Текст книги "Спи, мой мальчик"

Автор книги: Каролин Валантини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Жюльет, если тебе что-то известно, поделись со мной.

Та подняла голову.

– В смысле?

– Умоляю, если тебе что-то известно и ты никому об этом не говорила…

Мадлен сама поразилась тому, как крикливо и напряженно прозвучал ее собственный голос.

Жюльет непонимающе взглянула на нее.

– Вообще-то, Мадлен…

– У меня голова разрывается от мыслей. Мне нужно разобраться. Он не казался тебе подавленным или печальным? Он о чем-нибудь рассказывал?

– Нет.

– Вспомни.

– Что вспоминать-то… Не знаю. Он ведь не всем со мной делился.

– Да в самом же деле, милая. Ты заметила бы. Ты не могла не заметить. Это просто невыносимо.

– Мама считает, ты только и делаешь, что терзаешь себя, с тех пор как…

Мадлен вздрогнула. Она считает, что я терзаю себя? Эта ее мать, она считает, что я терзаю себя? Но ведь сама-то она жива и здорова! Она дышит, она встает по утрам, она не лежит под землей. Она считает, что я терзаю себя! Мадлен взглянула на часы.

– Прости, я бы рада продолжить наш разговор, но мне нужно идти.

Девушка сконфуженно подняла свою сумку и перекинула ремень через голову. Наблюдая за этим девчоночьим движением, Мадлен вдруг почувствовала огромную усталость. Жюльет всего двадцать лет. Мадлен привлекла ее к себе и прошептала:

– Извини меня. Он был твоим другом.

Но Жюльет высвободилась из ее объятий и ушла, не оборачиваясь.

Вскоре Мадлен тоже покинула дом. Ей предстояла встреча с врачом, который должен был определить, так ли велико горе Мадлен в связи со смертью Алексиса, чтобы ей продлили больничный. Она уже воображала их разговор:

– Мне нужно медицинское заключение. Дело в моем сыне.

– Он болен?

– Нет, он умер.

– В таком случае вам надо обратиться к судмедэксперту, а не ко мне.

– О, у него я уже была.

– Ну и прекрасно. Чем еще я могу вам помочь?

– Ничем, вы правы, вы ничем не можете помочь. Просто подпишите эту паршивую бумажонку.

В самом деле, у судмедэксперта она уже была. Мадлен захлестнули воспоминания. Алексис покоился на носилках в морге. Она смотрела на своего сына, уснувшего в последний раз. Белая простыня укрывала его до пупка. Мадлен не понравилось, что он лежит перед незнакомыми людьми таким беззащитным, с голым торсом. Она подняла простыню до его подбородка. Просидела рядом с ним всю ту долгую ночь. Именно тогда она разглядела на его плече неприметную татуировку. Мадлен улыбнулась сквозь слезы. Выходит, у ее мудрого маленького мальчика был свой тайный мир, был свой символ, было желание покрасоваться. Она представила себе, как он пришел к татуировщику, устроился на кушетке, вытерпел уколы иглой. Выходит, эта наколка будет единственным, что он унесет с собой в могилу; этот символ останется на его коже до тех пор, пока плоть не истлеет. Мадлен погладила руку сына, обретая некоторое утешение в том, что напоследок узнала о нем что-то новое, на мгновение задумалась о том, насколько стерильны были инструменты мастера, и только потом вспомнила, что это уже не имеет никакого значения. Судмедэксперт подтвердил: это уже не имеет никакого значения.

Мадлен ощутила неимоверную усталость.

* * *

В эти же самые минуты под землей перед глазами Алексиса шла череда медленных воспоминаний, которые тянулись от одного до другого края его необъятного горизонта. Он пропускал через себя эти мыльные пузыри, легкие, недосягаемые, едва уловимые прикосновения живого, которые лениво ускользали от него. Это была его жизнь. Что они делали тут, наверху, так низко, в этом перевернутом мире, растрепываясь на рваные нити, на лоскутки памяти, расплетая историю его жизни? Алексис смотрел, как неспешно они движутся вдали: вот первое утро, вот детство, вот дни под розоватым небом зимы, вот медаль за лыжную гонку, висящая на подставке для виолончели, вот духи матери и смех Жюльет, вот младшая сестра, прикорнувшая подле него, а вот бабушкин шиньон, вот опять виолончель и взмахи его рук, вот запах хлорированной воды и пушистое полотенце на его мокрой коже, вот прогулка вдоль кромки синеватых вод озера в Швейцарии, вот дедушкины козы, аромат деревьев и первый глоток пива, вот одиночество Алексиса даже среди друзей, вот мозоли на его пальцах, вот угасшая гордость во взгляде отца. Он видел все это перед собой, но нити истирались, истончались дочерна, он видел все это, но из сердца земли, оттуда, где человек сдается, смежает веки и позволяет воспоминаниям течь, как расползающимся комьям тающего снега, обособившимся и недосягаемым.

* * *

Мадлен распахнула дверь своего кабинета и вошла. Все тотчас умолкли. Мадам Виньо потеряла сына (почему же «потеряла», подумала Мадлен, она не потеряла его, наоборот, она прекрасно знала, где он), сегодня ее первый рабочий день, так что лучше пока не выпендриваться на уроке. Она поставила сумку на стол и посмотрела на всех этих тринадцатилетних везунчиков, которые продолжали жить.

– Ну вот, – заговорила она. – Врач считает, что я уже не настолько печальна, чтобы оставаться дома, или же, напротив, что я слишком печальна, чтобы оставаться дома. Сказать по правде, оба варианта по-своему верны.

Следовало расставить все точки над «i»: она не собиралась вести себя как ни в чем не бывало. Кроме того, они находились на уроке этики. Хорошая тема, которая в нынешних обстоятельствах не требовала большой подготовки.

Мадлен взяла мел и написала на доске, поскрипывающей и подбадривающей одновременно: «Смерть в чем-то напоминает глупость. Мертвецу неведомо, что он мертв… Скорбят другие. Ровно то же самое можно сказать о глупце…»

– Вот, – произнесла Мадлен, оборачиваясь. – Забавное высказывание. Это из «Кота», ну, вы же знаете «Кота» Гелюка[3]3
  Речь идет о серии комиксов «Кот» (фр. Le Chat) бельгийского художника Филипа Гелюка.


[Закрыть]? Возьмите лист бумаги и поделитесь со мною тем, что вы думаете об этой фразе. Пишите то, что приходит в голову.

Ощущая на себе недоуменные взгляды учеников, она села за стол и обвела класс глазами.

– Ну же, это интересная цитата, разве нет? Вы считаете иначе?

Подростки, всегда болтливые и вертлявые, молчали и не шевелились. Впрочем, одна парочка в углу о чем-то шушукалась.

– Так-так, поведайте вашим товарищам о том, что у вас на уме! И не притворяйтесь тихонями: на вас это совсем не похоже.

Поднялась рука во втором ряду.

– Нора, слушаю тебя.

– Мадам, вы уверены, что хорошо себя чувствуете? Может быть, кого-нибудь позвать?

От этих слов Мадлен словно примерзла к стулу. Она положила руки на стол, чтобы не упасть. Закрыла глаза на несколько секунд. Дети по-прежнему ничего не говорили. Мадлен спокойно, о, совершенно спокойно собрала свои вещи, неторопливым и аккуратным движением стерла написанное с доски, не забыв перед этим хорошенько намочить губку под краном, чтобы вернуть грифелю его первоначальную чистоту. Должно быть, это одна из последних грифельных досок в школе. От этой мысли сердце Мадлен сжалось. Она надела пиджак, поблагодарила Нору и покинула класс.

Она выскользнула через черный ход огромного школьного здания и оказалась на бульваре, запруженном в этот полуденный час; солнце ослепляло, и она вдруг почувствовала себя единственным живым человеком в мире из папье-маше. Мадлен не хотела находиться на свету. Разве можно ей ощущать свет, в то время как Алексис больше не имеет права на солнце? Она подошла к своей машине, припаркованной перед главным двором. Повернула ключ зажигания, и двигатель успокаивающе зарокотал. Нажала на педаль акселератора и оставила за спиной школу, живых подростков, коридоры, пропитанные запахом карандашей и клея. Выехала на автостраду, ведущую к дому, и покатила знакомым путем, который проделывала почти ежедневно на протяжении без малого пятнадцати лет. Вскоре она разогналась до ста пятидесяти километров в час, поглощенная скоростью. Риск аварии опьянял, и Мадлен прибавила еще газу. Она делала то, за что раньше сама ненавидела других водителей: держась в третьем ряду, бампер в двух метрах от впереди идущей машины, она мчалась, то и дело мигая фарами, чтобы другие ехали побыстрее, чтобы все они пошевеливались, чтобы они посторонились и позволили ей распасться на атомы и преодолеть звуковой барьер, потеряться, разрушиться, очиститься, изменить мир.

Несясь таким аллюром, Мадлен вдруг поняла, что не может вернуться домой. Она не продержится в большом пустом доме еще один день. Утрата вот-вот хлынет на нее паводком. Мадлен решила, что заскочит домой на несколько минут, возьмет кое-какие вещи и уедет. Она испытывала физическую потребность узнать правду. Пройти по следам Алексиса. Побывать там, где он провел свои предсмертные дни, ощутить атмосферу, приблизиться, хоть чем-то заполнить эту ужасную пустоту внутри. Любые размышления были мучительны; Мадлен нуждалась в том, чтобы прикасаться, слышать, вдыхать.

Несколько дней назад она рассказала Пьеру о том, что хочет съездить в университетский городок. В ответ муж заметал, что у нее чересчур разыгралось воображение, что не нужно бы ей так много думать. Что Алексис покончил с собой, вот и все, и точка. Что, если Мадлен не смирится с очевидным, она продолжит увязать все глубже. Он говорил с женой очень мягко, держа ее за руку и обнимая за плечи. Однако Мадлен чувствовала напряжение, скрытое за его увещеваниями, серую зону, которая тревожила ее и которую она не могла обозначить словами. Тем же мягко-твердым голосом Пьер предложил ей «сходить к кому-нибудь». Она хмыкнула. Громко. Не рассмеялась и не улыбнулась, а именно хмыкнула. Сходить к кому-нибудь ради чего? Чтобы полечиться? Чтобы узнать, как исцелиться от смерти своего сына? Да, ответил тогда Пьер, да, именно так. Жизнь не кончилась. У тебя есть Ноэми. (И я.) Мадлен не представляла себе человека, который хотел бы вылечиться от… как же это назвать? Вдовой она не была, сиротой тоже. Она вспомнила, что где-то читала об этом. Для матери, у которой нет больше сына, не придумали отдельного слова.

Мадлен повернула ключ в замке, вошла в дом, кинула в сумку кое-какую одежду, плед, немного еды. Нацарапала записку, оставила ее на виду на кухонном столе. Рядом с запиской положила приглашение из садика Ноэми на сегодняшнее родительское собрание, посвященное оценке достижений детей по итогам года.

Оценка достижений по итогам года. В детском саду. Что за бред? Что там можно оценивать у пятилеток? Точность щипков, искусство тумаков? Ребенок должен развиваться по графику, а лучше – с опережением графика, чтобы не пропустить ни одного этапа, например этапа горшков, этапа шнурков, социальной интеграции, способности к абстракции, первого неповиновения, первого… Ради всего этого и вправду стоит торопиться, если уже в двадцать лет собираешься лечь в могилу.

* * *

По воздуху поплыл аромат знакомых духов, и перед могилой Алексиса внезапно появилась Жюльет. Теперь все происходило именно так, без малейшей подготовки: раз – и это уже случилось.

Алексис не слышал, как приблизилась Жюльет, не видел и не предчувствовал ее. Дело обстояло иначе: он предполагал ее. На уровне ума.

Что ее сюда привело? Зачем такой юной девушке таскаться на кладбище в одиночку? Пришла проведать своего мертвого друга. Он вообразил себя на ее месте, мысленно встал перед крестом, на котором выбито его имя. Осознание обрушилось на него, как донная волна, без всякого предупреждения, как прилив на Мон-Сен-Мишель, который поднимается галопом, и со своей нейтральной позиции Алексис вдруг почувствовал себя таким нелепым, словно его выставили перед всеми на потеху, как в детских снах, где он приходил в школу, забыв надеть брюки. Таким голым и таким глупым. Таким смущенным оттого, что гниет на глубине шести футов под землей. Таким пристыженным, что готов убежать, но сделать это трудно. Скованным. Испытывающим смертельную неловкость. Происходящее чем-то напомнило ему тот первый раз, когда они с Жюльет попытались заняться любовью, обоим тогда было по пятнадцать лет («чтобы потренироваться», как выразилась Жюльет). Они забрались под одеяло, неловко поласкали друг друга, не смея встречаться глазами, но Жюльет так боялась щекотки, что начала хихикать как дурочка, и это свело все на нет. Они встали, оделись, поцеловались, до завтра, куртку не забудь, и о чем я только думаю, ну, пока, да-да, пока. На другой день все было забыто.

То, что происходило сейчас, не могло быть забыто назавтра.

Он «увидел», как Жюльет подхватила сумку и дернула носом. Затем услышал, как она ругается – ну почему ты так поступил со мной, дурак несчастный?! – посылает ему звучный поцелуй – ей не суждено было узнать, что ее слова долетели до слуха Алексиса, – и покидает кладбище, шаркая подошвами кед.

* * *

Мадлен гнала машину два часа подряд, опустив все стекла. Шел дождь, проливной июньский дождь, и ее джинсы, ее руки и чехлы на сиденьях промокли. Она приближалась к городу, в котором располагался университетский городок Алексиса, где нормальные (то есть не мертвые) студенты усиленно готовились к заключительной сессии этого учебного года. Хорошо хоть, сыну не пришлось не спать ночами, сказала себе Мадлен, и по ее лицу пробежала полуулыбка, которая, впрочем, быстро застыла: Алексису было больше незачем не спать ночами, чтобы сдать экзамены на отлично.

Этот город вырос, будто гриб, в семидесятые годы прошлого века, после того как на территории, где еще недавно не было ничего, кроме полей, лесов и пересекающей их реки, появился новый университет. Градостроители и администрация выбрали для его постройки именно эту местность, окаймленную рекой на юге и старыми угольными терриконами на севере. Всего за несколько десятков лет он не только разросся, но и открыл отделения в соседних регионах. Ныне университет являл собой настоящий город со своими кафе, магазинами, школами, спортзалами, домами и учреждениями. Город ровных бетонных стен, город стеклянных фасадов, в которых отражалась река. Местное население было разнородным, в основном его составляли студенты, чья жизнь протекала в ритме академического календаря. Мадлен въехала, обогнула торговый центр и припарковала машину на большой стоянке, устроенной в недрах университетского городка рядом с вокзалом. Сунула парковочный талончик в карман и влилась в непрерывный людской поток, направляющийся к лестницам и эскалаторам подземных галерей. Подхваченная волной, Мадлен позволила ей нести себя по длинным переходам, освещенным неоновыми лампами и увешанным рекламными плакатами. Она остановилась перед мини-кофейней, где стояло несколько столиков, и уселась за один из них. Издалека слышался шум дорожного движения, грохот поездов, шипение турникетов и глухой стук закрывающихся дверей. Мадлен уронила голову на руки. Вот где ей хотелось быть. В полумраке, чуть ближе к магме, пламенеющей в центре Земли, среди потоков воздуха и незнакомцев, там, куда никогда не проникает солнечный свет.

Кто-то похлопал ее по плечу.

– Дамочка, если хотите тут сидеть, надо что-нибудь заказать.

Ах да. Даже в стране кротов приходится платить за свой квадратный сантиметр темноты.

– Кофе, пожалуйста.

– А к нему?..

– Только кофе.

– Два евро, будьте любезны. Если желаете, можно оплатить сразу же.

Нет. Мадлен не желала платить сразу же. Она хотела бы сидеть тут долго, оттягивая момент оплаты. Позволять минутам течь и не думать о том, что пора сделать знак рукой этой пышнотелой особе за прилавком. Воображать, будто кусок стола и стул принадлежат ей одной, пока несколько часов спустя она не вытащит из кармана мятый талончик. А вышло так: едва усевшись за столик, она уже чувствовала, что ее гонят. Гонят из-под земли, гонят из этих блужданий, гонят из жизни сына… Мадлен заплакала.

– У вас что, денег нет? – спросила буфетчица.

Как объяснить, что ей недостает вовсе не денег?

Мадлен подняла глаза и взглянула на собеседницу: проступающие на коже сосуды, потрескавшиеся руки, пухлые предплечья. Серовато-сиреневые полукружия под глазами очерчивали взгляд буфетчицы и делали ее резкие жесты более замедленными, усталыми и почти мягкими. Было заметно, что ей не хватает солнца и витамина D. Была заметна монотонность, которая въелась в ее плоть. Она сочилась тоской, как промокший цемент влагой или дешевые круассаны прогорклым маслом. Мадлен вдруг захотела зарыться лицом в ее просторную блузку. Она собралась с силами. Сколько же времени нужно, чтобы выполоскать из себя боль потери?..

– Ну так что, есть у вас эти два евро или нет?

Мадлен порылась в кармане, нашла банкноту в двадцать евро, протянула ее буфетчице и попросила оставить сдачу себе.

Сидя на своем дорого оплаченном металлическом стуле, она разглядывала полчища снующих туда-сюда пассажиров и прислушивалась к пронзительным гудкам отправляющихся поездов. Мадлен перевела глаза на свои руки, плашмя лежащие на столе. Усеянные синеватыми венками и коричневыми пятнышками. Как сильно она постарела всего за две недели. Пока Алексис был жив, она не замечала этих пятен на руках. Неужели они появились за столь короткий срок? Несомненно, раньше она не обращала на них внимания: жене врача и матери двоих детей, работающей полный рабочий день, просто некогда беспокоиться о собственном старении. Но вот вопрос, кого теперь правильно считать старшим? Кто кого обогнал? Алексис останется молодым навек или же, раз он умер раньше Мадлен, то, по странной логике вещей, он и родился раньше ее, обставил ее без всякой подготовки, сменил статус, неожиданно умерев прежде матери и в одночасье превратившись в мумифицированного старика? Он уже в детстве опережал многих ровесников. Порой Мадлен размышляла о том, что с ним будет дальше. У Алексиса был этот серьезный вид, какой бывает у мальчишек, которые будто бы взирают на все со своей башни из слоновой кости, и потому Мадлен старалась растормошить его, придумывала игры, гримасничала, шутила, чтобы разгладить морщины на его задумчивом лбу и увидеть веселые искорки в его чересчур внимательных глазах. Она убеждала себя, что с возрастом все наладится. Она верила в это. Он умел безудержно хохотать. У него имелись увлечения. Но в то же время он был ужасно одинок. И все же, все же – покончить с собой из-за этого?.. Мадлен ничего не понимала.

Она принялась смотреть на торопливо шагающих людей. Их поток был непрерывным. Куда они направляются? Знают ли они, что никуда не придут? Что все их усилия жить, все их печали и радости ведут к одному и тому же – к могиле? Как ей вернуться, спрашивала она себя, как снова делать то, что делала прежде, подтыкать одеяло Ноэми, ложиться рядом с Пьером, когда горизонт разрушен, когда дом опустел? Она вцепилась в спинку стула, ухватилась взглядом за облупившуюся картину на стене, чтобы справиться с головокружением. Она больше не хотела шевелиться. Она хотела бы погрузиться в подземелье мира и закопаться там. Однако что-то приводило ее в движение. Мадлен встала и направилась к выходу. В длинном коридоре кто-то пел. Жерло эскалаторов поглотило ее вместе с несколькими кубометрами безымянной толпы. Мадлен вынула мобильный. Погруженная в свои раздумья (а может, дело было только в том, что она спустилась слишком глубоко под землю), она не слышала недавнего звонка. Он был от Жюльет.

Дрожащий голос девушки набормотал на автоответчик какие-то несвязные фразы. Жюльет запиналась. Мадлен не все поняла. Жюльет рассказывала о некой ферме у реки, расположенной в лесу недалеко от университета. И о преподавателе, на курсе которого Алексис очень усердно занимался. Это было правдой. Алексис воспылал интересом к геополитике и социальной экономике; последние несколько месяцев своей жизни, приезжая домой, он говорил исключительно об этом. Сообщение Жюльет заканчивалось всхлипом и долгим молчанием. Мадлен сохранила аудиозапись и убрала телефон в карман. Она переслушает сообщение позже. Она прищурила глаза на полуденном солнце и двинулась в сторону общежития, в котором еще недавно жил Алексис.

* * *

– Алессис…

Тоска отпускает его сердце.

– Алессис, ты слышишь меня?

Уступает место родному и знакомому.

– Алессис, ты должен вернуться домой.

Ноэми. Его сестра. Его маленькая крошка-сестренка. Что она тут делает? Похоже, на этот раз с ней никого нет.

Она садится на корточки, кладет на камни три маргаритки.

– Ты должен возвратиться домой.

Не могу, булочка моя. Я стиснут здесь. А что ты тут делаешь совсем одна? Мама не с тобой?

– Нет…

И как же ты пришла?

– Вылезла через дыру в школьном заборе. А потом побежала.

Воспитательницы не видели, как ты уходишь?

– Не знаю. Мы с моей подругой Эльзой играли в прятки.

А папа? Он не ждет тебя возле калитки?

– Папа сердится, что ты умер.

Что-что? Это как так?

– Он говорит, что ты умер себя сам.

Ох… Ох, как бы ему хотелось разворошить землю, избавиться от этой проблемы, которую являет собой смерть и которая только ухудшается день ото Дня, присесть рядом с сестренкой, прижать ее к себе, сказать ей, что все это вздор, химера, глупые фантазии глупых родителей, не имеющие ничего общего с настоящей жизнью – жизнью принцесс, звезд и маргариток; что завтра он поведет ее на ярмарку есть пончики, а потом они будут руками красить стены в ее комнате и с босыми ногами спускаться с горы на тобоггане, который едет отчаянно быстро, и что, конечно же, он никогда не поступил бы так, не умер бы себя сам… Разумеется, булочка моя, о таких безумствах лучше никому не рассказывать, понимаешь? Разумеется, нет, не сам, но… впрочем… откуда такая уверенность?

Возвращайся-ка в садик, пока воспитательница не хватилась тебя. Давай-давай…

Ноэми послушно уходит, глядя себе под ноги; она не бежит и не торопится, она думает о своем старшем брате, стиснутом под землей, без папы, без мамы, без телевизора, без кровати, без еды. Девочка вздыхает: она все же рада, что это ему, а не ей приходится спать на улице, но она одергивает себя и убирает с лица эту простодушную улыбку, потому что… что он сказал бы, если бы узнал, какие мысли бродят в ее голове?

* * *

Мадлен стояла под окнами общежития, в котором находилась комната Алексиса. Ключ пока хранился у нее. Они с Пьером приезжали сюда после похорон забрать вещи, скопившиеся за пару лет. Еще надо было вернуть на общую кухню тарелки и столовые приборы, но у Мадлен не нашлось сил на то, чтобы рассортировать их, и она просто оставила посуду бывшим соседям сына. И вот сегодня она вернулась.

Она села на бордюрный пандус для инвалидных колясок, ведущий к входной двери. Университетский городок был современным, хорошо оснащенным, либеральным. Алексис любил его за свободомыслие и простоту нравов. Вдоль холма по ту сторону небольшой площади безмятежно текла река. Мадлен подставила затылок солнцу и ветру, заставила себя вдохнуть летний воздух. В этой попытке раствориться в мире не было ничего естественного. Одеревенелость, которая сковала Мадлен, мешала размышлять. Она принялась ждать.

Часам к четырем Мадлен почувствовала, что проголодалась. Но ей не хотелось покидать свой наблюдательный пост, и она продолжала вглядываться в бурлящую вокруг жизнь в надежде выискать в царящей здесь атмосфере какие-нибудь подсказки. Студенты сновали туда-сюда, поодиночке и компаниями, прижимая к себе ноутбуки и книги. Одни громко смеялись, другие спешили куда-то с озабоченными лицами. Сейчас, в конце учебного года, студенты переполнялись интеллектуальным возбуждением и устремляли все свои нейроны в сторону успеха, понимая в глубине души, что ни один экзамен не стоит таких усилий… Мадлен увидела, как к подъезду вальяжно приближается сосед Алексиса, иногда приезжавший к ним домой на выходные. Мартен? Венсан? Его имя вылетело у нее из головы – у нее, которая каждый год удерживала в памяти имена стольких ребят в школе. Это он устроил что-то вроде поминок по Алексису возле злополучной реки спустя несколько дней после похорон. Это он собрал дюжину людей на берегу, там, где река отдаляется от университетского городка и убегает к лесу. Это он произнес небольшую речь и пробренчал несколько аккордов на гитаре, заранее извинившись за свои скромные, по сравнению с покойным виолончелистом Алексисом, музыкальные способности. Мадлен вспомнила, что в тот день она почти не чувствовала, как ноги касаются земли.

Их взгляды встретились.

– Мадам Виньо, – приветствовал ее будущий философ, чей внешний вид полностью соответствовал образу студента этого направления: волосы, собранные на шее в хвостик, мотаются по воротнику кожаной куртки, на щеках темнеет трехдневная щетина. – Как поживаете?

– Неплохо, Лукас, спасибо (точно, Лукас – вот как его зовут). Ты не уделишь мне несколько минут?

Другой на его месте срочно придумал бы какую-нибудь увертку, лишь бы не разговаривать с матерью своего приятеля, покончившего жизнь самоубийством, но Лукас был не таким. Он не отгораживался от печальных событий, считал смерть частью жизни во всем ее многообразии и не собирался сходить с ума по поводу чьей-либо кончины.

– Уделю, разумеется, – отозвался Лукас с безмятежностью, пребывать в которой ему помогала не только собственная жизненная философия, но и индийская конопля. – Идемте, я знаю место, где мы можем поговорить.

Они зашагали по пешеходным улочкам вдоль учебных корпусов. За столиками на летних террасах кафе сидело много народу. Лукас привел Мадлен во дворик, окруженный платанами и наполненный ритмами музыки в стиле Боба Марли. Заказал два бокала пино-нуар, не спрашивая Мадлен, чего хотела бы она. Мадлен заметила, что студенты за соседними столиками поглядывают на нее и шушукаются. Сейчас гибель Алексиса была на устах у каждого. Если при жизни сын Мадлен обзавелся здесь лишь несколькими товарищами, то его смерть пробудила к нему интерес всех универсантов.

– Расскажи мне о моем сыне.

– Хм, знаете, в последние дни я что-то его не видел.

В ожидании реакции Мадлен Лукас уставился на нее, приподняв бровь. Молодой человек позволил себе явно неуместную шутку.

– Не умничай, Лукас.

– Ну-у, это я так, чтобы вы посмеялись, мадам Винъо, расслабьтесь.

Мадлен должна была бы вспылить, но ничего подобного не произошло. Она сделала глоток вина, откинулась на спинку стула. Улыбнулась Лукасу одним движением губ, скорее сухим и расчетливым, нежели спонтанным.

– И когда же ты видел его в последний раз?

– Дайте-ка подумать… С некоторых пор его появления в общей кухне стали, как бы это сказать, довольно спорадическими.

– В каком смысле спорадическими?

– Ну, как в каком… спорадическими, и все тут. То он есть, то его долго нет.

– Не понимаю.

– Да чего там понимать. Он безвылазно сидел в своей комнате, его почти перестали видеть. Поначалу я думал, что он встречается с девчонкой или там с парнем… Он был застенчивым, ваш Алекс, и практически ничего о себе не рассказывал. Время от времени он появлялся в коридоре по ночам, и тогда я говорил себе: ага, он все еще жив. В сущности, он имел право малость похулиганить. Рано или поздно каждому из нас вживят в руку чип, чтобы ежесекундно знать, где мы находимся. Так что надо пользоваться моментом.

– И он никогда не говорил тебе, что у него какие-то трудности?

– Не-а. Видок у него, правда, частенько был не ахти. Я считаю, он слишком надрывался. А еще иногда он ходил погулять вдоль воды, знаете. Туда.

– Ты имеешь в виду… к мосту?

– Ну да. Спускался к реке и шел вдоль берега, шел и шел, шел и шел: он утверждал, что это помогало ему проветрить мозги. Там и вправду успокаиваешься, река и все такое, прошвырнуться немного – это круто, плюс вокруг сплошная природа. Он стал ходить туда чаще и чаще. Иногда убегал на целую ночь. А ночевал на ферме Марлоу, ну, помните того препода, Алекс много на него пахал, ходил на его семинары по устойчивой экологии; он всем этим конкретно увлекался.

Действительно, профессора, чьи курсы необычайно интересовали Алексиса, звали Марлоу. Он присутствовал на тех странных поминках на берегу реки; Мадлен уже забыла, кто шепнул ей на ухо, что это одна из важных шишек на факультете. Тот день она помнила очень смутно. Кажется, Марлоу держался в сторонке и ушел раньше всех. Представительный, крепко сложенный человек. А эта ферма… Несомненно, именно о ней говорила Жюльет в своем голосовом сообщении. Место у реки, между университетом и мостом, куда Алексис, судя по всему, регулярно наведывался.

– Почему же ты нас не предупредил?

– Вы шутите? Алексу было двадцать лет. Так с какой стати я стал бы звонить вам и докладывать: ах, ваш маленький мальчик гуляет у речки, ах, он кайфует один у себя в комнатке?

Мадлен опустила глаза. Ее маленький мальчик.

– Вспомни что-нибудь. Какую-нибудь фразу, какую-нибудь подробность, которой он поделился с тобой. Вы ведь с ним хорошо ладили, разве нет? Он мертв, Лукас, это не будет ябедничеством.

Лукас подавил смешок.

– Что?

– Да словцо это ваше – ябедничество. Привет из школы.

Мадлен захотелось немедленно уйти. То, что она приняла за высокомерие, лишило ее дара речи и заставило почувствовать себя беззащитной. Она поразилась тому, как мог ее сын дружить с этим долговязым оболтусом. Безусловно, дело было в самоуверенности Лукаса, которая еще резче подчеркивала болезненную застенчивость Алексиса. Притяжение противоположностей, вот как это называется.

– Знаете, я вам так скажу. Алексис чересчур много думал. О человеке, о всеобщем будущем, о судьбе мира, о планетах, о системах… Он вечно сидел уткнувшись в книгу, по полдня проводил в библиотеке. Возвращался оттуда, бурля идеями, они буквально переливались через край его губ и мозга. Мы с ним часами разговаривали о том о сем, мне очень нравились его рассуждения, они меня очаровывали.

– Он был умен.

– Поверьте, я это заметил. Но он принимал свои рассуждения слишком уж всерьез. Слишком большими глазами смотрел на мир. Это-то и погубило его.

Мадлен наслушалась достаточно. Она поняла, что все это время подспудно искала виноватого и не хотела, чтобы ее убеждали в том, что свои вопросы ей следовало бы адресовать душе покойного сына. Умный мальчик не лишает себя жизни, каким бы застенчивым и одиноким он ни был. Она поднялась из-за стола и протянула Лукасу руку, он тоже встал и, приблизившись к Мадлен, привлек ее к себе. Сперва она отпрянула, но нежность этого крепкого молодого тела глубоко тронула ее. На мгновение она позволила себе размякнуть в его тепле, а затем высвободилась из объятий. Мадлен ушла, забыв предложить расплатиться по счету.

Она походила по улицам, согретым предвечерним светом. Побродила между кафе, учебными корпусами и парками, где Алексис провел свои последние дни. Затем нашарила в кармане ключ и отправилась обратно к общежитию, чтобы переночевать там, надеясь, что не встретит по пути ни Лукаса, ни кого-либо еще. Река маслянисто мерцала в полумраке по ту сторону площади.

* * *

Встряв в обычную вечернюю пробку, машина Пьера ехала с черепашьей скоростью. Сам Пьер, сделавшийся рассеянным от такой медленной езды, перебирал в голове события уходящего дня. Последнее время ему было сложно работать с телами пациентов. Тем не менее тело было его профессией. Рентгеновские снимки, мышцы, сухожилия, связки, кости, ребра, скелеты. Окончив работу, Пьер забрал Ноэми из дома своей матери. Сидя на заднем сиденье, дочка рассказывала ему о том, что было сегодня в садике; о своем походе на кладбище она благоразумно умолчала. Сигнал клаксона сзади напомнил о том, что поток машин возобновил свое неспешное движение. В момент, когда Пьер менял скорости, радиоприемник переключился на станцию «Мюзик 3»[4]4
  Видимо, речь идет о бельгийской радиостанции Musiq3, передающей в основном классическую музыку.


[Закрыть]. Ведущая объявила, что далее в эфире прозвучит Сюита № 1 для виолончели Баха. Первые ноты музыкального произведения разлились по салону автомобиля. Мелодия тотчас отозвалась в памяти и в сердце. Теплый золотистый голос виолончели. Звук, пробуждающий воспоминания, вибрация струн этого инструмента, тембр которого, как говорят, ближе всего к тембру человеческого голоса. Алексис играл на виолончели с таким изяществом. Ему нравилось ощущение тяжелого дерева в руках, нравился корпус инструмента, строгий и звучный. В те немногие разы, когда Пьер присутствовал на публичных выступлениях сына, он ощущал непередаваемое спокойствие. В те минуты Алексис излучал мощь и природную властность, которые неизменно удивляли его отца. Музыка без усилий проходила через него, мужественный и щемящий звук пронизывал аудиторию. Но эти моменты были столь редкими.