Текст книги "Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг"
Автор книги: Катя Качур
Соавторы: Настасья Реньжина
Жанры:
Ужасы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Смерть брата оказалась для Илюши непосильным испытанием. После полувекового юбилея Родион как-то странно располнел, обвис, красивые черты его поплыли, растушевались, перстни давили на пальцы. Он непривычным движением, вкручивая, надевал их каждое утро и, лишь намылив руки, снимал в больнице. Пациентов все больше начал передавать коллегам, после того как однажды сам упал в обморок на шестом часу операции со скальпелем в руках. Он не жаловался, но Ленка рассказывала, что ее муж прошел уже три курса гемодиализа. В мощном и правильном конструкторе Родькиного организма почки, подорванные Илюшиной кровью, были самым уязвимым местом, тем кирпичиком, который с возрастом вывалился из общей кладки и тянул за собой весь отлаженный механизм. Тем не менее Родик оставался единственным человеком в семье, который отвечал за все и всех: купил квартиру и дачу родителям, модельное агентство Ленке, платил за обучение сыновей в престижных вузах, решал все Илюшины проблемы, гасил его долги. Более того, Родион не раз порывался приобрести жилье и младшему брату, но Илья не хотел об этом слышать. До десяти месяцев в году он мотался по экспедициям и приезжал в Москву на неделю-две, чтобы затем уехать снова. И возвращаться ему хотелось именно к Родьке. Сначала на Алтушку, потом на проспект Мира и, наконец, в двухэтажную обитель на Большой Ордынке с видом на желтую церковь с зелеными куполами. В последней квартире у Илюши была своя комната в бело-синих тонах. Ленка отремонтировала ее на свой вкус, опираясь на единственный предмет, который Илюша перевозил из одного жилища в другое, – копию врубелевского «Лебедя». Илья не был привязан к стенам. Мог бы жить и в подъезде, но в Родькином гнезде чувствовал дом. Грязный и обросший, он обычно нажимал кнопку звонка, дверь распахивалась, на шею вешалась Лена, а из дальней комнаты доносился невозмутимый баритон: «Вернулся, бродяга?» Сдирая с себя влюбленную Ленку, он шел в кабинет брата, тот лениво вставал с кресла, и они, обнявшись, хлопая друг друга по плечам, стояли до тех пор, пока Родион не шмыгал носом:
– Воняет от тебя, Илюха, как от бомжа. Ботинки хоть бы снял, остолоп!
– У м-меня н-носки рваные, – улыбался Илюша.
– А когда тебя это смущало?
Потом, вымытый, обстиранный и накормленный Ленкой, он садился на коричневый кожаный диван, Родик разливал «Хеннесси», непременно поминая старого еврея-гематолога из вологодской больницы, и они поднимали тост: «За пять сорок пять и два четыреста!» На следующий день всей семьей отправлялись к родителям на Страстной бульвар. Ленка пекла потрясающий медовик, мама целовала всех строго троекратно, а на Илюше залипала так, будто он был не сорокавосьмилетним жилистым мужиком, а сладким пупсом с ямочками на попе. Папа крепко обнимал Ленку – он очень ее любил, Ларик с Яриком оставляли в коридоре кроссовки сорок пятого размера, все набивались за кухонный стол (почему, ведь был же огромный обеденный?) и сидели чуть ли не друг у друга на коленях. Ленка разрезала торт: маме, папе, заметно больший кусок Илюше, сыновьям и только потом Родиону. Все одновременно галдели, просили Софью Михайловну рассказать про «5045 и 2400», в сотый раз смеялись, в сотый раз выпивали…
Родька не мог умереть. В семье настолько привыкли к его могучему иммунитету, его бессмертию, что звонок из больницы от Пашки-паука все восприняли как шутку.
– Родион Львович умер, оперируя пациента. У него отказали почки.
– Пациент умер? – переспросил Илюша.
– Родик умер, – старый Паук по-мальчишески зарыдал в трубку.
Илюша одеревенел. Он повторил Ленке эти два несовместимых слова, лег пластом на пол и закрыл голову руками. В двух метрах от него билась в истерике Лена, ревел телевизор, звонили все телефоны до одного. Пришедшие сыновья выли, раздирая душу. В квартиру начали стягиваться какие-то люди. Но Илья лежал в оглушительной тишине. Огромной кровавой саблей кто-то рубанул этот мир, отсекая все звуки, запахи, эмоции. Родик оказался смертным. Его спаситель, его идол, его маяк, мерило всех его помыслов и поступков. Родной, мудрый, надежный, красивый Родик. Сильный, ледяной – напоказ и абсолютно теплый, как мамин свитер, – в душе.
Илюша пролежал на полу до вечера, пока не приехал Пашка-паук. Седой хирург приложил к его носу платок с нашатырем и встряхнул, будто сортовую яблоню в попытке избавиться от урожая осенних плодов.
– Мы что, зря тебя оперировали двадцать лет назад? Он зря ночей не спал, чтобы вернуть тебя к жизни? Вставай!
Илюша, шатаясь, сел на кровать и, глядя на Ленку, тихо, только губами произнес:
– Как ты могла класть ему торт в последнюю очередь?..
Ленка припала к Пашиной груди и безудержно зарыдала. Паук обнял ее и с упреком посмотрел на Илью:
– Прекратить! Теперь ты – мужик, ты – опора семьи. Действуй.
Илюша оказался херовой опорой. Его плечи не потянули того груза, который всю жизнь пер на себе Родион. Он толком нигде не работал, у него не было инвестиций, и о том, как прокормить еще кого-то кроме себя, никогда не задумывался. Родька тоже не планировал умирать и ни о каких распорядительных бумагах, наследстве и доходах не подсуетился. Для Илюши настали черные времена. Он корил себя самого, корил Ленку, которая льнула к нему с удвоенной силой, корил маму. Софья Михайловна отреагировала на смерть сына совершенно невообразимо. Девять дней ее не могли поднять с постели, она онемела, оглохла, отказалась приезжать на похороны. А после вторых поминок вдруг встретила семью здоровой и бодрой.
– Чего вы такие понурые? – улыбаясь, спросила она.
– Соня, тебе лучше? – Отец еле передвигал ноги.
– Мама, вам налить чаю? – На Ленке не было лица.
– Налить, давайте устроим праздник, посидим все вместе. А где Илюша?
– Я з-здесь, м-мама… – отозвался он. – Какой п-праздник, ты о чем?
– Мы так давно не смеялись. Откуда вы пришли? – возбужденно лепетала Софья Михайловна.
– Мы с п-поминок, мам, – ответил Илюша.
– Кто-то умер? – удивилась мать.
Все замерли и переглянулись. Ленка дрожащими руками взяла со стола фотографию Родиона с черной лентой через угол.
– Кто это? – спросила мама.
– Это же Родик, – опешил Лев Леонидович, – твой, наш сын…
Мама взяла портрет и засмеялась:
– Какой красивый мужчина, надо же! Похож на тебя, Лева, в молодости, почему он умер?
В глазах Илюши, Ленки, папы стоял ужас.
– Она сошла с ума, – медленно произнес Лев Леонидович.
* * *
Софью Михайловну затаскали по врачам. Профессор Гусев, лучший психиатр столицы, вынес вердикт:
– У вашей мамы защитная реакция организма на горе, которое она не смогла пережить. Мозг просто выключил из памяти этого человека, ее сына. Иначе она бы не справилась. Лечить бесполезно.
– Но п-память вернется к н-ней? – в надежде спросил Илюша.
– Не факт, – вздохнул он. – Примите это как данность. В конце концов, она счастлива, в отличие от вас. И она не испытывает стресса. Ведите себя с ней как обычно. Во всем остальном, поверьте, она абсолютно адекватна.
Это было крайне мучительно. Софья Михайловна, как рыбка в аквариуме, забывающая все на свете, проплыв один круг, все время спрашивала, рассматривая фотографии:
– Что это за мальчик с тобой, Илюша? Твой друг?
– Это мой р-родной брат, м-мама, твой с-старший сын, – отчаявшись, отвечал Илья.
– Какую ты ерунду говоришь, роднуля. У меня только один сыночек, это ты.
– Сколько я в-весил при рождении, м-мама? – однажды догадался Илюша.
– Два килограмма четыреста! – заулыбалась она.
– А кто – п-пять сорок пять?
У Софьи Михайловны задрожал подбородок. По морщинкам поплыли слезы.
– Ну, мама, ну? – в надежде затряс ее Илюша. – Кто в-весил пять с-сорок пять?
– …твой папа, Левушка, при рождении весил пять килограммов сорок пять грамм. Такой крепыш, прямо сразу в садик можно было отдавать.
Родик и муж слились у нее в единый образ. Всем казалось, она притворяется, играет. Софья Михайловна по-прежнему была остра на язык, следила за новинками медицины, консультировала больных на дому, освоила скайп, ватсап и все мыслимые мессенджеры, завела страничку в соцсетях и выкладывала в ленту свои роскошные пироги. Но по десять раз на дню она спрашивала мужа:
– Лева, почему ты так быстро постарел? Ты же вот только вчера был молодым?
– Да и тебе не двадцать, Соня, – перестал сопротивляться папа.
– А почему ты больше не оперируешь?
– Потому что я – полковник в отставке.
– Зря, ты был таким блестящим хирургом! Как ты спас Илюшеньку, это что-то!
Илья ненавидел за это маму. Он ненавидел Ленку, которая, вроде бы хлопоча по делам покойного мужа, недвусмысленно приближалась к Илюше. Однажды после полуночи в его комнату открылась дверь, и Ленка, голая, прикрытая лишь прозрачным пеньюаром, села на кровать.
– Л-ленок, не н-надо, – Илюша погладил ее по руке, – я об-божаю тебя, т-ты знаешь. Но н-не надо… М-мы не с-сможем после смот-треть друг д-другу в глаза.
– Илюшенька, не унижай меня, – прошептала Ленка. – Ты знаешь, что я мечтала о тебе всю жизнь. Я тебя заслужила.
Ленка была утонченно-прекрасна. Лицо обложек «Космополитена», даже в своем возрасте она оставалась востребованной моделью. Чуть незаметной дорогой пластики, чуть умного макияжа, пожизненная диета и изнуряющий спорт сохранили ее свежайшей, бархатной, благоухающей. Родик реально выбрал лучшую женщину на Земле. Илюша часто думал, что если бы он когда-то и женился, то только на Ленке. Отказаться, не принять ее любовь было невозможно.
– Я н-не з-знаю, ч-что с тобой д-делать…
– Все то, что ты делал со своими эскимосками, негритянками, проститутками и наркоманками. Ровно то же самое. – Она резко встала и повернула «Царевну-Лебедь» лицом к стене.
– Т-ты д-другая, – начал было Илюша, но Ленка сбросила с себя шелк и кинулась на него волчицей, которую много лет держали в клетке.
Ленка целовала все его шрамы, ласкала языком зубы, которые к тому времени были выбиты и вставлены по несколько раз, подлезала нежнейшей попой под шершавые ладони с обкусанными ногтями. То, что раньше сама с дрожью мазала зеленкой, обрабатывала спиртом и заклеивала пластырем, сейчас было объектом ее звериного вожделения. Старый синий ожог в виде утюга на груди вызывал такое возбуждение, что она кричала, вцепившись в него когтями и извиваясь змеей, выползающей из собственной шкуры. Голодная, она не могла насытиться даже после того, как Илюша издал финальный рык, рухнул на спину и прикинулся мертвым.
– Любимый, любимый… – повторяла Ленка, целуя белые полумесяцы волос на его шее.
– Т-ты с Р-родиком в пос-стели б-была так-кой же? – еле воскрес Илюша.
– Нет, – виновато ответила Ленка, – с Родионом мы не спали последние пять лет.
– К-ак ты могла? Р-родька так любил т-тебя! Его же-элали все ж-женщины м-мира…
– А меня желали все мужчины мира, – обиделась Ленка, – но сердцу-то не прикажешь…
– Н-ненавижу эт-тот мир! – Илюша встал и, спотыкаясь, направился в ванную. Навис над раковиной, подтянул ладонью свой натруженный инструмент и пустил мощную струю мочи, целясь в дорогой бронзовый слив. Желтые капли рикошетом оросили белоснежный кафель с золотистым позументом. Сзади подошла Ленка и, млея, словно ее стену обрызгали святой водой, прижалась к Илюшиной спине. Он уставился в зеркало, отороченное ангелами и лавровыми листьями. Уставший, белобрысый, рваный немолодой хиппи и ухоженная изысканная леди со сливочными кудрями и чернильными глазами. Она кокетливо нагнулась вбок, и стекло отразило ее крупную дынеподобную грудь. Илюша положил ладонь на вздернутый удивленный сосок, Ленка захлебнулась.
– Какие у тебя нежные пальцы…
– В эт-том з-зеркале должен б-быть мой б-брат, – сказал он нервно.
– Илюша…
– Мой б-браааат! – заорал он, задыхаясь.
Ленка не успела отпрыгнуть, как Илья с размаху вмазал в отражение кулаком. Осколки стекла с кровавыми брызгами фонтаном накрыли ванную комнату. Ленка присела, истошно закричала, маленький блестящий треугольник вонзился ей в плечо. Илюша стоял весь в крови, из щеки торчали фрагменты зеркала.
– Не смей б-больше подход-дить ко м-мне, – выл он в агонии, – иди к н-нему!
Голая Ленка огромным бежевым полотенцем вытирала кровь и щипчиками для бровей вытаскивала осколки из Илюшиной кожи. Налила водки, опрокинула ему в рот стакан, держа затылок, словно из соски поила котенка молоком. Илья ослаб, добрался до кровати и провалился в мучительный сон. Утром Ленка наливала рассол и целовала каждую царапину на драной роже. Потом шлифовала ему ногти собственной пилочкой, приговаривая, что он ее сильно поранил в интимных местах.
Это было наваждением. Он не мог от нее отказаться. Ленка приходила два-три раза в неделю и рвала его на куски как дикая самка. Секс был замешен на чувстве вины, горя и отчаяния. Илюша напрочь забыл о восхитительном безразличии и легкости, которые он всегда испытывал с малознакомыми женщинами, не умевшими порой даже говорить по-русски. Любовные ночи с женой умершего брата были какой-то чужой игрой, развлечением дьявола, ловкой манипуляцией пустыми, марионеточными куклами.
Связь между невесткой и младшим сыном почуял даже Лев Леонидович. Не выдержав стыда за своих детей и безумия жены, он поселился на даче, с головой ушел в садовое хозяйство, перестал общаться с родными, да и сам редко отвечал на звонки.
– Папа, почему вы не берете трубку, я волнуюсь, – спрашивала Ленка, – как ваше здоровье?
– Леночка, все хорошо, только вот «Славу победителя» пожрала какая-то тля. Боюсь, на жигулевскую яблоню перейдет.
– Родику скоро год будет, организуем поминки в «Пушкине» на Тверской. Ярик за вами заедет.
– Не надо, милая, я не приду. Надо опрыскать еще десять деревьев и срезать «волчки».
– Но, папа…
– Леночка, береги себя. Береги мальчиков. Люби их сильно. Я недолюбил Родика, мама его недолюбила, ты недолюбила… Поверь, с этим невозможно жить дальше…
Илюша приезжал к отцу редко. Они садились в деревянной, плохо протопленной комнате, пили папино яблочное вино, курили и молчали. В этом молчании Илья находил силы.
– Как мама? – выдавливал из себя отец.
– С-стареет, – отвечал Илюша, – каждый день с-смотрит фотографии и спраш-шивает, когда Лева вернется с д-дачи. Пообещала п-подруге, что ты прооперируешь ее с-сына-сердечника.
Папа вздыхал. Наливал в граненый стакан мутную яблочную жидкость. Крякал, опрокидывал в рот без тостов.
– Знаешь, твой приезд каждый раз был для нас подарком, а когда по три раза на неделе заскакивал Родька, привозил тонометры, лекарства, деликатесы, организовывал врачей, это казалось обыденным… – у Льва Леонидовича наворачивались слезы, – а ведь ты даже не знал, чем мы болеем, что любит мама на завтрак, какой ширины собачий пояс нужен мне…
– П-папа, не надо… Родик был Т-титаном… Я – н-ничтожество по сравнению с ним… Все ничтожества, к-кроме тебя. Ты хотя бы не испоганил его п-память…
Часть 4
Глава 27. БиркаЕжедневно Илюша с Леной перебирали Родькины архивы, изучали с юристами финансовые документы. Илья часто спотыкался о детские фотографии, подолгу всматривался в них, откладывал в отдельную папку, тер кулаком влажные глаза. Он вообще стал сентиментальным. Нашел в шкафу курвиметр, отнял у Ленки перстни Родиона, которые поначалу не знал куда пристроить, закурил его старую трубку.
– Д-дай мне какую-нибудь к-крепкую коробку для х-хранения, – попросил он Ленку, когда артефактов их совместной с Родиком жизни накопилось довольно много.
Лена по одному доставала из шкафов с витражными дверцами лакированные деревянные сундучки, кованые серебряные ларцы, перламутровые несессеры, которые в большом количестве вручали Родиону благодарные пациенты, но Илюша мотал головой.
– Н-надо что-то такое… Ну типа м-маминой зеленой шкат-тулочки, была у нас в д-детстве… – бурчал он под нос.
– Кожаная шкатулка? Оливкового цвета? С ромбами?
– От-ткуда ты з-знаешь? – изумился Илья.
– Так она у меня, мама отдала, чтоб не потерялась при переезде.
Илюшины глаза загорелись:
– Н-найди мне ее!
Пока Ленка, балансируя нежными пятками на стремянке, рылась в антресолях, Илюша впал в какую-то сладостную летаргию. Маленький, он заходил в родительскую спальню, открывал дверь трехстворчатого шкафа, вставал на колени и оказывался на уровне самых нижних, узких и глубоких, полочек для мелких предметов. Там хранилась всякая «шара-бара», как говорила мама. Стоило потянуть за какую-нибудь ленту, как из недр этих полок, словно из шляпы фокусника, одномоментно вываливались спутанные между собой мамины рваные чулки, старые папины галстуки, их с Родькой носки со штопаными дырками, какие-то костяные бусы, ремни, веревки, нитки… И в куче этого барахла, если запустить руку вглубь по подмышку, стояла нехитрая шкатулка без замка, обтянутая мягкой оливковой кожей. На плоской крышке тиснением были выдавлены крупные ромбы, в каждом из них – простенькая розочка. Илюша с малых лет знал каждого пленника этой маленькой гробницы: мамины свадебные перчатки с дырочкой на указательном пальце; студенческая фотография в сепии: красивущий военный в кителе и нежная девушка с губками в бутончик; небольшое серебряное шильце, происхождения которого не знал никто; бабушкина золотая сережка с крупным аметистом и сломанной застежкой – ее всю жизнь планировали отдать ювелиру и превратить в кулон; выцветшие чеки, расписки и две бирки из красной клеенки, выданные маме при рождении сыновей. Каждый раз, выуживая это все со дна плюшевой коричневой подкладки, Илюша втягивал ноздрями запах, который он мысленно называл «до меня». Запах старой замши, надушенной, пропотевшей кожи, тлеющей бумаги и какой-то больничной грусти.
Когда Ленка достала с антресоли шкатулку, у Илюши защипало в носу. Он не видел ее около сорока лет, но подушечки пальцев будто сами ощутили рельефность незамысловатых ромбов, шелковистость подкладки и податливость крышечки, которую нужно было просто подцепить ногтем. Так он и сделал. Терпкий запах детства потек по капиллярам и разбежался мурашками по спине. Илюша подхватил двумя пальцами мамину сетчатую перчатку, прижал к губам и замычал. Все содержимое показалось каким-то маленьким, мультяшным, несерьезным, но дико милым. Дурацкое шильце, корявая сережка, треснутый глянец старого фото, на котором выделялась густая ретушь губ и бровей. Ленка села на пол, прижавшись лицом к Илюшиным коленям:
– Сокровища? – спросила она.
– С-сокровища, – подтвердил Илюша. – А вот и з-знаменитые пять с-сорок пять и два ч-четыреста.
Он достал две клеенчатые бирки, прилипшие одна к другой. На красной потертой поверхности ускользающими чернилами распласталась корявая надпись: «20 июля 1971 года. Гринвич С. М., мальчик, 5045 г». Илюша прищурился, сморщил лоб у переносицы и по слогам озвучил написанное.
– Р-родька! – гордо констатировал он.
Подпиленными Ленкой ногтями Илья попытался отделить нижнюю бирку, но безуспешно – клеенка расплавилась от времени и присохла намертво.
– К-как мы с б-братом, – сказал Илюша, – ед-дины, хоть режь.
– Дай мне. – Ленка вытянула из его рук родильные метки и принялась заостренным маникюром расцарапывать края, из которых торчали желтые, клеевые нитки.
Бирки разошлись по периметру, но, как сиамские близнецы, остались крепко сцеплены посередине.
– Будто специально приклеили, – удивилась Ленка, – капну воды.
Она зазвенела посудой на кухне, зажурчала краном и одобрительно воскликнула:
– Готово!
На тонкой ее ладони с изящными прожилками линий лежали два отдельных «документа».
Илюша вновь сощурился, но вторая надпись была еще более размытой. Ленка протянула ему позолоченные очки Родиона и прыснула в кулак, когда он приладил их на нос.
– Ты похож на ученого гамадрила, – сказала она.
– Я, с-собственно, не навяз-зываюсь, – парировал Илюша. – Ты с-сама в-выбрала обез-зьяну.
Ленка расценила это как плавный заход на секс и было прильнула к нему теплой шелковой грудью, но Илья изменился в лице и резко отшвырнул очки.
– В с-смысле, К-корзинкина З. П.? Чо за х-хрень!
Ленка подхватила выпавший красный прямоугольник и вслух прочитала роддомовскую запись:
18 июня 1973 года. Корзинкина З. П., мальчик, 2400…
Они посмотрели друг на друга так, будто впервые встретились на необитаемом острове.
– Какое-то недоразумение, – пролепетала Ленка, – это не твоя бирка.
Соприкоснувшись головами, они изучали эту надпись вновь и вновь, словно пытались найти что-то важное между строк. Но кроме потекших от времени чернил, на советской клеенке ничего не было.
– Эт-то моя дата рожд-дения, м-мой вес, – пролепетал Илюша, – п-при чем здесь Корз-зин-кина?
– Я, конечно, очень давно в вашей семье, – сказала Ленка, – но точно на твоих родах не присутствовала.
Секс не случился. Илюша был настолько ошарашен увиденным, что не ужинал, не спал и даже не выпил утром кофе. Спозаранку он сел за руль Родионовой «бэхи» и поехал к маме. Софья Михайловна уже позавтракала, как и все старики, она вставала слишком рано, сидела за компьютером и общалась по скайпу с подругой. Полная помощница Рита, нанятая еще Родионом, мыла посуду. На плите шкворчали сырники. Рита была украинкой и готовила божественно.
– Илюшенька, – обрадовалась она, – я прямо видчувала, що ти прийдешь. Сырныкы з квасолею будешь?
– И к-кофе, Рита, сд-делай покрепче.
– Моя ж ти радисть! – Рита утопила Илюшу в своем необъятном теле и расцеловала в обе щеки. – Моя ж ти котуличка! Не спав? Облича на тоби нема!
– Я к м-маме. Ос-ставь нас на полчас-сика.
– Так все ж охолоне! – расстроилась Рита.
– Не остын-нет, Р-ритуля, з-закрой дверь!
Илюша сел напротив мамы и взял ее за руки.
– Любимка моя! Счастье мое, как же ты редко заходишь! – Софья Михайловна не могла наглядеться на Илюшу.
– Ма, я нашел б-бирки из роддома. С-свою и Родькину. – Илюша не хотел потакать маминой болезни и всегда говорил о брате открыто, хотя другие уже исключили Родиона из воспоминаний. – П-посмотри.
Мама взяла красный прямоугольничек и нежно погладила его пальцами.
– Н-ничего не смущает? – продолжил Илья.
– Как же это было давно… Как ты уже вырос…
– Мам, я уже п-постарел. К-кто такая К-корзинкина?
– Ооо! – Софья Михайловна прикрыла глаза и засмеялась: – Это глупая ошибка. Нас, рожениц, в палате лежало человек девять. Там детей-то путали, не то что бирки. Однажды мне принесли на кормление девочку… Видимо, какая-то Крапивкина лежала вместе со мной.
– Корзинкина, – уточнил Илья.
– Ну или Корзинкина, это было сорок девять лет назад, неужели я помню?
– З-зачем ты сохран-нила эту ш-штуку?
– Это память, роднуля, какая бы она ни была. Со всеми ее нелепостями и глупыми шутками. А что у тебя в руке?
Илюша протянул ей бирку брата. Мама застыла, руки ее затряслись, она замотала головой и застонала.
– М-мам?
Софья Михайловна тихо заплакала, утирая слезы рукавом плюшевого халата.
– М-мам, ты знаешь, к-кто это?
– Роденька, – сквозь горловой спазм произнесла мама. – Сыночек мой…
Илюша боялся дышать. Память тоненьким побегом пробивала мамину болезнь. Он сгреб Софью Михайловну обеими руками и начал тереться об ее лицо.
– Как мне его не хватает, – плакала мама, – моего красивого мальчика… лучшего на земле…
– Ритаааа! – заорал растроганный, счастливый Илюша. – Нак-крывай стол, сырники, кофе, ликер м-маме, мне в-водки!
– Ты с глузду зъихав? – засуетилась Рита. – З ранку алкоголь?
Илюша чувствовал, как мертвая рука, державшая его за горло со вчерашнего вечера, отпустила корявые пальцы, и воздух свободно хлынул в легкие. История с Корзинкиной показалась ему крайней нелепостью, как он сразу не догадался, что это было тупой врачебной невнимательностью! А возвращение к маме памяти о брате его просто окрылило.
– Папа! – орал он в трубку отцу, когда, слегка пьяный, ехал обратно к Ленке. – Мама вспомн-нила Р-родика! С-срочно возвращ-щайся дом-мой! С ней н-надо говорить, г-говорить, гов-ворить!
– Ко мне кошка прибилась, беременная, – возбужденно кричал папа, – она поедет со мной!
– Да хоть д-двадцать кош-шек, – Илюша задыхался от радости, – в воскрес-сенье всех з-заберу!
Холеный гибэдэдэшник возник перед машиной, как упырь из-под земли. Илья резко остановился. Походкой вразвалку инспектор приблизился к окну «бэхи» и лениво откозырял. Илюша нажал на кнопку и опустил стекло.
– Ваши докум… о! Да мы нетрезвые за рулем! – обрадовался мент, учуяв запах из салона.
Илюша вышел и крепко обнял толстого упыря.
– С-сколько с м-меня? – дружелюбно спросил он.
– С тебя, дурила, суд и лишение прав, – процедил мент.
– С-слушай, у м-меня мать начала выз-здоравливать, ч-чудо случил-лось! – не обиделся Илья.
– Ну давай четвертак, – почесал затылок гибэдэдэшник. – И больше в алкогольном опьянении…
Илья сунул в карман ментовской куртки пять купюр, потрепал его по толстой щеке и сорвался с места, ревущим мотором кромсая тишину маленькой московской улочки.
Мамина оттепель настолько заняла все мысли, что о Корзинкиной Илюша не вспоминал целую неделю. В воскресенье поздно вечером он приехал к отцу на дачу и вместе с десятью ведрами яблок и беременной кошкой на руках водрузил его в машину. Дорога была пустой, неосвещенной, фары лупили по черному асфальту, дорожная разметка то вспыхивала, то гасла, наматываясь на несуществующую катушку где-то в утробе автомобиля.
– Ну расскажи уже, как так получилось? Что за триггер сработал? – Папа насмотрелся сериалов с умными словами и горел нетерпением. – С чего вдруг мама вспомнила?
– Я п-показал ей наши с Р-родькой родильные бирочки, нашел в с-старой шкатулке, т-там еще оп-писка с Корзин-киной.
– Она и про Корзинкину рассказала? – удивился Лев Леонидович, гладя полосатую кошку с огромным животом, расплывшуюся пушистой каплей на коленях.
– Ну да, все как б-было, – Илюша одной рукой крутил руль на повороте.
– Надо же! Я не верил, что она когда-нибудь решится… И ведь подумать только! Через неделю у нее началась лактация! На чужого ребенка!
– Ты сейчас о ч-чем? – огонек Илюшиной сигареты кометой улетел в окно.
– Ну Родиона-то она уже год как откормила! А тут младенец от умершей Корзинкиной!
Илюша резко затормозил, даже не свернув на обочину. Разметка остановилась. Кошка издала отчаянный вопль, выпустив когти в штаны Льва Леонидовича. Папа вскрикнул от боли.
– Ты рехнулся, Илья? – заорал он на сына.
– К-какой м-младенец от умершей Корзин-нкиной? – белея лицом, произнес Илюша.
Папа понял, что сболтнул лишнего. Виновато озираясь по сторонам и отдирая кошку от брюк, он пролепетал:
– Илюш, поехали уже…
Илья выпрыгнул из машины, хлопнув дверью, и подошел к открытому окну отца.
– Какой младенец от умершей Корзинкиной, папа? – спросил он чисто, без заикания.
– Ну мама же тебе все рассказала? – с надеждой спросил Лев Леонидович.
– Выйди! – приказал Илюша.
Папа по-стариковски завозился, сгрузил кошку на сиденье и с одышкой покинул салон.
– Девчушка эта, Корзинкина, умерла при родах. С травмой она была какой-то химической, с увечьями. А мы с мамой домик тогда снимали в Томилине, недалеко от воинской части. Жопа мира, в общем. Дай закурить.
Илюша механически протянул отцу вскрытую пачку. Отец чиркнул зажигалкой, но от волнения смог затянуться только с четвертого раза.
– Родику было два года. И тут ее привезли полуживую в наш сельский медпункт. На сносях. Она родила и умерла. А ребенка, тебя то есть, нам с мамой отдали.
– Меня???? – оторопел Илюша. – То есть я не в-ваш родной с-сын?
– Ну как не родной, что ты несешь? Я вот с Муськой живу три месяца, так она мне уже роднее всех родных! А тебе два дня от роду было. Коровье молоко ты не пил, весил два кило четыреста, как деревенская курица, умирал на глазах. И тут у мамы началась лактация, представляешь? Грудь раздулась, молоко пришло! И она тебя выкормила! А уж сколько ты болел… Мама тряслась так, что даже забывала про Родиона. Всю жизнь на тебя положила, надышаться не могла. Да и сейчас ты ее единственная любовь. Не родной…
Илюша дрожащими губами вытянул из пачки сигарету и уронил ее на асфальт. Отец сунул ему в рот свой окурок. Сын набрал полные легкие дыма и сел на корточки.
– А Родька з-знал? – прошептал он.
– Нет, конечно! Никто не знал! Поехали, Илюш, я замерз!
– А кем была эт-та Корзинкина?
– Да бог ее знает! Родственников у нее не было, мужа тоже, какая-то несчастная девочка девятнадцати лет. Как вон Муся. Полный живот детей, а где она родилась, кто ее изнасиловал, откуда она знает?
– Пап, с-садись за руль, я не п-поведу, – сказал Илья.
– Только держи Мусю крепко, чтоб не убежала, – засуетился отец и пошел на водительское сиденье.
Осознание собственной безродности потрясло Илюшу не меньше смерти брата. Не мигая, смотрел он на летящую дорогу, автоматически гладя полосатую Мусю по бороздке между ушами. Под чувственными подушечками его пальцев, от которых млели все женщины, кошка расслабилась и громко затарахтела. Через джинсы на ногах он ощущал ее материнский живот с шевелящимися детьми. От нервного потрясения Илья стал терять связь с реальностью и впал в необъяснимый транс. Совершенно четко, как на экране с высоким разрешением, он увидел палисадник возле своего детского дома, молодого наглого Родиона, мента Виталю и какого-то склизкого мужика в коричневом костюме.
– Корзинкина здесь живет? … Я ее отец.
«Почему она должна была жить именно в этом доме, если к тому моменту была мертва вот уже 18 лет?» – подумалось Илюше.
– Она умерла, а квартира осталась… – всплывали огрызки разговора тридцатилетней давности.
Они уже въехали в Москву, папа резко остановился на светофоре. Илюша очнулся, сжал зубы и с этого момента понял, что будет искать следы несчастной Корзинкиной, чего бы это ему ни стоило.
– Ну ведь я по-прежнему твой отец? – робко спросил Лев Леонидович.
– Конечно, п-пап. Как и я т-твой сын.
Старик облегченно выдохнул и потрепал Илюшу по голове.
– Только у мамы ничего не спрашивай. Она и так настрадалась за последнее время.
– Догов-ворились. К-когда Муся родит с-свору, одного наз-зови в честь меня.
– Заметано, – отец нажал педаль газа, и они поплыли за бесконечным рядом красных стоп-сигналов в московской полуночной пробке.
