Текст книги "Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг"

Автор книги: Катя Качур

Соавторы: Настасья Реньжина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 25. Мозаика

Кусочки матового малинового стекла со звоном падали в деревянный ящик. Перчатки были в красной пыли, мелкие осколки отражали свет на бетонном полу цеха. Дядя Володя, папин друг, вместе с тремя товарищами сидели на табуретках и на маленькой, словно игрушечной, наковальне, кололи молоточком заводские бруски смальты для будущей мозаики. Десятилетний Илюша в огромных защитных очках, замерев, открыв рот, наблюдал за процессом с восторгом Ивана Царевича, поймавшего Жар-птицу. В перекур он втихаря подходил к ящикам, двумя ладонями в перчатках брал пригоршню цветных квадратиков и выпускал их через большой и указательный пальцы звенящими струйками. К варежкам прилипала мелкая крошка, он обтирал ее о штаны и мечтал, что в будущем тоже, как эти славные мужики, станет повелителем стекла и создателем завораживающих мозаик. Дядя Володя, москвич, крепкий, бойкий мужик, был художником-исполнителем. Он работал на комбинате монументально-декоративного искусства и претворял в жизнь идеи своих собратьев – художников-монументалистов, которые по заказу заводов, домов культуры, городских и сельских администраций украшали неприглядные стены, глухие фронтоны и прочие малопривлекательные части зданий исполинскими мозаиками. Будучи бригадиром, Володя под каждый отдельный заказ набирал себе ребят и ездил по всей стране с контейнерами колотой смальты, драпируя серые задворки социализма нарядным разноцветным стеклом. Несколько раз на объекты брал с собой Илюшу, и тот жил вместе с мастерами в одном вагончике, официально ухаживая за лохматой Перушей – собакой одного из художников, а неофициально – наблюдал за тем, как на вязкий цемент с песком и глиной мужики ловко выкладывали десять оттенков красного – от бордо до розы, – чтобы оживить колышущееся знамя СССР, или восемь градиентов синего для имитации мирного неба над головой. Благодаря дяде Володе с его бригадой десятки тысяч квадратных метров убожества по всей стране превращались в искусство – монументальное, востребованное и, казалось, вечное. Со временем Илюша тоже научился мешать в ведре раствор, наносить его на стену и, стоя на лесах, словно в тесто вкраплять в цемент двухсантиметровые кубики смальты, шаг за шагом «расшивая» каменный ковер. Впоследствии, уже отслужив в армии, подобным навыком он зарабатывал себе на хлеб в перерыве между экспедициями, где этот самый хлеб активно проедался. Дядя Володя, уже старик, передавал Илюшу из рук в руки своим коллегам, и те брали его на разнообразные проекты – от художественной мозаики до витражей.

В начале двухтысячных дядя Володя позвонил Илюше и спросил, как у него с деньгами.

– Как всегда, ж-живу за счет Р-родиона, – признался тот.

– Есть халтура на две тыщи баксов, но заказчица – вздорная баба, кукуха сорвана напрочь, – предупредил Володя.

– Да похрен, п-первый раз, ч-что ли?

– Я тоже подумал, что ты справишься. Там нужен всего один исполнитель. История прямо для романа. Частный коттедж в провинции. Хозяева – местные олигархи. Жена росла в детдоме или интернате, из окна видела панно на каком-то доме культуры. И тут вдруг разбогатела, дожила до полтинника и топ ножкой – хочу из окна спальни видеть такую же точно мозаику. А дворец культуры этот сраный давно снесен. Куды бечь? Стали искать, расспрашивать, документы поднимать. И оказалось, что там была работа Славы Польского, помнишь, по его эскизам мы ставили памятник в Петрозаводске? Слава в маразме, ему за восемьдесят, но сын порылся в его бумагах и нашел этот проект. Там ни много ни мало Гагарин на фоне звездного неба и советского флага. Короче, два на четыре метра – стена бани или что у нее там. Смальту итальянскую уже закупили, готовую, кубиками. Нужно выложить по эскизу.

– Я на с-старте, – сказал Илюша.

– Тебе передадут смету, рисунок, колор. Она подо всем подписалась. Это и будет твоей библией. Потому что баба склочная, каждые полчаса свое решение меняет. Если что, ты ей прямо в морду подпись – ничего не знаю, вот здесь все вами заверено. Стекло, цемент, песок – все привезут на место. Езжай и делай.

Илюша поехал. Элитный коттедж находился на краю Тольятти в сосновом лесу. Его встретил управляющий, угрюмый, неразговорчивый, и поселил в маленькой конуре дома для прислуги. Помещение было холодное, хмурое, впрочем, как и все его обитатели. Полотном для мозаики служил торец личного спортивного комплекса с бассейном и сауной. С утра Илюша вышел осматривать объект и делать разметку стены. Стоял ноябрь, беспросветная тоска грифелем расчертила небо. На участке около сада возились таджики в грязных фуфайках. Воздух был рыхлым и ощущался в легких разодранными на куски облаками. Единственным лучом света во всем этом пессимистичном наброске были две тысячи баксов. Илюша вдохнул полной грудью, почему-то непроизвольно ухватился за сердце, замер, но через минуту приступил к работе. Спустя пару часов из главного дома вышла женщина. Если бы она была скульптурой, то явно брошенной автором на начальном этапе обработки камня. Грубо скроенная, с низким лбом, расплющенным носом, в шелковом красном кимоно, она двигалась как лягушка, накинувшая плащ Дракулы. Прищурив и без того узкие глаза, хозяйка презрительно посмотрела на Илюшу.

– Ну че, работничек, если накосячишь тут мне, я ни копейки не заплачу, понял? Чтобы все по высшему разряду сделал!

– П-понял, – ответил Илюша.

– Че, заика? – не смущаясь, спросила она.

– Да, – сказал Илюша.

– Убогого, значит, прислали, – фыркнула хозяйка. – Я ж тебя из Москвы заказывала, сказали, что лучший приедет.

– Я из М-москвы. Л-лучший.

– Ну да, нормального-то в Москве они не могли найти. Обращаться ко мне Фаина Ивановна будешь.

– Х-хорошо.

Фаина Ивановна снова оглядела его с ног до головы:

– Что-то в тебе меня бесит.

У Илюши возникло странное желание двинуть ей ведром с цементом по плоской роже, но он промолчал. Фаина Ивановна подходила к нему каждые полтора часа и требовала отчитаться о проделанной работе. Илья коротко пояснял по ходу процесса и каждый раз получал в ответ недовольные комментарии. Мимо него ходили туда-сюда какие-то люди, из которых он выделил главу семьи – сухого длинного мужичонку, и коренастую дочь, похожую на Фаину Ивановну как две капли воды. Отца увозили рано утром и привозили поздно вечером на синем «мерседесе». Дочь болталась сама, одетая сплошь во все черное, с тугими дредами и татуировкой ящерицы на шее. Похоже, она не была паинькой, поскольку из дома постоянно доносились вопли матери в ее адрес, на которые она огрызалась густым хриплым басом. Всякий раз, проходя мимо Илюши, девица останавливалась и нахально разглядывала его, как покупатель обнаженную скульптуру на аукционе Сотбис.

– А ты клафный, – наконец сказала она, сильно шипя глухими согласными. – Фочешь меня?

– Б-боже упаси. – Илюша накладывал раствор на стену и тут же вдавливал в него кусочки стекла.

– А чо так? Меня Фаина зовут, как маму, – она почесала шею по ходу изгиба синей Саламандры.

– В т-тюрьму неох-хота.

– Мне уже через два мефяца вофемнадцать, – похвалилась Фаина.

– Ч-через два месяца и п-приходи.

Фаина подошла вплотную и растянулась в улыбке. У нее были красивые зубы и голубые глаза в узких прорезях. Это делало ее милой лягушечкой на фоне ушлой жабы Фаины Ивановны. Во всем остальном, подобно матери, она была наспех отесана и брошена пьяным скульптором как неудачная заготовка.

– Я тоже фочу нафтыкать эту хрень в стену, – сказала она.

– Нав-втыкай. – Илюша насыпал ей в ладонь несколько цветных кубиков.

Короткими пальчиками с кургузыми ногтями, покрытыми черным лаком, она погрузила в цемент три ярких фрагмента.

– Блин, клево! – Фаина по-детски затопала ножками. – Знаешь, завтра мама шопиться уезжает на весь день, давай повефелимся?

– З-значит, так, – сказал он, – мне надо пом-мыться в нормальных ус-словиях. П-приготовишь мне п-полотенце, крепкий к-кофе и сваришь б-борщ. И с-сладенького купи че-нить. На секс даже н-не рас-считывай. П-просто сделаешь мне мас-саж. Спина бол-лит.

– Правда? – Голубые щелочки Фаины засветились: – Все будет по высфему разряду. Только зря от фекфа отказываешься, я много чего умею.

– Д-даже боюсь п-представить, – ответил Илюша.

На следующий день, когда Фаина Ивановна на своей «ауди» с демоническим гулом мотора покинула коттеджный поселок, Илья наконец встал под горячий душ. В домике для обслуги таковой был сломан, прыскал из крана по всем направлениям, кроме исходно задуманного, вода не нагревалась больше 30 градусов. Илюша простыл и покрылся прыщами. В ванной комнате Фаины Ивановны сверкала немецкая сантехника, стояли пузырьки и флаконы всех видов и мастей. Илья намылился сразу тремя шампунями и, мыча от удовольствия, натер себя одноразовой мочалкой из какой-то нежной махры. Фаина-младшая собачкой сидела под дверью в надежде застать художника врасплох и распорядиться им по-своему. На радость ей, Илья вышел абсолютно голым, растирая красное тело пушистым полотенцем. Она тут же содрала с себя черную футболку и осталась в одних стрингах. Накачанные тяжелые полупопия нависали над короткими ногами с крепкими икрами.

– От-тставить, – скомандовал Илюша тоном прапора Курбатова, – будешь лишена права д-делать мас-саж.

Фаина вздохнула и снова зачехлилась в майку.

Илюша намазал себя шалфеевым маслом со столика и лег на хозяйскую кровать вниз животом. Девица запрыгнула на него, проминая кулачищами разогретую спину.

– В-вот в чем т-твое призвание, – стонал он от удовольствия, – руки ч-что надо!

Фаина легла на его спину и дотянулась губами до белых локонов на шее. В этот момент из-за стены раздался грохот и странный, обдающий мурашками звериный вой, будто доктор Моро без наркоза резал живую пантеру. Илюша вскочил, массажная прелюдия оборвалась, едва начавшись.

– Кто эт-то? – в ужасе спросил он.

– Не обращай внимания, – с досадой ответила Фаина, – это моему брату меняют подгузники.

– Б-брату?

– Ну да, старшему брату. Он больной, ДЦП, кретинизм. Ему давно пророчили умереть, но он все живет. Очень мучается. Двадцать девять лет уже.

– Почти к-как мне, – оцепенел Илюша, – к-кошмар.

– Это наше проклятие, – подтвердила Фаина, – за ним круглосуточно три человека ухаживают.

Вой то нарастал, то затихал, то переходил в скрежет, то в щенячий скулеж. Илья передернул плечами.

– П-пойдем есть борщ, – сменил он тему, – и н-надень штаны.

Фаина с неохотой натянула узкие лосины и, косолапя ногами-сардельками, двинулась на кухню. Налила в расписную тарелку розовый суп, шмякнула ложку сметаны и уселась рядом, наблюдая, как Илюша поглощает еду.

– Сама в-варила? – спросил наконец он.

– Фама! – с гордостью ответила Фаина.

– Уж-жасно, – резюмировал Илюша, – ты с-стиральный п-порошок туда п-положила?

Фаина по-детски надула губы, в голубых щелочках собралась соленая вода.

– Я фтаралась, первый раз готовила.

Илюшу это тронуло. В молодой жабке была какая-то прелесть. Он положил ладонь ей на руку и улыбнулся.

– Ну ладно, м-маленькая… п-потренируешься, науч-чишься…

– Я каждый день для тебя буду тренироваться, – засветилась Фаина.

Она снова попыталась прильнуть к Илюше, но в прихожей резко хлопнула дверь, и раздался раскатистый мат Фаины Ивановны. Она костерила помощников, судя по шуршанию пакетов, вносивших плоды шопинга в дом. Фаина-младшая заметалась. Мать из коридора сразу ринулась в кухню, словно была осведомлена о незваном госте. Илюша большими глотками допивал горячей кофе, понимая, что сейчас будет с визгом изгнан.

– Опаньки, какая встреча! – Фаина Ивановна воплотилась в дверном проеме, расставив ноги и уперев руки в необъятные бока. – Я что, заказывала мозаику в кухне? С каких это пор челядь обедает за моим столом?

– Мам, – суетилась дочь, – ну не кипишись. Ну че такого?

– Это ты приперла сюда этого бомжа? – орала хозяйка дома.

Илюша тем временем встал и, боком просочившись через Фаину Ивановну, направился в холл.

– Ма, он не бомж, – прошептала Фаина на ухо матери, – у него куртка «Херно».

– Да ладно, – оторопела старшая жаба.

Илюша снял с золотой вешалки пуховик и, с трудом попадая в рукава, спотыкаясь о груду пакетов, попытался вырваться из дома. Фаина Ивановна преградила ему путь.

– Где шопишься, бомжара? – спросила она ментовским тоном.

– Ч-что?

– Где одежду покупаешь?

– В п-переходе метро. – Илюша тщетно искал на ощупь ручку двери.

– А «Херно» откуда? – напирала она.

– «Эрно», – поправил Илюша.

– Откуда, спрашиваю!

– Л-ленка из Италии п-привезла. С п-подиумных показов в-всегда мне ч-чо-нибудь т-тащит.

Сам того не подозревая, Илюша произнес заклинание, которое в одну секунду превратило разъяренную жабу в добрую тетку с широкой душой.

– Ну ладно, – щерясь ослепительными имплантами, заключила она, – иди работай… Илья.

Вторым эпизодом, вознесшим Илюшу на пьедестал в глазах Фаины Ивановны, стал приезд в Тольятти артиста Саши Баринова, чье лицо мелькало в каждой второй картине российского кинематографа. Саша представлял новую ленту «Прости, друг» и разъезжал с презентациями по всей стране. После выступления в главном кинотеатре Сашу знакомили с местной элитой и предлагали отобедать в кругу значимых для данного города людей. Это являлось обязательной частью программы. В Тольятти спонсором кинопроката было сообщество, которое возглавляла Фаина Ивановна. Поэтому кроме официального банкета Сашу ждал вечер в узком кругу. За три дня до приезда актера все работники коттеджа стояли на ушах. На застекленной террасе готовили место для камерного оркестра, выставляли шоколадные фонтаны, заносили гигантские корзины цветов. Таджики в телогрейках в прямом смысле красили зеленой краской бритую траву из огромных распылителей. На фоне этого ажиотажа чуть поодаль в центре не орошенной еще лужайки крупный мужик катал взад-вперед инвалидное кресло. В нем, укрытый пледом, сидел кто-то мучительно уставший, истерзанный, лишний. Пронзительное его одиночество не могли заглушить ни репетиции музыкантов, ни грохот подъезжающих грузовиков, ни визг разводящей всех и вся Фаины Ивановны. Илюша, не в силах объяснить свой порыв, оторвался от работы и подошел к коляске. Прозрачными глазами сквозь него смотрел искаженный судорогой человек. Светловолосый, беспомощный, отрешенный. Илюша содрогнулся: ему показалось, что инвалид чудовищно похож на него самого. Точнее, на его школьную версию, хрупкую и болезную. Вывернутые худые руки лежали поверх пушистого покрывала и явно не держали даже куска хлеба. Загнутые кверху стопы в огромных ботинках никогда не касались земли. Природа не приспособила парня к жизни, и это ощущение Илюше было знакомо как никому другому. Он снял перчатку, сел на корточки и взял в свою ладонь вялую бледную кисть колясочника. Под пальцами что-то напряглось, инвалид дернул головой и скосил глаза на Илью.

– Д-держись, д-дружище, – прошептал Илюша.

Парень затрясся, в уголках глаз появились слезы. Мужик, катавший коляску, грустно посмотрел в небо.

– Да не понимает он тебя. Федя – растение, овощ.

– С-сам ты овощ! – разозлился Илюша.

В двух метрах взорвалась пробная петарда. Вечер должен был увенчаться салютом. Инвалид дернулся и закричал. Илюша инстинктивно накрыл его телом. Холодная щека Фаниного брата коснулась горячего Илюшиного виска. Федя прижался к нему как к батарее и застыл.

– Ишь ты, не вырывается, – удивился мужик, – замерз, поди. Ладно, пусти, Феде обедать пора.

Илюша поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь. В горле стоял комок, сердце саднило, ребра сомкнулись и не давали дышать. Он вернулся к панно: нарядный космонавт махал рукой землянам, сзади него развевалось знамя. Часть черно-синего космоса с серебристыми звездами оставалась еще лежать россыпью в коробке. Современное итальянское стекло в отличие от прежнего прибалтийского придавало картине налет диснеевской мультяшности. Илюша вздохнул и начал замешивать очередную порцию раствора. Сзади, шурша гравием, подкралась тяжелая Фаина Ивановна.

– Знаешь, сколько лет я смотрела на эту картину? – загадочно спросила она.

– С-сколько?

– Всю свою молодость. Вплоть до окончания училища.

– А п-потом?

– А потом вышла замуж за учителя химии. Стала жить в доме его родителей. Там уже Даная висела в нашей комнате.

– Д-достойная зам-мена, – сказал Илюша.

– Вот встретим столичную звезду, а потом я займусь тобой.

– В с-смысле?

– Покувыркаемся, – хитро пообещала Фаина Ивановна.

– В-вы меня п-переоцениваете, – испугался Илюша, – я п-плохо кувыр-ркаюсь.

* * *

Кортеж из шести машин привез желанных гостей. Из первого «гелендвагена» вышли худой мужчина – глава семейства Евгений Алексеевич – и Саша Баринов с красивой жеваной рожей и в мятом смокинге. Ковровая дорожка длиной в шестнадцать метров вела к веранде, где играл оркестр и угощались люди в вечерних нарядах. По ней, с крыльца, навстречу актеру спустилась Фаина Ивановна в многослойном шелке с голыми плечами и разведенными в стороны руками, излучая гостеприимство.

– Восхищаюсь вашим талантом, – пробасила она, – счастлива видеть на нашей земле!

Баринов слегка поклонился и рыгнул. Казалось, он еще не отошел от предыдущего банкета.

– Сразу в дом или подышите? – спросила хозяйка.

– А давайте подышим, – обрадовался Саша.

– Женя, что стоишь, остолоп, – обратилась она к мужу, – проводи звезду по нашему саду, покажи бассейн, сауну. Вы ведь не против сауны с можжевельником после ужина?

– Эммм… – Саша не нашелся что сказать. Он вытянул из кармана пачку сигарет и закурил.

Хозяин, пытаясь услужить, повел Сашу с его свитой по вымощенным мрамором тропинкам и с дотошностью экскурсовода разъяснял, откуда привезен камень для скамеек и скульптур, где заказывались фонари и остроконечные туи.

Саша покорно кивал, пытаясь понять, зачем ему эта информация.

– А вот и наша гордость, – воскликнул Евгений Алексеевич, – мозаика времен СССР! Это моя жена – Фанечка – заказала копию панно, созданного известным советским художником…

– Аааааа! – заорал Саня, перебив хозяина и заставив вздрогнуть всю свиту. – Твою маааать! Кого я вижу????

Илюша, завершавший к вечеру работу, резко обернулся и издал такой же тарзаний вопль:

– Аааааа!

Саня кинулся на Илью, заграбастал в объятия и начал радостно мутузить его из стороны в сторону.

Евгений Алексеевич с Фаиной Ивановной, затянутая в бархат Фаина-дочь и нарядная свита недоуменно смотрели на двух сцепившихся мужиков, обалдевших от счастья.

– Это Илюха, друг! – крикнул в толпу Саня. – Мой дублер в фильме «Десант века». Это он вместо меня с парашютом прыгал и трюки делал!

Все бешено зааплодировали, обе жабки, старшая и младшая, покрылись возбужденным румянцем.

– Вот какие люди у нас работают! – похвасталась Фаина Ивановна. – А теперь все к столу, Саша, Илюша, герои нашего вечера!

Баринов вырубился после первых пятнадцати минут. Его отнесли в комнату на диван, и Илюша автоматически превратился в короля бала. В потертых джинсах и растянутом свитере он выглядел водителем самосвала среди богемы в смокингах и платьях в пол. Тем не менее хозяева с дочерью не отходили от него ни на шаг.

– Какая вы разносторонняя личность! Где учились, что оканчивали? – поинтересовался Евгений Алексеевич, который всматривался в Илюшу как-то особенно, с пристрастием, будто хотел увидеть не нос с ушами и даже не кишки, а спираль ДНК.

– Н-нигде, – Илюша трамбовал желудок тарталетками с черной икрой.

– У вас нет образования? Как вы живете в этом мире? – удивился хозяин.

– Да че ты пристал к нему, дурак! – влезла Фаина Ивановна. – Прекрасно живет, не видишь? «Херно» носит!

Илюша кивнул, хотя ему крайне не нравилось, как жаба гнобила своего мужа на глазах у гостей. Семьи, где он провел жизнь – мамина-папина, а также Родькина-Ленкина, – были хрестоматией слепого восхищения друг другом и безусловной поддержки.

– А че вот твое образование? – Жена продолжала давить на Евгения Алексеевича. – Если б не я, до сих пор был бы школьным учителем!

– Это маме он фсем обязан, – влезла в разговор бархатная Фаина-два, – она его в люди вывела!

– К-каким образом? – поддержал беседу Илюша.

– Да я всю администрацию, весь партком на уши подняла, в совковые-то годы! – Фаина Ивановна раздухарилась от просекко и покрылась мелкими каплями пота. – Вот он и стал сначала начальником лаборатории, а потом – исполнительным директором нашего градообразующего завода – «ХимФосфора».

– Ух ты! – хрюкнул Илюша.

– А сейчас вообще возглавляет реконструкцию цехов после взрыва, – не унималась жаба. – Помните эту историю в газетах? Тридцать лет назад? Цистерна с желтым фосфором взорвалась! И до сих пор пустырь был на этом месте.

– П-припоминаю, – соврал Илюша, хотя тридцать лет назад он только родился.

– 650 тонн песка ушло только на захоронение отходов! – вклинился хозяин.

– Да заткнись ты, кого твои цифры интересуют! – отрезала Фаина Ивановна.

К счастью обалдевшего от разговоров Илюши, в гостиную, шатаясь, вышел Баринов.

– Где тут отлить? – заорал он, расстегивая ширинку.

Обе Фаины кинулись спасать дорогой ковер, а Илюша с главой семейства наконец вышли на воздух. Ночь была холодной, влажной и липкой.

– Зач-чем вы с ней ж-живете? – закуривая, спросил Илюша.

– Ты о чем? – Евгений Алексеевич был рассеян.

– Зач-чем живете с Фаиной Ив-вановной? Она вас унижает, в грош не ставит.

– Чувство долга, молодой человек, знакомо ли оно вашему поколению?

– В чем долг? Ф-финансируете детей, как и п-прежде, и живете от-тдельно. – Илюша стряхнул пепел через перила на газон.

– Все не так просто, – вздохнул затравленный муж, – Фаня многое мне дала, мы через многое прошли вместе. Видел Федю?

– В-видел.

– Это сейчас за ним ухаживают нанятые люди, а первые двадцать лет мы жили с родителями в одной квартире с больным ребенком на руках. Поверь, это был ад.

– Ну а зачем в-вы на ней ж-женились? Не п-поверю, что по л-любви.

– Это мой крест, наказание. Конечно, не по любви. Любил я другую женщину.

– И-з-за что вы н-наказаны?

– Я ее выгнал, психанул… В бешенстве переспал с ее злейшим врагом – Фаней. А Фаня, не будь дурой, мне и предъявляет: я – беременна. Пытался скрыться, а она в райком комсомола и партком жалобу написала. Заставили жениться. Другие времена были, Илья. Вам этого сейчас не понять… – Евгений Алексеевич не моргая смотрел на зловещий сумрачный сад. – А потом родился Федя. Вот и вся история.

– Н-нашли ту ж-женщину? – спросил Илюша, ежась от холода.

– Неа. Она пропала. Как сквозь землю провалилась. Вот так, молодой человек. Наказание не обязательно приходит потом, через века, в будущей жизни. Кара вполне может настигнуть вас сию секунду. Поэтому сто раз подумайте, прежде чем сделать выбор.

Илюшина голова распухла от посвящения в чужую тайну, за грудиной по-прежнему ныла какая-то ссадина, он продрог и, сочувственно хлопнув по плечу хозяина, нырнул в дом. Пробираясь к вешалке за пресловутой курткой, Илья мечтал покинуть хоромы через задний вход, но не тут-то было. Из-за колонны холла вынырнула пьяная Фаина Ивановна. Тонкие лямки ее платья были спущены на бойцовские плечи, глаза горели охотничьим азартом.

– Вот ты и попался, – сально сказала она, – моя спальня за углом, теперь не убежишь!

Илюша попятился, сшибая спиной бронзовую статуэтку. Не глядя, он пытался нащупать вешалку в поисках своего пуховика.

– Уб-бегу, – нерешительно проблеял Илья.

– Убежишь, не получишь расчет! – озверела жаба.

– Ф-фаина Ив-вановна… – начал он.

– Для тебя – Фаня. Если будешь умницей…

На помощь Илюше опять пришел, а точнее, ввалился в холл обвешанный бабами Саша Баринов. Он раскидал девиц и вновь кинулся лобызать своего дублера. Уловив момент, Илья покинул дом, забился в свою каморку и запер дверь на хлипкую щеколду. От перспективы быть распластанным по простыням нетрезвой жабой его бросало в пот, сердце колотилось, ссадина на нем превращалась в рваную рану.

С раннего утра Илья завершил панно, убрал инструменты и свалил в город, подальше от коттеджа с его обитателями. Нарядный космонавт в голубом скафандре помахал ему рукой. К вечеру, не заходя на территорию, он дождался машины хозяина и прямо из кустов кинулся к Евгению Алексеевичу.

– Работ-та з-завершена, – сказал он, задыхаясь, – р-расплатитесь со мной, п-пожалуйста, и я уеду в аэроп-порт.

– А Фаня приняла вашу мозаику? – удивился муж.

– М-мозаика вып-полнена на сов-весть, п-поверьте, – взмолился Илюша, – с Ф-фаиной Ив-вановной мне не с-стоит встречаться. Д-да и в-вам не нужны л-лишние рога.

– Понимаю, – горько усмехнулся хозяин, – тебе повезло, я только из банка.

Он достал из пиджака крокодиловый бумажник и отсчитал двадцать стодолларовых купюр. Илюша расстегнул молнию и затолкал согнутую напополам пачку во внутренний карман пуховика. Евгений Алексеевич пристально разглядывал его лицо.

– Постой, – окликнул он, когда Илюша собрался идти. – У тебя мама рыжая?

– Н-нет, – ответил Илюша, – а ч-что?

– Как ее зовут?

– С-софья М-михайловна Гринвич.

– Ты – еврей?

– Ев-врей.

– Ладно, забудь, – Евгений Алексеевич протянул ему руку, – показалось…

Они обменялись рукопожатиями и в последний момент почему-то обнялись, хлопая друг друга по спинам.

– Езжай отсюда, сынок. До аэропорта идет сороковой автобус. Будь счастлив.

Хозяин долго смотрел вслед на ловкую худощавую фигуру в джинсах и куртке хаки, затаптывая здравым смыслом свое чутье, а потом, окликнутый водителем, вошел в калитку своей усадьбы. Из окна с заднего двора доносился страшный звериный вой больного сына. Кара, перечеркнувшая жизнь за одну-единственную непоправимую ошибку.