Текст книги "Модистка королевы"

Автор книги: Катрин Гюннек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что именно тогда появились первые вестники нашего несчастья. Страна больше не любила нас.

Но рождение принцессы все же отметили со всей пышностью. Париж ликовал. Улицы наводнили толпы людей, повсюду раздавались приветственные возгласы.

Я снова стала видеться с Жанной дю Барри. Пережив период изгнания, она вернулась и выбрала меня в качестве своей модистки.

– Только ей одной удается выдумывать такие великолепные наряды, – говорила она обо мне.

Милая Жанна… Она любила приходить в «Великий Могол», посмотреть на красивые вещи. Жанна питала слабость к кружевам, которые заказывала чаще всего на улице дю Руль, у Грюэля.

В моем бутике мы удобно усаживались за чашкой горячего шоколада. Это был обряд приятный, но не слишком разумный, поскольку мы были не в силах ограничиться только горячим шоколадом. Разве можно обойтись без сдобных булочек? После сладкой трапезы становилось трудно вздохнуть, и наши платья буквально трещали по швам!

Однако Жанна оставалась красавицей до самого конца, как на ее последнем портрете[79]79
  Портрет кисти Виже Лебрен «Графиня дю Барри», 1789.


[Закрыть], где она растворяется в красках осени, в красновато-коричневом цвете с золотистым отливом, который ей так нравился. Я придумала для нее платье очень простое, без рукавов, с декольтированным корсажем из белого муслина, застегивавшееся на пятнадцать маленьких пуговок, сбегавших вдоль ее полных рук. Длинный белый шарф поддерживал волосы и спускался до самой талии.

Но в памяти я храню другой ее портрет. Для меня Жанна всегда останется молодой, как на самом лучшем портрете[80]80
  Портрет кисти Виже Лебрен «Мадам дю Барри», 1781.


[Закрыть], там, где она в соломенной шляпе…

Наши встречи я старалась сохранить в тайне. Королева ненавидела ее и могла обращаться с ней весьма оскорбительно. И Жанна тоже… На самом деле, я думаю, они были созданы для того, чтобы ладить друг с другом. Впрочем, не примирились ли они много лет спустя? Муслин, должно быть, было тогда двенадцать или тринадцать лет… Когда Мария-Антуанетта родила ее, ей не было и двадцати пяти. Годы шли, судьба была по-прежнему более или менее благосклонна к ней, но она приняла великое решение.

– Нам необходимо переделать наши наряды. Их стало невозможно носить. Они подходят разве что для пятнадцатилетней девчонки! – заявила она.

Что касается меня, то я считала, что, став матерью, она пошла по неверному пути. Я была уверена, что ей рано отказываться от модных штучек – ведь она еще так молода! Но я покорилась, постепенно избавив ее наряды от перьев, гирлянд цветов, отказавшись от розового цвета. Она говорила, что хотела бы больше простоты. Женщина уступила место матери, утверждало ее окружение. Так завершилась эпоха эксцентричности, и я вовсе не была этим раздосадована. Повторюсь, что я всегда по-настоящему ценила только простоту.

Уже тогда все изменилось вокруг нас. Вплоть до того, что изменились наши сады, наши дома. Парки стремились к простоте и дикости. Порядок и геометрия сдали свои позиции. Идеи великого Людовика XV вышли из моды. Наша мебель забыла про изгибы, стала придерживаться прямых линий и рисунка в полоску. Дух времени – как всегда – провозглашал естественность, и я провозглашала ее вместе с ним! Пора экстравагантности отошла в прошлое, пришла пора простоты, и именно Муслин, переименованная вскоре в Мадам Серьезность, явилась тому причиной.

Прочитав страницу, ее переворачивают, а я вырывала их с корнем. Я любила избавляться от старых туалетов и придумывать новые.

Из моего ателье стали выходить свежие и легкие наряды. Волны перкаля и белой тафты, газовые платочки, соломенные шляпки порхали по аллеям Трианона. По всеобщему мнению, женщины еще никогда не были так прелестны.

– Миленькие крестьянки в шелках скользят по Ватто, – говорила мадам де Ламбаль.

Для нее я придумала самую красивую шляпку: из тонкой соломки, покрытую белым газом, украшенную бледными розами, незабудками и жасмином. Мадам очень любила эту шляпку и, чтобы не забыть ее, мечтала ее нарисовать[81]81
  «Миниатюра мадам де Ламбаль» – полотно, написанное несколько лет спустя художником Риу.


[Закрыть].

Мне быстро удалось привить всеобщую любовь к белому цвету.

В моем ателье произошла настоящая реформа! Новые ткани были намного легче, с ними стало проще работать. Холст, линон, перкаль, ситец, белые либо в нежную полоску, вытеснили все остальные ткани, и мои девочки также нашли в этом выгоду для себя.

Материал Жои[82]82
  Холст Жои: для окрашивания тканей появился наравне с тканьем и вышивкой новый способ – тиснение (набивка).


[Закрыть] стоил очень дорого. Окрашенные ткани вызвали такое волнение! Мягкий ситец был более послушным в обработке, более приятным на ощупь. Теперь мы стали думать и о комфорте! Девочки называли новые ткани историческими полотнами, поскольку на них были изображены пастухи и пастушки, маркизы, буколические и экзотические пейзажи… Многие клиенты пришли от них в такой восторг, что заказали у меня ткань такого же цвета, как их платья, чтобы покрыть ею кресла в гостиной.

Но во всей этой перестройке самой значительной переменой было исчезновение «корзин». Это стало настоящим событием: французское платье умерло естественной смертью. Своей куполообразной формой оно столько долгих лет придавало женщинам походку колокола[83]83
  «Панье» (от фр. panier – корзина). Это сооружение из ивовых прутьев или китового уса значительно расширяло юбку. В сочетании с высокими каблуками широкая юбка заставляла женщин не плыть, а даже как бы подпрыгивать.


[Закрыть]! Отныне его стали надевать только на официальные приемы при дворе.

Да, все менялось…

Головные уборы королевы ограничились шляпками. Я оживляла их легкими ненавязчивыми украшениями. От алмазов я отказалась вовсе. Бриллианты доставали теперь из шкатулок разве что на самые большие приемы при дворе, поскольку того требовал этикет. Даже мушки[84]84
  Мушки были изобретены в XVII веке. Их создание приписывалось герцогине Ньюкастл, у которой была нечистая кожа. Желание нравиться побудило ее заклеивать болезненные места кусочками тафты. Первые мушки были большими и получили название «пластыри любви» – некоторые закрывали даже полщеки. Благодаря мушкам выработался и особый язык кокетства. Ведь они не только подстегивали воображение предполагаемого кавалера, но и сообщали разнообразную информацию о даме, ее настроении и намерениях.


[Закрыть] заснули в глубине коробок. Смертоносные, кокетливые, игривые, бесстыдные, величественные любительницы приключений, воровки, кавалеры, страстные… – уверена, я что-то забыла, – но дух времени поймали они все.

Наши встречи и беседы продолжались. Я всегда была в милости у королевы и очень этим дорожила. Я следовала за мадам Антуанеттой в Версаль, в Тюильри, в Сен-Кло – повсюду, куда переезжал двор, но предпочитала находиться в Версале. Я стремительно пересекала дворец, не останавливаясь в маленьких салонах, где дамы более высокого положения ожидали своей очереди. Дворец открывал передо мной самые потаенные двери, даже не заставляя томиться ожиданием.

Я любила смотреть на себя в зеркала Большой галереи, бывать в кабинете подвижных зеркал в Трианоне[85]85
  Эта комната содержала в себе механизм, благодаря которому зеркала можно было передвигать и закрывать ими окна.


[Закрыть]. Я была без ума от этой интимной комнатки, такой удивительной, с зеркалами, которые поднимались и опускались по желанию.

Даже когда я ушла, стены Версаля оставили меня в своей памяти, они до сих пор помнят меня. Думаете, я преувеличиваю? Тогда взгляните внимательнее на картины во дворце, особенно на портреты женщин и особенно на их наряды.

Глава 14

Испания, Португалия, Италия… их климат, их цвета, – я помню все. Каждый день, каждое новое воспоминание уводят меня все дальше в тайники моей памяти. Мимо меня галопом мчатся те дни, я слышу цокот копыт по мостовой и их мягкие удары по земле.

Дороги были плохими и опасными, почтовые станции отвратительными, грабители многочисленными, постели кишели паразитами, но ведь ко всему привыкаешь, и мне нравилось ездить, даже если я и рисковала попасть в неприятную переделку на каждом перевале, каждом повороте, в каждой деревне. Нередко я чувствовала себя совершенно разбитой, но мне никогда не надоедали эти пейзажи, города, люди, все эти встречи, наполнявшие мою кочевую жизнь новыми впечатлениями.

Когда я шла по берегу моря, у меня было восхитительное чувство, будто я бреду в картине Жозефа Верне или в одной из его панорамных композиций[86]86
  Панорамные бумаги (1790–1865) – большие композиции, которыми обклеивали стены комнат. Чисто французское изобретение конца XVIII века. Они представляют собой непрерывную картину без повторения сцен.


[Закрыть], которые так ценятся. Если бы не постоянная нехватка денег, я бы тоже подумала о том, не оклеить ли мне панорамой стены одной из моих комнат. Я бы выбрала сюжет о королевстве Де-Сесиль. Солнечные пейзажи такие красивые!

Я отдавала себе отчет в том, что я счастливее королевы, поскольку мне дано увидеть эти панорамы вживую.

Еще мне нравились Дания, Швеция, Голландия и, конечно, Россия. Я приехала и туда…

По службе я периодически отправлялась в путь с двумя или тремя моими девочками. «Нести дух Франции», – говорил Леонар. Я снабжала пышными туалетами все королевские дворы Европы, начиная с самых маленьких (например, итальянского) и кончая самыми значительными, которые я посещала один за другим по их просьбам, я бы даже сказала, по их настоянию. И мне это нравилось.

Транспортная контора доставляла мои наряды на заказ в другие страны. Сколько разных названий городов, улиц, переулков еще хранит моя память? Сиполина, улица Пизай в Лионе; Лавиль, улица Рона в Женеве. Марше, улица де Гренель Сен-Оноре и другие, имена которых ускользают от меня. Я принимала заказы, контора обеспечивала доставку. Это, однако, не освобождало меня полностью от моих поездок.

Когда я возвращалась из дальних странствий, королева требовала, чтобы я ей обо всем докладывала. С особенным нетерпением она ждала отчета о том, что говорят о ней. Ее считали красивой и отмечали ее безупречный вкус. Еще говорили, что она стройная. Этот комментарий я оставляла при себе.

Самые злые языки находились, конечно, в Версале, а самые большие уши – в Австрии. Двор Императрицы Марии-Терезы принимал несметное число гостей. У матери мадам Антуанетты были прекрасные осведомители, и от нее ничто не ускользало, ничто. Ни сплетни, ни памфлеты, ни даже высота перьев, придуманных мной, на голове ее дочери. Перья и чепцы она, впрочем, находила отвратительными.

Императрица испытывала смутную тревогу. Будто она предчувствовала, что ее дочери грозит опасность. Инстинкт? Или страх перед ужасным пророчеством Гасснер[87]87
  Гасснер был чудотворцем. Императрица спросила его о судьбе своей дочери, показав ему портрет Дофини. Гасснер побледнел и молчал. Королева заставила его ответить, и он озвучил ужасное пророчество: «Крестов достаточно для всех плеч…» – изрек он, начиная рассказывать об ужасном конце Марии-Антуанетты.


[Закрыть]? Она разговаривала во сне. Дело дошло до того, что она стала бормотать страшные вещи.

Слухи доносили, что ее дочь необыкновенная красавица, слухи докладывали и о ее фигуре, манере держать себя, ее одежде при дворе. Она помнила ее детский лепет, но не знала ее ни как женщину, ни как королеву, или знала очень плохо, лишь по дурным портретам, на которых можно было разобрать разве что перья. Ей хотелось иметь «хороший портрет» дочери, и эту задачу взяла на себя мадам Лебрен.

Каждый день я наблюдала, как кисть скользит по холсту, и слышала указания принять ту или иную позу. Наклон головы, осанка, горделивая мягкость взгляда, прозрачная кожа… королева была довольна. И действительно, на портрете вышла почти сама Мадам. Чудом эта картина демонстрирует и мой туалет. Лебрен была женщиной учтивой, но слишком упрямой. Нам пришлось изрядно побороться, прежде чем она соблаговолила изобразить мой наряд. Он был, по ее мнению, «слишком жеманный». Ей нравились складки, грациозное неглиже, волосы свободно распущенные и не напудренные.

Она окончила работу ровно в срок. В следующем ноябре мать мадам Антуанетты покинула эту землю. С того дня, я знаю, королева часто не смыкала глаз по ночам. От ее матери ей не осталось ничего или осталось совсем немного. Разве только письма, груды писем, которые она беспрестанно читала и перечитывала, даже знала наизусть некоторые отрывки. В Тюильри несколько лет спустя она зачитывала мне по памяти целые страницы.

В течение нескольких месяцев королева потеряла дорогого ей человека, но взамен приобрела другого. Она снова ждала ребенка – надежду всего двора.

Моя талия тоже увеличилась в обхвате. К сожалению, по совсем другим причинам. Самые заядлые мои враги говорили, что меня распирало от высокомерия. Должна признаться, моя талия действительно увеличилась весьма заметным образом. Али-Баба[88]88
  Саварен, разновидность ромовой бабы.


[Закрыть], сдобные булочки, драже, клубника в сахаре, вино Тонер – мысль о том, чтобы отказаться от этих прелестей, вызывала во мне больший ужас, нежели свист гадюки. Когда-то я голодала, так стоит ли мучить себя теперь, когда я богата? Ведь я была богатой и, конечно, немного располнела. Существует ли более жестокое наказание для модистки? Обиды я тщательно скрывала. Скрывать было необходимо все и всегда: вечные сплетни преследуют меня повсюду, даже в собственном доме. То, что у некоторых из моих работниц крепкие зубки… Аде это особенно раздражало, мне же до этого не было никакого дела. Главное, чтобы публично они относились ко мне уважительно и чтобы хорошо работали! Большего от моих стройняшек я и не требовала. Неужели эти мерзавки думали, что жировым складкам и морщинам подвержены только хозяйки?!

Наиболее язвительной из всех была Шарлотта Пико. Я не обращала на нее внимания, но она шла за мной по пятам и уводила большую часть моей клиентуры.

В «Великом Моголе» всем приходилось работать помногу, целыми днями, вечерами допоздна и иногда по воскресеньям. Работы всегда хватало, и в деньгах тоже не было недостатка. Меня уважали и, несомненно, боялись. Мои девочки в большинстве своем были не из робкого десятка, и бутик очень скоро превратился в вольеру с дикими животными. Некоторые покидали мой магазин, чтобы выйти замуж или начать собственный полет. Как и интриганка Шарлотта. Она вбила себе в голову, что должна стать еще одной мадемуазель Бертен. Она была смышленой, очень амбициозной и очень приветливой. Ну что ж, подумала я, попутного ветра. В конце концов, она всего лишь последовала примеру всех девушек, связанных с шитьем. Она задирала голову перед этой язвой виконтессой де Фарс.

– Эта маленькая Пико обладает и умом, и красотой, и знаниями, – твердила она по всему городу. – Ей бы уйти прямо сейчас от Бертен!

Что она и сделала. Только когда я узнала, что она клеветала на меня по всему городу, я думала, что умру от ярости, и от стыда. Она утверждала, что у меня на содержании седеющий мушкетер, уволенный из королевского дома, у которого есть привычка оставлять восемь или десять луидоров за один вечер в «Фараоне». Страсть, повлекшая за собой другую: колотить меня каждый раз, когда я отказывалась платить за его развлечения. Я не буду приводить здесь историю во всех подробностях, но поверьте, никакой истории не было бы, если бы не Пико. Однажды, столкнувшись с ней у апартаментов королевы, я заговорила первой, стремясь высказать все, что у меня накипело. Получился настоящий скандал, повлекший за собой длительный судебный процесс. Я взяла адвоката, Деснос, она взяла другого. Я не присутствовала на процессе, я умела постоять за себя, и королева уверила меня в своей поддержке. Этот процесс стал предостережением всем, кто намеревался объявить мне открытую войну.

С того времени распространились слухи о моей смерти.

Провидение решило сыграть со мной и Пико злую шутку. Великолепное наказание: бутик Шарлотты «Галантная корзина» и мой «Великий Могол» также стали жертвами пожара, уничтожившего Оперу. Казалось, будто в центре Парижа бушует вулкан, изрыгая яростное пламя. Я до сих пор слышу крики и стоны бедных людей, которые пытались спастись, помню нестерпимый жар, едкий запах и странный сноп огня высотой более трехсот футов, поднимавшегося поверх крыш. Я, Аде и Элизабет Вешар, прижавшись к окнам второго этажа, наблюдали за снопом, который переливался всеми цветами радуги. Этот эффект своим возникновением был обязан рисункам, написанным масляной краской, и позолоте лож. Должно быть, так выглядит конец света…

В Париже и Версале только и разговоров было, что о пожаре.

Слух о моем исчезновении докатился и до Марли, и на следующей нашей встрече королева была чрезвычайно взволнованна. Она успокоилась, увидев меня, а я была почти счастлива, видя, как сильно она переживала. Я знала, что она любит меня, но никогда не позволяла себе в этом признаться.

Вскоре после этого город потрясла очередная новость.

В последних числах октября наконец решился вопрос о наследовании короны. Говорили, что Муслин, должно быть, дочь герцога де Куани, а от кого второй ребенок, и вовсе непонятно: от Водроя, от Артуа…

Я вижу наследников в золоте, в бриллиантах. Я помню прическу Релевель королевы, прическу наследницы. Ушедшие в забвение чепцы а-ля Анри IV, а-ля Гертруд с вишнями, а-ля Фанфан, «тайные чувства», «сломанная цепочка», а-ля Колин Мэйлар…

Может быть, в то время появилась косынка, помогающая скрыть правду? Благодаря ей декольте королевы не казалось таким необъятным, каким было на самом деле. Муслин развевался, прикрывая женские прелести. Косынка лгала, но вводила в заблуждение даже самые опытные глаза.

А затем появилось платье-сорочка. Оно произвело такой скандал…

Я освободила ее от всех ненужных принадлежностей. Покончено с китовым усом, с железным каркасом, покончено с инструментами пыток, которые, как считалось, делали талию тоньше, приподнимали грудь и отводили назад плечи. Эти приспособления делали походку механической, а всю фигуру неестественно прямой. А я стремилась к естественности. Я придумала платье-рубаху, простую длинную тунику из шелка или белого муслина, конечно, без «корзины», с очень глубоким декольте и большими складками. Складчатые рукава оживлялись оборкой и лентами. Женщины сразу же приняли новые туалеты, первой была королева. Увы.

Несмотря на рождение наследника, ее популярность уменьшилась. Ее и раньше не сильно любили, а тогда мне показалось, что ее начинают ненавидеть, как и ее безумную расточительность, ее туалеты. Мои туалеты… Вплоть до этой новой рубахи, которую они ставили ей в упрек:

– …скроенная из фламандской ткани…

– …чтобы обогатить Австрию!

Мадам Лебрен завершила свой портрет «en gaulle»[89]89
  «Marie-Antoinette en gaulle» – портрет королевы кисти Элизабет Виже Лебрен, 1783.


[Закрыть], на котором королева была в соломенной шляпе с серо-голубыми лентами и в белом платье в виде рубахи. Она выставила картину в салоне Лувра, но тотчас же забрала обратно. Нужно было спрятать ее и побыстрее. Говорили, что королева позволила изобразить себя в рубахе, как горничная! Некоторые проныры даже подделывали заглавие под рамкой:

«Франция под стрелами Австрии, доведенная до того, что ей нужно скрываться от беды». Они верили, что делают оригинальное произведение! Злые языки никогда не щадили королевскую семью. Старики вспоминали, что Париж часто задыхался под такими обидными плакатами.

Я в этом ничего не понимала, королева тоже. В чем ее, в конце концов, обвиняли? Прежде требовали простоты костюмов, твердили, что ее роскошные туалеты «разорят страну». Когда же она перешла к более простым нарядам, стали говорить, что она пытается «унизить аристократию». И помогает ей в этой затее мадемуазель Бертен. Что бы она ни делала, что бы она ни говорила, ее всегда подвергали критике, и меня вместе с ней.

Отныне Кампан, не таясь, смотрела на меня косо. У меня был повод проявлять осторожность. Ох! Она не осмеливалась открыто высказаться против нас с королевой. Хитрая, коварная… ее молчание, полное осуждения, было выразительнее ее жеманной физиономии. Однажды я услышала, как она шепталась с Полиньяк:

– Блеск трона неотделим от интересов нации… Бертен же лишает его блеска… Эта любовь к простоте, эти новые туалеты… выходящие за грани разумного… это же катастрофа…

Но чертовка Полиньяк блестяще заткнула ей рот. За это я была готова заключить ее в объятия, честное слово! Она смерила Кампан с головы до ног презрительным взглядом и залилась звонким смехом. Перед тем как уйти, она тихо ей что-то сказала. Я никогда не узнала, что именно она ей сказала, но я видела, как Кампан стала краской как рак. Последующие несколько дней ее мучила страшная мигрень.

Однако я настаивала на изменении общепринятых представлений. Оглядываясь на то время, я говорю себе, что прекрасная gaulle и тот год должны были что-то перевернуть во мне.

Так почему же этого не произошло?

Глава 15

Весной 1782 года я впервые в своей жизни пересекла границу России. То был хороший год, хотя Версаль еще никогда не был таким пустынным. Многие придворные воевали еще по ту сторону Атлантики. Мадам с детьми оставалась в Трианоне.

Наши бутики стали проявлять склонность к экзотическим названиям: «У русской Дамы», «У Императрицы России», «Галантная Россия»… Все были охвачены русской лихорадкой. Даже сам Версаль готовился принять таинственных графа и графиню с Севера, которые были не кем иными, как эрцгерцогом Павлом[90]90
  Павел I (1754–1801) – российский император с 1796 г., сын Петра III и Екатерины II.


[Закрыть], сыном Екатерины Великой, и его женой, урожденной немкой, принцессой Вюртембергской[91]91
  Павел I в 1776 женился на принцессе Софии Доротее Вюртембергской, крещенной в православии под именем Марии Федоровны. В 1781–1782 гг. супруги совершили путешествие по ряду европейских стран.


[Закрыть]. Они приехали инкогнито и остановились у посла, принца Барантиански.

Я хорошо знала посла и его жену. Она была одной из моих клиенток. Они часто приезжали сюда, в Эпиней.

Готовился роскошный прием. Женщины во главе с королевой пришли в волнение и стали требовать великолепных туалетов. Одна только «северная графиня», по свидетельству ее большой подруги Генриетты д’Оберкирх, испытывала страх перед предстоящими празднествами. Ей сказали, что королева Франции ослепительна. Рядом с такой красавицей, таким солнцем, она будет выглядеть отвратительно, тускло! Она трепетала от ужаса, представляя, как появится при дворе со всеми этими французскими насмешниками, которые не прощают ни уродства, ни нелепости. Так как же ей одеться?

Она не считала себя красивой. Она была довольно тучной, но весьма миловидной. Она вечно пребывала в состоянии меланхолии – этим страдали многие принцессы. Наверняка у нее были веские причины для апатии. Ее свекровь слыла колдуньей, а муж был человеком с большими странностями, будто околдованным. Он клялся, что ночами ему являлся высокий худой мужчина, одетый в пальто испанского покроя. Мало того, что этот призрак являлся к нему, так он еще и беседовал с ним! Якобы это был его предок, Петр Великий…

Генриетта д’Оберкирх привела русскую принцессу в «Великий Могол». Она доверила мне изготовление туалета для своей подруги и внимательно за всем следила. Она находила непонятное удовольствие в том, чтобы часами обсуждать ткани, оттенки лент, высоту чепца, как будто разбиралась в этом. Ателье наполнилось дамастом[92]92
  Дамаст – шелковая узорчатая ткань.


[Закрыть], расшитыми тканями, парчой, кружевами. Придворные дамы, заинтригованные, приходили в бутик, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на туалеты моей принцессы. Все были до такой степени озабочены ее нарядом, что королева пришла в ярость.

Для великой герцогини Марии я сшила платье для торжественных случаев из парчи и жемчуга и предложила сделать под него огромную «корзину», по меньшей мере в шесть локтей. У меня была привычка расширять платья, чтобы талия казалась тоньше. Я придумала для нее и другие туалеты и множество причесок, подбирая покрой и цвета, которые были ей к лицу.

Ужины в тесном кругу, парадные обеды, костюмированные балы, спектакли, музыка… Версаль развлекал их, как мог.

Королева едва оправилась от рожистого воспаления. Кожа ее лица была красноватой, но сама болезнь уже отступила. Я передала ей первое платье, розовое с золотом.

– Розовое? – удивилась Оберкирх. – Я думала, с этим цветом уже покончено, ведь он – цвет молодости, – сказала она тихо.

Королеву причесали «под ребенка», волосы немного припудрили и украсили диадемой. На ее шее и запястьях сверкали жемчуга и алмазы. Она была очаровательна и рядом с импозантной великой герцогиней чувствовала себя еще более привлекательной. Эльзаска тоже на славу поработала над своим нарядом. Она положила начало свежей идее для шляпки.

– Вещичка полностью отвечает вкусу дня, но только не очень удобная, – сказала она.

Это творение наверняка принадлежало Болару. Шляпку украшали небольшие гладкие бутылки. Они были наполнены водой, в них стояли живые цветы. Мода больше не чуждалась ничего естественного, и Версаль пришел в восторг.

– Великолепно! Очаровательно!

– Несравненно!

Весна на голове в самом сердце снежной пустыни…

Букеты настоящих цветов в ее занятной прическе вскоре были заменены цветами Йозефа Венгеля. Этот торговец доставлял нам искусственные цветы превосходного качества.

Для бала, который должен был состояться в честь «северян», Мадам Антуанетта заказала у меня костюм Габриэли д’Эстре[93]93
  Габриэль д’Эстре – легендарная фаворитка Генриха IV.


[Закрыть]. Черная шляпка с белыми перьями, огромными перьями цапли, украшенная четырьмя алмазами и алмазной петлицей. Платье спереди было также все украшено алмазами, как и пояс, который стягивал талию. Платье было из белого и золотистого газа, усеянного блестками, с золотыми воланами, опять же усыпанными алмазами. Этот наряд держал меня в страхе вплоть до того момента, когда я передала его в руки королевы. Это было уже не просто платье, а коллекция в стиле Бемер и Бассанж. Я очень боялась, что у меня украдут все эти драгоценные украшения.

Женщины соревновались в элегантности. Полиньяк утверждала, что дамы даже забывали танцевать в Зеркальной галерее, поскольку были полностью поглощены сравнением своих туалетов. По их милому мнению, самые красивые шляпки появились в Трианоне в вечер спектакля «Царь и Азор». Например, шляпка Бертен на голове Марии Вюртембергской, на которой рядом с золотой розой балансировала крошечная птичка из драгоценных камней, сидящая на самом верху этой пирамиды. Прикрепленный к пружине маленький певун колебался и хлопал крыльями при малейшем движении головы.

– Какой очаровательный головной убор, как мне нравится эта пташка…

Королева тоже не замедлила сделать комплимент по поводу шляпки. Принцесса Мария была так добра, что сообщила мне об этом. Меня тронула ее простота, ее счастье оттого, что она снова могла радоваться.

Новый небольшой поход в ателье месье Греза и Гудона, крепостная охота при свете факелов, поездка в Севр, Марли или Шантилли, и наши гости из России покинули страну тысячи и одного праздника. Перед отъездом великая герцогиня прошлась по всем бутикам французской столицы, хорошенько обобрав их. Она повезла на родину более двух сотен сундуков с платьями и безделушками! И это все были работы лучших мастеров! Из всех ее заказов мне, конечно, достался самый значительный, самый прекрасный. Ателье работало день и ночь, чтобы выполнить его достойно.

Французская мода набирала силы, распространялась далеко за пределы Франции и благодаря этой женщине завоевала Россию. Принцессы Чербибины, Барантиански, баронесса де Бекендорф… все теперь стремились последовать примеру великой герцогини Марии. Баронесса Бекендорф обнаружила в себе слабость к голубому и золотистому атласу из «Великого Могола» и преклонялась теперь исключительно перед знаменитой маркой. Эту страсть к туалетам из Франции разделяли далеко не все. Екатерина Великая критиковала свою невестку и упрекала ее в расточительности.

– Твоими платьями можно обновить гардеробы тридцати шести русских принцесс! – воскликнула она и поклялась, что не станет все это оплачивать.

Обратно в «Великий Могол»! Сундуки с платьями вернулись во Францию, и старая вредная императрица тотчас же условилась с модистками Петербурга, что они под страхом репрессий откажутся от роскоши туалетов. Поэтому то, что русские дамы не могли достать у себя на родине, они доставали через Бертен. И мои туалеты рекой хлынули в строгую, суровую страну. Женщины требовали блесток, оборок, цветов, кружев, и чтобы все было выполнено на улице Сен-Оноре! Вот как знаменитая марка восторжествовала над Екатериной Великой!

С того времени мой путь часто пересекался с Россией.

Я одевала высшее общество этой страны и встречалась с самыми знаменитыми людьми. Мне приписывали невероятные приключения, одно безумнее другого. Зачем скрывать, я, не хвалясь, могу признаться, что пришлась по душе будущему царевичу.

В первую нашу встречу баронесса де Бекендорф отпрянула, увидев меня, а затем лицо ее озарилось широкой улыбкой. Позже я узнала, что она была поражена моим сходством с Екатериной Нелидовой[94]94
  Екатерина Нелидова была назначена фрейлиной жены сына и наследника Екатерины II – Павла Петровича. По своему характеру, тактичности, находчивости и способности приноравливаться к людям она быстро стала необходимым лицом во дворце в Гатчине, где Павел жил почти безвыездно. Только ей удавалось успокоить Павла во время вспышек гнева, и вскоре она сделалась его фавориткой и важной фигурой при дворе, когда он стал императором.


[Закрыть], возлюбленной великого герцога. Маленькая, игривая, острая на язык, я, по ее мнению, была копией этой Нелидовой. Возможно, на свой манер. Она была блондинкой, а я брюнеткой, она была худенькой, а я уже нет. Думаю, нас роднили лишь удивительная живость духа, проворные движения, слегка дерзкий взгляд, хорошо подвешенный язык. Поэтому мы и казались похожими друг на друга… На баронессу нашло временное затмение или она была на короткой ноге с водкой, но она добровольно поведала мне самые интимные истории. Петербург и Версаль начали шептаться о любовных делах Павла и Розы…

Неужели они вправду думали, что я задалась целью окрутить бедного недалекого Павла? Его голова была слаба, но он носил корону, и этого, по всеобщему мнению, было для меня достаточно. Тут они сильно ошибались. Чины и положение в обществе никогда не влияли на мои чувства. Они все плохо меня знали.

Великому графу приписывали любовные авантюры. Но неверно считать, будто он обладал неутолимым аппетитом Людовика XV. Если кто-то думал, что он неверен кроткой Марии, то это были всего лишь фантазии. Его внутренний мир населяли странные создания. Существовал не один Павел, а несколько. Все были разными и все были искренними. Один из них был очень влюблен в маленькую француженку, вот и все. Но в воздухе витала любовь, много любви… Это сплетники подметили точно. Они ошиблись только в человеке.

Сейчас я поведаю вам секрет, о котором известно немногим. О нем знают Аделаида, Мари-Анж и Колин, но они никому не расскажут.

Эта странная пустота, это смутное чувство ожидания, сопровождавшее меня столько лет, исчезло без следа в день, когда я этого совсем не ждала. Мне было тридцать пять лет, я продолжала посмеиваться над томными дурочками, вздыхающими о любви, а ведь именно с ней мне и предстояла встреча!

Иногда воспоминания будто растворяются в тумане и разрушают память о самых любимых. Я боюсь забыть его лицо. Тогда я спускаюсь на нижний этаж, и его портрет воскрешает в памяти дорогой образ. Такое чувство, будто он здесь, со мной в моем доме.

У него была особенная манера произносить мое имя, почти без акцента. Он превосходно говорил по-французски.

Он был русский, и он был женат. Между нами всегда были тысячи миль и другая женщина. Думаю, эти барьеры существовали лишь для того, чтобы разжигать нашу страсть.

Ему было чуть больше сорока, он был серьезный и кроткий, а мужская кротость никогда не оставляла меня равнодушной. В первый раз я увидела его в Зимнем дворце, в этом огромном лазурном дворце, с белыми колоннами, просторном и гармоничном. Красив был и мундир. Позвякивая шпорами, он направлялся в мою сторону.

Вторая наша встреча состоялась в саду у церкви Святого Николая. Эта небольшая церквушка скромной высоты знаменита своими пышными росписями. Волшебство белого, синего и золотого цвета.

Было воскресенье, звучала музыка, и она была так прекрасна, что хотелось плакать. Я вошла в церковь. Помню, как во мраке мерцали свечи, при входе бабушки подавали верующим чай. Там не было ни стульев, ни скамьи. Некоторые молились стоя, некоторые на коленях. Кто-то целовал пол с такой горячностью, что я была потрясена. Да, вне сомнения, я была потрясена…

Я чувствовала, будто все вокруг излучает любовь, светится любовью. У нас такие разные обычаи. Здесь священники более искренни. Верующие подавали им в руки маленькие записочки с именами близких, чтобы наверху о них помолились. У меня не было ни записки, ни опыта, так что я просто купила свечу и с молитвой обратилась к небу.

Таинственный случай или Господь не спешили, но все же они сделали так, что на моем пути возник Николай.