обо всем том времени, которое он провел в мыслях о ней, словно пытаясь вызвать дух ее не известного никому прошлого. А здесь он встретил Димити Хэтчер, которая знала Делфину, дружила с ней, которая заплакала, вспомнив о ее судьбе. Димити Хэтчер, которой он поклялся, что не станет больше задавать никаких вопросов о старшей дочери Чарльза Обри.
