Текст книги "Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг"
Автор книги: Катя Качур
Соавторы: Настасья Реньжина
Жанры:
Ужасы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Впервые с момента аварии Сане не было больно. После того как душа его сжалась от слов интерна о каком-то эксперименте, он обнаружил себя сидящим на датчике противопожарной сигнализации под потолком операционной. Саня не испугался, полагая, что это сон, а во сне любой бред сходит за правду. Искреннее удивление осветителя вызвало другое – на этом малюсеньком датчике он был не один.
– Хорошее место для обзора, правда? Я долго сидела и на лампах, и на кондиционере, но отсюда операционный стол виден словно на ладони! – услышал он женский голос с сильным кавказским акцентом.
– Кто здесь? – удивился Саня, озираясь по сторонам. Кроме неровно положенной на стык потолка побелки, он не видел абсолютно ничего, даже себя.
– Я – Зара, лежу в 262-й палате, люблю смотреть, как Гринвич оперирует. Правда красавец? Он мне обещал пересадить чужое сердце. Вот жду, когда кто-нибудь умрет.
– Мое сердце пересадят тебе? Поэтому я здесь? – возмутился Саня.
– Да нее… Успокойся. Тебя оперируют, потому что у младшего брата Гринвича ровно такая же патология. Не помню… какая-то дрянь на стенке сердца, надо разрезать, удалять. Сложно все. Вот на тебе и тренируются.
– Сволочи! – пыхнул осветитель.
– Сволочи? Да тебя спасут, если Аллах того захочет! Все равно бы ты умер, – вскипела Зара.
– Так пусть бы брата первого резали!
– Ты в своем уме, дундук? – вскипела Зара. – Ты видел этого брата? Он же ангел!
– Чего это? – изумился Саня. – Я тоже, может, ангел.
– Ты говно по сравнению с ним, – бесхитростно ответила Зара. – Пойдем, я тебе его покажу.
– Куда?
– В палату. Он мой сосед.
– Так мы операцию пропустим!
– Не меряй наше время с часами живых.
– А мы что, мертвые?
– Еще не совсем. Мы в промежутке.
– Разве между жизнью и смертью есть промежуток?
– Еще какой! Целая пропасть. Только некоторые пролетают над ней незаметно, а другие спотыкаются и лежат на дне бесконечно долго. Идем!
Они поплыли вдоль потолочного плинтуса по длинному коридору с множеством дверей и остановились у палаты 261. Зара непонятно как оказалась внутри и позвала:
– Эй, кролик, сочись в замочную скважину, пока не умеешь проходить стены.
«Какой-то Льюис Кэрролл», – подумал Саня и попытался прошмыгнуть в то, что она называла скважиной.
– Да тут все замуровано! – возмутился он. – Двери открываются пластиковой картой!
– Вот тупой, ну спустись к щели на полу!
И правда, щель была огромной, и Саню буквально втянуло туда сквозняком. На кровати, весь в трубках и датчиках, лежал человек, совсем не похожий на ангела. Шрамированное, обожженное солнцем лицо, опущенные веки, синюшные губы. С херувимом его роднили разве что светлые, как у девчонки, завитки волос, прилипшие ко лбу и шее.
– Правда он прекрасен? – спросила Зара.
– Мужик как мужик, чо прекрасного?
– Когда он спит, я целую его в губы. Знал бы ты, какие они нежные…
– Тьфу, гадость, – передернулся Саня.
– А когда он открывает глаза, то они голубые, как горные озера. Он смотрит на меня и тихо спрашивает: «Ты – смерть?» А я смеюсь: «Нет, я Зара, твоя соседка!»
– А чо он умирает? Сколько ему?
– Тридцать один. В юности подцепил инфекционный эндокардит. Прикурил бычок после зэка. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, такое серьезное осложнение.
– Откуда ты все знаешь? – спросил Саня.
– Да я лежу здесь уже год. Пошли ко мне в палату, соседняя дверь.
Следующая комната поразила Саню гораздо больше: на стенах висели пестрые ковры, подоконники были уставлены расписанными кувшинами и золотыми кубками. С тумбочек и столиков свисали гроздьями куклы, мягкие игрушки, бусы, ленты. На единственной кровати, больше похожей на могилу Нуреева в Сент-Женевьев-де-Буа, покоилась восточная дева: с прозрачной кожей, огромными черными ресницами, безупречными бровями вразлет и абсолютно бескровным ртом. Рядом с ней на хромированной тележке стоял огромный, дробящий тишину насос. К нему из-под нижних ребер красавицы, разорвав белизну пластырей и бинтов, тянулись кровавые трубки от искусственного левого желудочка, который был внедрен прямо в сердце. Аппарат с упорством живого органа гонял по телу кровь, продляя мнимую жизнь. С каждым его механическим ударом на белом девичьем виске извилистая вена то набухала синим червяком, то безжизненно спадала, сливаясь с кожей. Рядом с красавицей сидела почерневшая, почти одного цвета с хиджабом, мать и держала ее за руку. Видно было, что в этой позе прошли недели, месяцы, годы, и живая некогда женщина переродилась в каменную скорбящую скульптуру. Саня почти вплотную подплыл к лицу и приложился губами ко лбу Шемаханской царицы.
– Вот это реальный ангел, неземная красота! – прошептал он.
– Это и есть я, – скромно потупилась Зара.
– Что с тобой случилось?
– Врожденный порок сердца. В детстве никто и не знал. А как исполнилось пятнадцать, начала уставать, задыхаться. Однажды мыла пол, да так и упала с тряпкой в руках. Сначала лежала в больницах Грозного, потом папа перевез в Москву. Решили, оперировать бесполезно, только пересадка сердца. Отправили к Гринвичу, светиле. Гринвич сказал, очень редкая кровь, нужно чтобы порядка пятидесяти показателей сошлось, будем ждать донора. А пока на искусственном сердце. Но донора все нет и нет. А ресурсы организма истощаются… А это мамочка моя. Совсем отчаялась. Отец припер Гринвича к стене: за каждый день ее жизни плачу тебе месячную зарплату! Вот они меня и поддерживают. Смотри, сколько про это написано! А сколько передач снято!
Саня увидел стопку разбросанных газет и журналов с пафосными заголовками: «Зара будет жить!» «Заре Хариповой пересадят живое сердце», «Зара встретит старость счастливой». На погасшем экране смартфона засветилась картинка.
– Сейчас покажу тебе сюжет, который про меня сняли! – сказала она.
Телефон включился, отмотал какое-то видео и остановился на рекламе. Погасшая мать только вздрогнула плечами и даже не удивилась внезапному резкому звуку. Видно, дочь, лежащая в коме, давно шалила по мелочам. В итоге на экране возникла бойкая корреспондентка с микрофоном и радостно сообщила в кадре: «Еще пять лет назад о такой операции невозможно было и подумать. Людей с пороком сердца, как у Зары Хариповой, ждал печальный конец. Но сегодня Родион Гринвич, кардиохирург с мировым именем, планирует немыслимую по сложности операцию – пересадку сердца. Зара ждет донора, а ее мама – будущих внуков. «Что вы чувствуете, Зара?» – Репортерша направила микрофон к бледной красавице, прикованной к компрессору. «У меня все хорошо, я буду жить», – заученно отвечала девушка с сильным акцентом. «У нее прекрасные перспективы!» – заверял Гринвич, открывая в улыбке зубы, белизна которых соперничала с крахмальным халатом.
– Да это же Светка! – заорал Саня. – Светка, курва, из-за нее я здесь оказался!
– Светка, Людка, Анька, – вздохнула Зара, – их было много поначалу. А теперь никто не зовет журналистов. Зара-то умирает! Да и вообще, знаешь, сколько приезжает прессы на каждую неординарную операцию? Тучи несметные! Все трубят: впервые за десять лет! Передовые технологии! Пациент теперь вернется к привычной жизни! А пациент берет и уходит в мир иной спустя два месяца. Потому что операция блестящая, а выходить не могут, не умеют!
– А как же этот утырок, которого ты целуешь в губы?
– Илюша? – нежно переспросила Зара. – Гринвич за него станет биться до последнего. Он хочет вырезать гнойник с его клапана и восстановить собственные створки, а это очень сложно. Гораздо легче поставить готовый клапанный протез. Но с протезом живут недолго. А Гринвичу нужно, чтобы брат жил вечно. Он его очень любит. Он не даст ему умереть. Да и я не дам.
– А ты при чем?
– А я молю Аллаха, чтобы он жил. Аллах ко мне близко, очень близко! Ну ладно, пошли, посмотрим, как тебя там потрошат.
* * *
Саня лежал холодный, со вскрытой грудиной, как курица на разделочной доске. Под ним простирался огромный водяной матрас, соединенный трубками с гипотермом – охлаждающей бочкой. Она была частью аппарата искусственного кровообращения.
– Температура тела 28 градусов, пульс 30 ударов в минуту, давление падает, – констатировал перфузиолог.
Санино сердце сокращалось неспешными уреженными толчками.
– У нас десять минут, ребята, чтобы не оставить его без мозга, – отчеканил Гринвич.
На стенке миокарда Родион сделал разрез в восемь сантиметров, ассистенты зафиксировали ретракторы, похожие на щипцы для колки орехов, и уставились внутрь. Между правым предсердием и желудочком, закрывая трехстворчатый клапан, вывалился надутый гнойный мешок, покрытый прозрачной пленкой.
– Невозможно иссечь, не разорвав, – сказал крупный хирург в шапочке с веселенькими собачками.
– Делаю надрез на два сантиметра больше, Паша, – кивнул ему Гринвич.
– Повреждение будет критичным, опасно, – ответил хирург.
Саня, тот, что сидел на датчике вместе с Зарой, крупно дрожал.
– Что все это значит? – спросил он у невидимой соседки.
– Не могут они вытянуть это говно через маленький разрез, гной выльется, – пояснила Зара.
– Так пусть делают дырку больше! – ерзал Саня.
– Они и делают, не кипишись, смотри внимательнее.
В четыре руки Паша в веселой шапочке и Гринвич, вооруженные мощными бинокулярами, ковыряли Санино сердце. Родион отсек вегетацию, захватив справа и слева от мешка пораженную створку. Ассистент одновременно промывал рану антибиотиком.
– Удаляю две трети клапана, – прокомментировал Гринвич. – Паша, давай выкраивай ксеноперикардиальную пластину, будем имплантировать.
– О чем это он? – спросил Саня на потолке.
– Будут класть заплатку на твой клапан, он порвался, – перевела Зара.
– Время? – гаркнул Гринвич.
– Четырнадцать минут пятьдесят секунд, – отозвалась сестра.
– Шей, Паша, – отошел от стола Родион и пробубнил, обращаясь к мерзлому Сане: – Держись, бомжара, не бросай меня. Я сниму тебе квартиру в ЦАО.
Пашка-паук закончил работу и развел руки в кровавых перчатках.
– Разрез, Родик, у тебя был поганенький, видно, что волновался. Но клапан я пластически восстановил, шов на миокард наложил, – подытожил весельчак.
– Стоп ИК! – скомандовал Гринвич.
Перфузиолог остановил искусственное кровообращение. Все вновь уставились на сердце осветителя. Оно мелко задрожало, как дикая птица, попавшая в силки охотника. На мониторе зарябили хаотичные волны.
– Черт! – выдохнул Родион. – Фатальные нарушения ритма.
– Зрачки расширены, реакции на свет нет. Отек мозга, – подхватил анестизиолог. – Умер ваш бомж.
Потолочный Саня спустился на свое холодное, блеклое тело с разверстой грудью и присел у изголовья. Зара притулилась рядом.
– Везет тебе, – сказала она. – Раз, и умер. А мне еще неизвестно, сколько прозябать в этой больнице.
– Просто выдерни из розетки свой насос, – посоветовал Саня, как вдруг понял, что находится совсем не в операционной, а где-то в огромной трубе, набитой незнакомыми душами.
* * *
– Ну что? – Родион сидел на постели у Илюши и, как мама, убирал его льняные волосы со лба. – Готов?
– А ты готов? – слабо спросил Илья.
– Три дня назад оперировали мужика с такой же патологией. Сделали соответствующие выводы, учли ошибки. Сегодня все будет хорошо, клянусь.
– Родь, а смерть похожа на восточную девушку с огромными глазами? – Илья попытался приподняться на локте.
– Понятия не имею. А что?
– Ну разве ты не видел ее в лицо? У тебя под скальпелем умирают люди.
– Смерть, Илья, это остановка сердца, дыхания, полное прекращение циркуляции крови. Она не имеет облика, сколько бы человечество ни рассуждало на эту тему.
– А мою смерть зовут Зара. И она целует меня ледяными губами каждую ночь.
– Чо за хрень. Зара лежит в соседней палате. И она еще жива. Ну, условно жива. Просто ты услышал из коридора разговоры о ней, и тебе приснилось черт-те что. С твоей чувствительностью это неудивительно.
– А что с мужиком, которого ты оперировал?
– Он умер.
– Бедняга…
– Ты знаешь, как выяснилось, не бедняга. У него какая-то квартирка осталась. Так сразу нашлись коллеги по работе, прибежали в клинику за справкой, начали утверждать, что он древних кровей, что они похоронят его в центре города… И вообще у них блат в кладбищенском бизнесе… Предлагали мне сделку в обмен на бумагу, что на момент поступления в больницу родственников у него не было.
– Ты согласился? Хочу быть похороненным внутри Садового кольца.
– Договорились, когда ты очнешься после операции, я первым делом дам тебе их телефоны. А сейчас за тобой придут медбратья и повезут ко мне в оперблок.
Илюша прикрыл глаза и вновь увидел женское лицо нереальной красоты. Огромные ресницы, крупный с горбинкой нос, холодная кожа с пульсирующим червяком височной вены. Оно наклонилось и припало к его губам.
– Зара? – спросил Илюша.
– Наконец ты запомнил, как меня зовут, – улыбнулась она.
– Чего ты от меня хочешь?
– Того же, что и все женщины на земле.
– Обещаю, если я выживу, мы займемся с тобой африканским сексом.
– Не займемся…
– Мне конец?
– Нет, – она очертила тонким пальцем контуры его шеи и плеча, – это мне – конец.
Глава 24. Фаина– Блестящая была операция на сердце Шалушика! – причмокнула Эпоха. – Уложились в девять минут пятьдесят секунд, помнишь?
– Помню ли я? Шутишь? Да это была операция всей моей жизни!
Я выключил из зоны видимого всех обитателей внеземной толпы и остался с Эпохой наедине. Сквозь мой игнор в плоскость общения со старухой пробивался надоедливый Саня.
– Совсем охренели, хирурги. Мало того что использовали меня как подопытного кролика, так хоть бы зашили, так и лежал в гробу с разрезанной грудью, прикрытый тряпкой, – пробубнил он.
– Паша прихватил тебя крест-накрест, не ври, – отрезал я. – Какой смысл возиться с трупами, живых нужно было шить.
– Эх, Саня! – задиристая Эпоха подливала масла в огонь. – Главное, Илюшу спасли!
– Ненавижу вашего Илюшу, – зудел осветитель, – что вы так трясетесь над ним? Уже сами все подохли, а он вон, живехонький. Зара, красавица, убивалась… Кстати, что с ней? – обратился он к Эпохе.
– Зара? Которая не дождалась донорского сердца? – Я оторопел. – Как она связана с моим братом?
– Зарка? – переспросила Эпоха. – Так она захоронена в своем селе, под Грозным. Отец увез ее из больницы личным самолетом. Помнишь, Старшуля, нахаркал еще тебе в лицо, когда она умерла.
– Лучше бы не помнить…
Я мысленно вернулся в день Зариной смерти. Багровый отец, мешая русские слова с чеченскими, вцепился в мой халат и плюнул в рожу. Слюна попала на подбородок – он был ниже меня ростом – и противно шмякнулась на грудь. «Я не Господь Бог, – пытался оправдаться я. – Сердца не нашлось. Ваша дочь была обречена». Он кричал, что озолотил меня, я говорил, что верну ему деньги. Он орал: «Верни дочь, урод!» Я что-то лепетал в ответ. Помню, когда только ее привезли, отец серьезно спросил:
– А среди живых есть человек с такими же показателями крови?
– Вы что, готовы его убить? – пошутил я.
– Готов, – он не улыбнулся.
У меня пробежали мурашки по шее. Отец был бородатым, коренастым мужиком со сбитыми костяшками на кулаках. На указательном пальце правой руки желтым пятном выделялась старая мозоль. «Стрелок, – подумал я, – наверняка в прошлом боевик».
Скрипучая болтовня Эпохи вернула меня в нашу надкладбищенскую реальность.
– Но Зарке разрешили покинуть свое захоронение, – продолжила бабка. – Она свободна, как и я. Гуляет где хочет.
– Кто разрешил? – спросил Саня.
– Кто-кто, Всевышний. По-нашему Иисус, по-ихнему Аллах. Ну, не собственной персоной, конечно. Через представителей.
– Так зови ее к нам, потрындим, – предложил я.
– На фиг мы ей сперлись? – хохотнула Эпоха. – Она с тех пор торчит возле Илюшиной картины, как ее, королевны в перьях.
– Царевны-Лебеди?
– Точно, возле нее. Торчит, а когда Илюша к этой Царевне подходит, она его целует. Така любовь, – заключила Эпоха.
– Да вы тут охреневшие все! – возмутился я. – Картина висит в моей квартире, где Ленка живет. И там дух Зары ошивается?
– Ну а чо, тебе жалко? – Эпоха крякнула. – Ленку твою она не тронет. У нее поинтереснее соперница есть.
Мы с Саней в едином порыве уплотнились в сторону старухи:
– Ктоооо?
– Ну эта, шалава малолетняя, наркоманка, тоже как-то вырвалась со своего кладбища, свободная она, – пояснила Эпоха.
– Тамарка? – Моя субстанция онемела в неожиданной догадке.
– Да, вроде так ее зовут. Тоже любит Шалушика. Он, вишь, как медом намазанный. Так что Ленка твоя им не помеха.
* * *
Намазанный медом… Я помню наш разговор с Леной перед его операцией.
– Если ты его не спасешь, я разведусь с тобой, – произнесла она без доли иронии.
Примерно то же самое сказала мне в слезах мама:
– Родик, ты вылечишь его, иначе я от тебя отрекусь…
Я не находил себе места. Илюха был мне крайне дорог, мы действительно сблизились с возрастом, но истерические порывы женщин выбивали меня из колеи. Будто моя ценность была только в том, что я оберегал его жизнь. Первые признаки Илюшиного недуга обнаружила именно Ленка. Ему было чуть за тридцать, он вернулся из Тольятти, где делал какую-то мозаику по частному заказу, и слег с температурой и одышкой. Думали, пневмония. Оказалось, сердце.
Ленка готова была его убить, ведь предвестником возвращения Илюши стала некая Фаина, из-за которой моей жене пришлось лечь под нож хирурга. Это случилось осенью, было часа два ночи, сыновья спали, я готовился к конференции, Ленка после душа накладывала на лицо косметические маски. Ей недавно вшили в щеки какие-то коллагеновые нити, я был против, риск развития осложнений для меня превышал ожидаемый результат. Я не замечал ее увядания, Ленка мне нравилась любой, но она уверяла, что кожа обвисает, а поскольку она была лицом бренда российского дизайнера Курчавского, то Курчавский, по ее словам, медленно, но верно «сползал» вниз. Коллаген уже начал рассасываться, отечность ушла, эффект некоего «омоложения» присутствовал, жена радовалась. Я сейчас не вспомню, но, кажется, не было даже звонка. Только отчаянный стук в дверь тяжелыми ботинками. Кто из соседей мог так негодовать в середине ночи, мы не представляли. Прорваться в наш элитный подъезд чужаку сквозь консьержа и охрану было невозможно. Я подумал, у кого-то прорвало трубу. Ленка в маске и пеньюаре, босиком отправилась открывать. Не прошло и двух минут, как я услышал жуткий визг. Бросился в коридор и тут же попал в месиво из трех баб, одна из которых была моей женой. Они валялись на полу и с ненавистью молотили друг друга. Я на мгновение стал частью своры, но быстро раскидал бомжового вида незнакомок.
– Сссука! – орала Ленка не своим голосом. – Только попробуй до него дотронуться!
Я офонарел, Ленка была рафинированной аристократкой, я с первой нашей встречи не слышал от нее мата. Она кинулась ко мне на грудь, бомжихи прижались к стене.
– Он мой, фалава, и никогда тебе не достанется! – сильно шепелявя на букве «ш», хрипела крепкая некрасивая девка с дредами, в джинсах-трубах и черных ботинках на толстой подошве.
Ее напарница, худая, прыщавая, скалилась желтыми зубами и топорно материлась, не выдвигая при этом никаких требований.
– Кто это? – Я еле удерживал рвущуюся в бой Ленку.
– Илюшины бляди, – кричала Ленка, – пришли отстаивать свои права.
– Ты, фмара гнойная, с любовником тут живешь, я все ему расскафу, поняла? – изрыгала из себя проклятья девица в черных ботинках.
Я бы заржал, ибо, совершенно понятно, стал свидетелем очередной битвы за Илюшу, но мне не нравилось, что в баталии на равных участвовала моя жена.
– Представьтесь, леди, – выдохнул я, – чем могу вам помочь?
– Илюфа – мой, – визжала крепышка, – а эта дрянь пусть остается с тобой и больфе на него не претендует. Я, кстати, Фаина.
– Фаина, вот вообще некстати. Это моя жена, она по-любому останется со мной. А Илья – мой родной брат. Как он поживает? Давно его не видел.
Спокойный мой тон охолонул девиц. Тощая сподвижница попятилась к двери, а некрасивая Фаина, лет на пятнадцать моложе Илюши, сплюнула кровь (Ленка-то успела ей врезать!) и уже без визга вступила в диалог:
– Он скоро приедет. Его миссия окончена. Я буду фдать его здесь.
– Рад, что у него есть миссия на этой земле, но ждать его здесь вы не будете, – сказал я, – в лучшем случае, вы будете ожидать его у себя дома, в худшем, если не уберетесь отсюда сию минуту и навсегда, в исправительной колонии за незаконное вторжение в чужое жилище и нанесение телесных повреждений хозяевам.
Крепышка осеклась.
– Так он не фенат? – уже трусливо спросила она.
– Понятия не имею, – ответил я, – а если и женат, то точно не на этой женщине, – я обнял за плечи Ленку, чья маска на лице засохла и, обагренная кровью, стала выглядеть крайне зловеще.
– Оставь его в покое, шмара, – взвизгнула Ленка, – у него таких, как ты – вагоны! Не про тебя ебарь!
Фаина с тощей подругой, вытирая размазанные лица, задом вышли за порог. Ленка бросилась вперед и в агонии захлопнула дверь перед носом девиц.
– Фу, Лена, совсем не комильфо, – покачал головой я. – Ты вела себя как грязная шлюха. Неужели так ревнуешь Илюшу?
– Иди к черту, – фыркнула Ленка, подходя к зеркалу, и тут же, увидев отражение, завизжала: – Они порвали мне щеку! Мои нити!!!!!
Звонок пластическому хирургу, и жену экстренно увезли на операцию. Я в очередной раз был потрясен. Ради меня она бы никогда не потеряла лицо. В прямом и переносном смысле.
Через пару недель явился и сам виновник потасовки. Ленка, уже залатанная, но еще в повязках, дулась на него пять минут, пока он разувался в коридоре. А потом бросилась кормить и восторгаться каждым его ленивым словом. Впрочем, на этот раз он был еще разговорчив. История про Фаину его развеселила. Смеялся Илюша необыкновенно. Сверкая новыми циркониевыми зубами, задирая голову, закатывая глаза, откидывая назад белые кудри. Даже ненавидя его, в этот момент я тоже начинал хохотать. Потом он утирал слезы и сморкался в салфетку, заботливо протянутую Ленкой. И снова утыкался в борщ, как ненасытный енот.
– В-вкусно, Ль-ен. Не то что у Ф-фаины.
– Ты жрал ее борщ? Вы с ней так далеко зашли? – негодовала Ленка.
– К-крайне далеко, не п-поверишь! – хрюкал от смеха Илюша, и жена кидалась на него с кулаками, не стесняясь ни сыновей, ни меня.
