Текст книги "Столпы Земли"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 77 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

– Согласен ли ты платить деньги мне, чтобы я уже распределял их по своему усмотрению?

Филип засомневался. Это значило, что Гарольд мог присвоить себе больше, чем ему полагалось. Однако он сказал:

– Это на усмотрение старшего строителя.

– Такое встречается сплошь и рядом, – заявил Том. – Если твои люди не возражают, я согласен.

– В таком случае мы принимаем предложение, – решился наконец Гарольд.

Они обменялись рукопожатиями.

– Итак, – подвел черту Филип, – каждый получил то, что он хочет. Вот и хорошо.

– Увы, это не так, – возразил Гарольд.

– Кто же еще не удовлетворен? – удивился приор.

– Леди Риган, жена графа Перси, – мрачно сказал каменотес. – Когда она узнает о случившемся, здесь будет море крови.

II

Охоты в этот день не было, поэтому мужчины Ерлскастла играли в одну из любимых игр Уильяма Хамлея – забивали камнями кота.

В замке всегда жило множество кошек, так что одной больше, одной меньше – какая разница? Уильям и его товарищи закрыли окна и двери большого зала дворца, сдвинули к стене мебель, чтобы кот не мог за ней спрятаться, а в центре сложили на полу горстку камней. Оказавшийся запертым здесь кот – старый мышелов с серой шерсткой – почуял опасность и сел возле двери в надежде, что ему удастся выскочить.

Каждый из игроков за право бросить камень должен был положить в кувшин один пенни; тот же, чей бросок окажется смертельным, забирал все деньги.

Пока они тянули жребий, в каком порядке играть, кот, все больше волнуясь, метался туда-сюда перед дверью.

Первым выпало бросать Уолтеру. Ему повезло, ибо, хоть кот и был встревожен, он еще не знал, в чем суть игры, и его можно было застать врасплох. Стоя спиной к животному, Уолтер незаметно поднял камень и спрятал его в кулаке, затем медленно повернулся и неожиданно бросил.

Он промахнулся. Камень с грохотом ударился о дверь, и кот, подпрыгнув, помчался по залу. На Уолтера посыпались презрительные насмешки.

Бросать вторым было плохо, так как еще не уставший кот носился как бешеный. Эта очередь досталась молодому сквайру. Он подождал, пока мечущееся в поисках спасительного выхода животное немного замедлило бег, и бросил. Бросок был хорош, однако кот все же заметил летящий в него камень и увернулся. Мужчины загоготали.

Охваченная паническим страхом несчастная тварь понеслась еще быстрее, запрыгивая на приставленные к стене козлы и доски столов и снова спрыгивая на пол. Следующим кидал уже немолодой рыцарь. Он сделал ложный замах, чтобы посмотреть, в каком направлении побежит кот, а затем бросил, целясь немного впереди головы животного. Играющие зааплодировали его находчивости, но и на этот раз кот заметил камень и резко остановился, избежав попадания.

В отчаянии он попытался протиснуться за стоящий в углу дубовый сундук. Следующий бросавший увидел в этом хорошую для себя возможность и постарался не упустить ее: он без промедления, пока кот был неподвижен, метнул камень и попал несчастному в крестец. Раздались одобрительные возгласы. Оставив попытки спрятаться за сундуком, кот вновь понесся по залу, но теперь он хромал и двигался гораздо медленнее.

Наконец наступил черед Уильяма.

У него были хорошие шансы нанести смертельный удар. Чтобы посильнее вымотать кота, Уильям заорал на него, заставляя какое-то время бежать быстрее, затем с той же целью замахнулся. Если бы кто-то другой из игроков стал так затягивать с броском, на него наверняка начали бы шикать, но Уильям был графским сынком, и все терпеливо ждали. Измученный, раненый кот замедлил бег и с надеждой направился к выходу. Уильям отвел руку. Неожиданно кот остановился у стены рядом с дверью. Уильям начал бросок, но, прежде чем камень полетел в кота, дверь распахнулась, и на пороге появилась черная фигура священника. Уильям бросил, но кот с радостным воплем рванулся, словно выпущенная из лука стрела. Священник испуганно взвизгнул и подхватил полы своей сутаны. Игравшие грохнули от смеха. Кот, со всего маху ударившись в ноги вошедшему, вылетел вон из зала. Священник застыл в испуганной позе, словно женщина, увидевшая мышь, а мужчины покатывались от хохота.

Уильям узнал его. Это был епископ Уолеран.

Молодой Хамлей смеялся громче всех. Тот факт, что священник, который, словно баба, перепугался при виде кошки, оказался соперником его семьи, доставлял ему еще большее удовольствие.

Однако епископ очень быстро пришел в себя. Вспыхнув от гнева, он ткнул перстом в Уильяма и скрипучим голосом произнес:

– Гореть тебе за это в геенне огненной!

Веселье Уильяма мгновенно сменилось ужасом. Его с детства мучили ночные кошмары, после того как мать рассказала ему о том, что делают с людьми черти в аду, как они поджаривают грешников на огне, как выковыривают им глаза и отрезают острыми ножами половые органы. С тех пор он не выносил разговоров на эту тему.

– Заткнись! – заорал на епископа Уильям. Все притихли. Выхватив кинжал, Хамлей двинулся на Уолерана. – Уж не явился ли ты сюда читать проповеди? Ты, змея! – В глазах епископа не было и тени испуга, казалось, он был удивлен, узнав о том, что сын графа испытывает такой ужас при одном упоминании ада. Это еще больше взбесило Уильяма. – Пусть меня из-за тебя повесят, но...

Он так вышел из себя, что вполне мог зарезать епископа, если бы не раздавшийся с ведущей наверх лестницы голос:

– Уильям! Прекрати!

То был его отец.

Уильям замер и немного погодя вложил кинжал в ножны.

Уолеран прошел в зал. Вслед за ним вошел еще один священник – Дин Болдуин.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, епископ, – сказал Перси.

– Потому что, когда мы встречались в последний раз, ты подбил приора Кингсбриджа на то, чтобы он обманул меня. Да-а. Я знал, что мой визит удивит тебя. Я ведь не из тех людей, кто легко прощает обиды. – Он перевел взгляд своих ледяных глаз на Уильяма, затем снова повернулся к отцу: – Но я не держу злобы, когда это не совпадает с моими интересами. Нам надо поговорить.

Отец, подумав, кивнул:

– Пойдем наверх. Ты тоже, Уильям.

Епископ Уолеран и Дин Болдуин поднялись в графские покои, где их ожидала Риган, за ними туда вошел Уильям. Он чувствовал досаду, что коту удалось спастись. С другой стороны, он понимал, что и ему тоже удалось спастись: тронь он епископа хоть пальцем, вполне возможно, его бы за это повесили. Но в утонченности Уолерана, в его изысканных манерах было нечто такое, что вызывало отвращение Уильяма.

Они прошли в отцову комнату, ту самую, в которой Уильям насиловал Алину. Каждый раз, заходя сюда, он вспоминал ту сцену: ее пышное белое тело, страх, застывший у нее в глазах, то, как она визжала, перекошенное лицо ее младшего брата, когда его силой заставляли смотреть на них, а затем – это Уильяму очень понравилось – то, как после него ее насиловал Уолтер. Жаль, что ему не удалось сделать ее своей пленницей, – можно было бы иметь ее в любое время, как только захочется.

С тех пор мысль об Алине неотступно преследовала его. Он даже предпринял было кое-какие шаги, чтобы выследить ее. В Ширинге поймали лесника, который хотел продать боевого коня Уильяма, и тот под пыткой сознался, что выкрал его у девицы, отвечавшей внешнему виду Алины. От винчестерского тюремщика Уильям узнал, что она приходила навестить отца перед самой его смертью. А его подруга госпожа Кейт, владелица публичного дома, завсегдатаем которого он был, рассказала молодому Хамлею, что она звала Алину к себе. Но на этом след дочери Бартоломео обрывался.

– Да не терзайся ты так из-за нее, Уилли, мальчик мой, – успокаивала его Кейт. – Хочешь большие груди и длинные волосы? У нас есть. Вон, возьми Бетти и Милли, обеих, четыре сиськи – и все твои! А?

Но Бетти и Милли не были так невинны, так белокожи и так пугливы, да и вообще они не нравились ему. По правде говоря, с той самой ночи с Алиной он так и не смог получить истинного удовлетворения ни с одной другой женщиной.

Отогнав от себя мысли о девушке, Уильям прислушался к разговору.

– Полагаю, вам известно, что приор Кингсбриджа захватил вашу каменоломню? – сказал Уолеран.

Они ничего не знали. Уильям был потрясен, а мать пришла в ярость.

– Что? – взвизгнула она. – Каким образом?

– По-видимому, вашим стражникам удалось прогнать монастырских каменотесов, но когда они проснулись на следующее утро, то обнаружили, что каменоломня окружена распевающими псалмы монахами, и не решились поднять руку на людей Божьих. А затем приор Филип нанял ваших каменотесов, и теперь все они работают вместе в полном согласии. Странно, однако, что не пришли стражники и не доложили вам о случившемся.

– Где эти слюнтяи? – истошным голосом завопила мать. – Я им покажу! Я их заставлю отрезать собственные яйца...

– А мне ясно, почему они не вернулись, – проговорил Уолеран.

– Бог с ними, со стражниками, – махнул рукой Перси. – Они всего лишь солдаты. Во всем виноват этот проныра-приор. Вот уж не думал, что он способен на такое. Лихо он нас провел.

– Это точно, – проскрипел епископ. – Несмотря на внешность святоши, он хитер, как крыса.

Уильям отметил про себя, что Уолеран тоже хитер, как крыса, – черная крыса с остренькой мордочкой и лоснящейся шерстью, сидящая в углу с коркой в лапках и беспокойно стреляющая по сторонам своими маленькими глазками. Ему-то какое дело до того, кому принадлежит каменоломня? Уж в нем-то коварства не меньше, чем в приоре Филипе: тоже что-то задумал.

– Ну это ему даром не пройдет! – кипятилась мать. – Никто не должен видеть поражения Хамлеев. Этого приора надо растоптать!

Однако отец не был настроен столь же решительно.

– Это только каменоломня, – сказал он. – И к тому же король...

– Нет, это не только каменоломня, – перебила его мать, – это честь семьи! Не имеет значения, что сказал король.

Уильям был полностью согласен с матерью. Приор Кингсбриджа бросил Хамлеям вызов и должен поплатиться за это. У человека, которого не боятся другие, никогда не будет ни власти, ни богатства.

– А почему бы не отправиться туда с небольшим отрядом наших людей и не вышвырнуть вон монастырских каменотесов? – предложил Уильям.

Отец покачал головой:

– Одно дело препятствовать исполнению воли короля, просто добывая для себя камень, и совсем другое – послать вооруженных людей, чтобы они выгнали каменотесов, которые работают там с разрешения монарха. Да за это можно графства лишиться.

Уильям вынужден был признать, что отец прав. Лорд Перси всегда был очень осторожен, но обычно на то имелись основания.

– У меня есть предложение, – снова заговорил епископ Уолеран. То, что он явился сюда не с пустыми руками, Уильям понял сразу. – Думаю, что сей собор ни к чему строить в Кингсбридже.

Последняя фраза озадачила молодого Хамлея. Она показалась ему несколько неуместной. Отец тоже не мог уяснить ее смысл. А вот глаза матери расширились, она на какое-то мгновение перестала почесывать свою отвратительную физиономию и задумчиво произнесла:

– Интересная мысль...

– В старые времена большинство соборов располагались в таких деревнях, как Кингсбридж, – продолжал Уолеран. – Однако лет шестьдесят-семьдесят назад – тогда правил наш первый король Уильям – многие из них переместились в города. Кингсбридж же – это маленькая деревушка, стоящая в чистом поле. Там ничего нет, кроме хиреющего монастыря, который слишком беден, чтобы содержать собор, не говоря уже о его постройке.

– А где бы ты хотел построить его? – спросила мать.

– В Ширинге, – ответил Уолеран. – Это большой город – в нем, должно быть, тысяча жителей, а то и больше, со своим рынком. Там проводится ежегодная овчинная ярмарка. Он стоит на большой дороге. Так что Ширинг – хорошее место. И если мы – епископ и граф – объединимся, мы протолкнем это дело.

– Но если собор будет в Ширинге, – сказал отец, – кингсбриджские монахи не смогут служить в нем.

– В том-то и дело, – засуетилась мать. – Без собора Кингсбридж – пустое место, монастырь опять придет в упадок, а приор Филип снова превратится в ничтожество, чего он и заслуживает.

– В таком случае кто же будет содержать собор? – не унимался отец.

– Я назначу новый капитул каноников, – заявил Уолеран.

Уильям был озадачен не меньше отца, но сейчас он начинал понимать ход мыслей епископа: построив в Ширинге собор, Уолеран намеревался лично управлять им.

– А деньги? – продолжал задавать вопросы отец. – Если не Кингсбриджский монастырь, то кто станет платить за новый собор?

– Как я понимаю, большая часть монастырской собственности как раз и была дана Кингсбриджу на постройку собора. Если собор перейдет в другое место, за ним последует и собственность. Например, когда король Стефан разделил графство Ширинг, как нам прекрасно известно, горные пастбища он отдал монастырю для того, чтобы оказать финансовую поддержку при строительстве нового собора. Если бы сказали ему, что новый собор будет строить кто-то другой, он, естественно, отписал бы эти земли в пользу нового строителя. Конечно, монахи стали бы возмущаться, но тщательная проверка грамот живо уладила бы это дело.

Картина окончательно прояснилась. Уолеран намеревался не только взять в свои руки контроль над собором, но и оттяпать львиную долю монастырского богатства.

– Для тебя это очень выгодная затея, епископ, – задумчиво проговорил отец, – а я-то что буду иметь?

Вместо Уолерана на этот вопрос ответила мать.

– Разве не понимаешь? – вспылила она. – Ты владеешь Ширингом. Подумай только, какое богатство потечет в город вместе с собором. Сотни ремесленников и работников будут многие годы строить эту церковь. Всем им надо где-то жить, а значит, платить тебе налоги и покупать еду и одежду на твоем рынке. А потом понаедут священники, чтобы служить службы в соборе, да богомольны, которые на Пасху и на Троицу будут собираться теперь не в Кингсбридже, а в Ширинге, да еще паломники к святым мощам... И всем им придется тратить денежки. – Ее глаза жадно заблестели. Давно уже не видел Уильям свою мать в таком возбуждении. – Если мы все сделаем как надо, мы превратим Ширинг в один из самых влиятельных городов королевства!

«И все это будет мое! – подумал Уильям. – Ведь когда отец умрет, я стану графом».

– Ну хорошо, – сказал отец. – Это уничтожит Филипа и даст тебе власть, а мне богатство. Но как все это осуществить?

– Теоретически решение о перенесении места кафедрального собора принимается архиепископом Кентерберийским.

– Почему теоретически? – встрепенулась мать.

– Потому что сейчас у нас нет архиепископа. Уильям Корбельский умер на Рождество, и король Стефан еще не назначил его преемника. Однако нам известно, кто скорее всего получит эту должность: наш старый приятель Генри Винчестерский. Он спит и видит, как бы занять место архиепископа; к тому же папа уже поручил ему временно исполнять обязанности главы католической церкви королевства, а его брат – король.

– Такой ли уж он приятель? – усомнился отец. – Не больно-то он тебе помог, когда ты пытался заграбастать графство.

Уолеран пожал плечами:

– Если сможет, поможет. Нам же необходимо придумать убедительные доводы.

– Сейчас, когда он надеется стать архиепископом, он не захочет наживать себе могущественных врагов, – возразила мать.

– Это верно. Но Филип не настолько влиятелен, чтобы принимать его во внимание. При избрании архиепископа с ним едва ли будут советоваться.

– Тогда почему бы Генри просто не дать нам то, что мы хотим? – спросил Уильям.

– Потому что он еще не архиепископ. Пока еще. И он знает, что люди внимательно следят за тем, как он поступает, исполняя возложенные на него временные обязанности. Генри нужно, чтобы все видели, что он принимает праведные решения, а не раздает милости своим дружкам. На это у него будет достаточно времени после выборов.

– Таким образом, – задумчиво проговорила мать, – самое большее, о чем мы можем сейчас говорить, это о том, что он согласится благосклонно выслушать наши доводы. Каковы же они?

– Нам надо убедить его, что Филип не может построить собор, а мы можем.

– И как же мы это сделаем?

– Вы в последнее время были в Кингсбридже?

– Нет.

– Я там был на Пасху. – Уолеран улыбнулся. – Строительство еще не начато. Все, что им удалось сделать, это расчистить кусок земли да разметить воткнутыми палками и веревками, где они будут возводить стены. Правда, уже начали рыть котлован под фундамент, но он пока всего несколько футов глубиной. Там работает только какой-то каменщик со своим подмастерьем, да монастырский плотник, да время от времени им помогают один-два монаха. В общем, картина весьма удручающая, особенно когда идет дождь. Хотел бы я, чтобы на нее полюбовался епископ Генри.

Мать понимающе закивала. Уильям признавал, что план хорош, несмотря на то что сама мысль о сотрудничестве с такой тварью, как Уолеран Бигод, была ему отвратительна.

Епископ между тем продолжал:

– Мы заранее расскажем Генри о том, что Кингсбридж – это самое настоящее захолустье и что тамошний монастырь крайне беден, затем покажем ему строительную площадку с несколькими мелкими ямами, на рытье которых ушло больше года, а потом повезем его в Ширинг и распишем, как быстро мы могли бы построить там собор, если в этом проекте объединят всю свою энергию и епископ, и граф, и жители города.

– А Генри приедет? – обеспокоенно спросила мать.

– Мы можем только просить, – ответил Уолеран. – Я приглашу его на Троицын день нанести нам визит в качестве архиепископа. Эта ему очень польстит.

– Важно, чтоб приор Филип ни о чем не пронюхал, – вставил отец.

– Не думаю, что сие возможно, – возразил Уолеран. – Столь важная персона, как епископ Генри, не может неожиданно нагрянуть в Кингсбридж.

– Но если Филип заранее узнает о приезде епископа, он может предпринять максимум усилий, чтобы значительно продвинуть строительство и представить все в наиболее выгодном для себя свете.

– Как? У него же нет денег, особенно сейчас, когда он нанял всех ваших каменотесов. А каменотесы не умеют класть стены. – Качая из стороны в сторону головой, Уолеран удовлетворенно улыбался. – Строго говоря, он вообще ничего не может сделать, кроме как надеяться, что на Троицу над Кингсбриджем будет светить солнце.

* * *

Сначала Филип обрадовался, узнав, что епископ Винчестерский собирается посетить Кингсбридж. Конечно, придется отслужить молебен под открытым небом, но это ничего. Они проведут службу на том месте, где стоял старый собор. На случай дождя монастырский плотник соорудит временный навес над алтарем и вокруг него, дабы епископ остался сухим, ну а монахи могут немного и подмокнуть. Такой визит выглядел как акт доверия со стороны Генри, ибо этим он как бы давал понять, что по-прежнему считает Кингсбридж кафедральным собором, а отсутствие церкви – это всего лишь временная трудность.

Однако затем приор начал размышлять о том, что побудило Генри приехать. Обычно епископ посещал монастырь, чтобы вместе со своим окружением поесть-попить на дармовщинку да пожить в свое удовольствие. Но Кингсбриджский монастырь был известен – если не сказать, пользовался дурной славой – простотой подаваемой в нем пищи и крайним аскетизмом жизненных условий. Мало что изменили здесь и проводимые Филипом преобразования. К тому же Генри был богатейшим священнослужителем королевства, так что совершенно очевидно, что в Кингсбридж он ехал не за этим. Но приор знал, что без причины этот человек никогда ничего не делает.

И чем больше Филип думал, тем больше начинал подозревать, что в этом деле замешан епископ Уолеран. Приор ожидал, что, получив от Генри письмо, Уолеран тут же примчится в Кингсбридж, дабы обсудить вопросы подготовки и проведения торжественной литургии, а также убедиться, что Генри будет оказан теплый прием и что Кингсбридж произведет на гостя самое благоприятное впечатление. Но шли дни, а Уолеран так и не показывался, и подозрения Филипа стали перерастать в уверенность.

Однако даже в минуты крайнего отчаяния он и помыслить не мог о страшном коварстве, которое открылось ему за десять дней до Троицы, когда он получил письмо от приора Кентерберийского монастыря. Как и Кингсбридж, Кентербери имел свой собор, которым управляли монахи-бенедиктинцы, а когда могли, они всегда помогали друг другу. Приор Кентербери, будучи близко связан с архиепископом, узнал, что Уолеран пригласил Генри в Кингсбридж с целью убедить его в небери, будучи близко связан с архиепископом, узнал, что Уолеран пригласил Генри в Кингсбридж с целью убедить его в необходимости перенести строительство нового кафедрального собора в Ширинг.

Филип был потрясен. Сердце его бешено колотилось, а державшая письмо рука дрожала. Затея Уолерана была дьявольски умна. Этого приор никак не ожидал; он даже представить себе не мог ничего подобного.

Именно неспособность предвидеть такой поворот событий угнетала его больше всего. А ведь он знал, сколь вероломен Уолеран. Год назад епископ уже пытался одурачить его с графством Ширинг. И Филипу никогда не забыть, в какую ярость пришел Уолеран, когда узнал, что приор все же перехитрил его. До сих пор перед глазами Филипа стоит перекошенное гневом лицо епископа, а в ушах звучат его слова: «Клянусь всеми святыми, ты никогда не построишь свою церковь!» Но по мере того как проходило время, эта угроза начала казаться не такой реальной, и бдительность Филипа притупилась. И вот теперь он держал в руках письмо с суровым напоминанием о том, что у епископа Уолерана была хорошая память.

«Епископ Уолеран говорит, что у тебя нет денег и что за пятнадцать месяцев тебе так и не удалось ничего построить, – писал приор Кентерберийский. – Он также говорит, что епископ Генри сам убедится: если строительство нового собора будет оставлено за Кингсбриджским монастырем, то сей собор не будет построен никогда. И еще он доказывает, что сейчас самое время принять решение о переезде в Ширинг, пока у тебя еще не развернулись работы в полную силу».

Уолеран был слишком хитер, чтобы попасться на откровенной лжи, поэтому он предпочитал лишь сильно преувеличивать. На самом деле Филипу удалось сделать очень многое. Он расчистил развалины, утвердил планы и начал копать котлованы, валить деревья и добывать камень. Вот только показывать особенно было нечего. И для достижения всего этого ему пришлось преодолеть страшные препятствия: реформировать финансы монастыря, добиться благословения короля.

Все еще держа в руке письмо от приора Кентерберийского, Филип подошел к окну и взглянул на строительную площадку, которую весенние дожди превратили в море грязи. Два молодых монаха в накинутых клобуках несли с берега реки бревно. Из блока и веревки Том Строитель смастерил хитрый механизм для подъема земли со дна котлована и теперь, в то время как внизу его сын Альфред насыпал в бадьи грунт, крутил ворот своего изобретения. Казалось, так они могли работать бесконечно и ничто не изменится. Непосвященный человек, глядя на эту сцену, вполне мог прийти к выводу, что собор здесь не будет построен до дня Страшного суда.

Филип отвернулся от окна и подошел к письменному столу. Что же делать? В какой-то момент ему захотелось все бросить. Пусть епископ Генри приезжает, смотрит сам и сам принимает решение. И коли собору суждено быть построенным в Ширинге, так тому и быть. Пусть Уолеран приберет его к рукам, и пусть сей Божий храм принесет процветание городу Ширингу и дьявольскому семейству Хамлеев. Да исполнится воля Господня.

Однако, конечно же, приор понимал, что не прав. Уповать на Бога – это не значит сидеть сложа руки. Напротив, надо твердо верить, что успех придет только тогда, когда все, что в твоих силах, делаешь честно и настойчиво. И уберечь собор от того, чтобы он попал в руки циничных, безнравственных людей, собиравшихся использовать его лишь для собственного возвеличивания, – святой долг Филипа. А потому необходимо доказать епископу Генри, что план строительства осуществляется нормально и у Кингсбриджа достаточно сил и решимости, чтобы успешно его завершить.

Так ли это? В действительности Филип чувствовал, что воздвигнуть в Кингсбридже собор – дело невероятно трудное. И когда граф запретил ему пользоваться каменоломней, он был близок к тому, чтобы вообще отказаться от своей затеи. Но все же он знал, что в конце концов достигнет своей цели, ибо Господь не оставит его. Однако одной его веры недостаточно, чтобы убедить епископа Генри.

Приор решил во что бы то ни стало сделать так, чтобы строительная площадка выглядела более впечатляюще. Для этого он заставит всех монахов работать в течение оставшихся до Троицы десяти дней. Может быть, им удастся выкопать хотя бы часть котлованов на полную глубину, с тем чтобы Том и Альфред смогли начать закладку фундамента. А может, кое-где успеют закончить фундамент, и тогда Том приступит к возведению стены. В этом случае общая картина уже улучшится, но не сильно. Что нужно было Филипу, так это сотня добрых работников, а у него не было денег даже для десяти.

Конечно же, епископ Генри приедет в воскресенье, когда работать никто не будет, разве только Филипу удастся привлечь для этого паству. Тогда у него будет сотня работников. Приор представил себя стоящим перед прихожанами и обращающимся к ним с весьма странной речью: «Чада мои, сегодня вместо пения псалмов и молитвы мы будем копать ямы и таскать камни». Вот они изумятся-то! Они, наверное, станут...

А действительно, что они станут делать?

Может быть, и вправду от всего сердца захотят помочь.

Филип нахмурился. «Или я сумасшедший, – подумал он, – или все это вполне возможно... В конце службы я встану и скажу, что сегодня каждому, кто полдня проработает на строительстве нового собора, будут отпущены его грехи. А на обед все получат хлеб и эль».

Они согласятся. Наверняка они согласятся.

Приор почувствовал необходимость поделиться своей идеей с кем-нибудь еще. Он вспомнил о Милиусе, но затем отверг его: слишком уж часто мнение Милиуса совпадало с мнением Филипа. Ему нужен был кто-то, кто имел более самостоятельный взгляд на вещи. Приор решил поговорить с Белобрысым Катбертом, монастырским келарем. Он накинул плащ и, подняв от дождя капюшон, вышел из дома.

Быстрым шагом Филип пересек утопающую в грязи строительную площадку, помахав на ходу Тому, и направился в сторону подсобного двора. Окружавшие его постройки включали теперь курятник, коровник и маслодельню, ибо приор не хотел тратить последние деньги на продукты, которые монахи вполне могли производить сами, такие как яйца или масло.

Он спустился в расположившуюся под кухней кладовую и вдохнул сухой, ароматный воздух, полный запахов трав и специй. Катберт вполголоса считал головки чеснока. Филип с грустью для себя отметил, что келарь стареет: его плоть словно усохла под дряблой кожей.

– Тридцать семь, – закончил Катберт. – Хочешь чарочку вина?

– Нет, спасибо. – Филип находил, что выпитое днем вино делало его ленивым и несдержанным. Без сомнения, поэтому и святой Бенедикт советовал монахам пить умеренно. – Я хочу получить от тебя не пищу, а совет. Подойди и сядь.

Протиснувшись между ящиками и бочками и едва не упав, споткнувшись о мешок, Катберт уселся на стоявший перед Филипом треногий табурет. Кладовая уже не казалась такой опрятной, как когда-то. Внезапная догадка поразила приора.

– Что, Катберт, слабеют глаза-то?

– Да, глаза уже не те, но ничего, – коротко ответил келарь.

Очевидно, зрение Катберта ухудшилось давным-давно, поэтому-то он так и не научился как следует читать. Однако это явно беспокоило его, так что Филип переменил тему, отметив про себя, что пора подыскивать старому келарю замену.

– Я получил тревожное письмо от приора Кентерберийского, – сказал он и поведал Катберту о кознях епископа Уолерана, закончив словами: – Единственное, что могу придумать для того, чтобы придать стройке вид пчелиного улья, – это заставить паству работать на ней. Можешь что-нибудь возразить?

– Наоборот, – не раздумывая, согласился Катберт. – Идея хорошая.

– Но несколько необычная, а?

– И раньше так уже делали.

– Ну да?! – Филип был приятно удивлен. – Где?

– В разных местах. Я не раз слышал об этом.

– Ну и как? Получалось? – разволновался Филип.

– Иногда. Многое зависит от погоды.

– А как это делается? Священник должен выступить после мессы или что-нибудь еще?

– Нет, это требует более тщательной организации. Епископ или приор посылает гонцов в приходские церкви, объявляя, что грехи будут отпускаться в обмен на работу на строительной площадке.

– Блестящая идея! – восторженно воскликнул Филип. – Эта новинка могла бы привлечь даже больше народу, чем обычно.

– Или меньше, – проговорил Катберт. – Многие предпочитают заплатить священнику или поставить свечу в церкви, чем целый день месить грязь и таскать камни.

– Об этом я не подумал, – Настроение Филипа сразу упало. – Возможно, моя идея не так уж и хороша.

– А у тебя есть другие?

– Других нет.

– Тогда тебе остается только попробовать осуществить эту и надеяться на лучшее.

– Да, – согласился Филип. – Надеяться на луч шее...