Текст книги "Сколько волка ни корми (СИ)"
Автор книги: Карина Володина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 10
Обряд
– Ой, уронила я свой гребешок! – причитает русалка. – В пучину тёмную, мутную уронила – ой, как же буду я волосы свои расчёсывать, как покажусь юношам стройным, румяным да красивым? Ой, всё глубже и глубже мой гребень уходит, скоро самого дна достигнет да там навеки и заляжет! Ой, что же делать мне, что же делать…
– Ой, и я гребешок свой уронила! – подхватывает вторая русалка. – Ещё глубже мой гребешок упал, ещё быстрее он ко дну приближается! Не успела я сегодня причесаться даже – уж скоро комками мои волосы собьются, колтунами неряшливыми по спине свисать будут! Ой, что же делать мне, что же…
Прищуривается первая русалка.
– Ничего ты не роняла!
– Да только что у тебя на глазах уронила, – отмахивается от неё вторая. – У тебя на глазах уронила, с моих глаз он пропал – а я-то и плавать не умею, а я-то и нырнуть за ним даже не могу, навсегда я уродиной нечёсаной останусь, если только не поможет мне кто-нибудь…
– Мне сначала помощь нужна, – говорит первая русалка угрожающе. – Я первая гребешок уронила!
– А у меня он дальше упал!
– Не может он у тебя дальше упасть, если в одну воду с моим он уронен!
– А он тяжелее, – находится вторая русалка. – Камнем на дно вмиг провалился, уж не знаю, где листок твой берёзовый болтается, которым ты в космах своих ковыряешься – мой-то гребешок ладный, мой-то гребешок…
– За моим гребешком он нырнёт!
– Нет, за моим!
– Нет, за моим!!!
Быстро причитания русалочьи в визги разъярённые переходят – забывают русалки о Вране, о гребешках своих, которые ни разу они при нём в руках не держали, друг другу в волосы вцепляются – и с верещанием отвратительным в болото по пояс проваливаются, пытаясь притопить соперницу.
Вран тяжело вздыхает.
– Помоги мне, милый! – булькает первая русалка, на мгновение показываясь из-под мутной воды – и тут же её вторая обратно туда погружает. – Тьфу! Дура! Своё придумай, а не чужое воруй! Дура, дура, дура! Утопит она меня, милый! Вместе с гребешком костьми в иле вязком осяду!
– Да мелковато тут что-то, – лениво Вран ей отвечает. – Как будто руками ты до ила можешь достать. Ты пошарь вокруг, милая. Сама ты свой гребешок найдёшь.
– Видишь? – торжествующе первая русалка сипит. – Со мной он говорит! Мне он помогает! Своего себе найди, а к моему не лезь! Ох, не вижу я ничего совсем, милый – водица здесь непроглядная, водица здесь…
– Ночь уже на лес опустилась! – перебивает её вторая русалка. – Я уж тоже ничего не вижу, милый – уж и башмаки свои в трясине потеряла, уж сама скоро в ней потеряюсь! Если не глубоко тут тебе, может, сам посмотришь? Помоги мне, а я тебе потом помогу!
– Тут права ты, – говорит Вран. – Ночь уже, а ночью бесполезно по болотам прыгать. Ты завтра утром вещи свои поищи, как светло станет.
– Дура! – возмущённо первая русалка повторяет, сверху на вторую наваливаясь и уже её под воду окуная. – Ты что ему городишь? Ты зачем ему напомнила, что темно уже? Забыл он про эту темноту, за мной готов был идти – мне он верит, а не тебе! Ты не слушай её, милый – ты меня…
– Сама дура!
– Отцепись от меня!
– Сама отцепись!
Смотрит Вран ещё немного на битву эту слишком равную, чтобы победил в ней кто-то, а потом отворачивается.
И так – каждый день. Вечер. Ночь. Утро. Сутки сутками сменяются, а больше ничего и не меняется.
Быстро люты на болота свои перебрались – одним днём управились. Дрогнул холм в последний раз перед глазами Врана – да в воздухе растворился, и только Чомор уже знает, когда он в следующий раз на том же месте появится. Может, через пару лет – а, может, никогда.
Не видел Вран, как с Солном прощались, как к предкам его провожали, не видел, как на месте новом обустраивались – дошёл он до места этого в конце толпы длинной, рядом со стариками, еле плетущимися, хотели было Врану в руки мешок какой-то сунуть – да передумали, хотя так нагружены большинство лютов этими мешками были, словно дома они в них свои по частям запихнули – впрочем, может, так оно и было, откуда Врану знать? Врану никто и ничего не объяснял. Бая впереди, рядом с Лесьярой и родственниками своими шла, не дали Бае и на стоянке к Врану подойти: как только новый холм уже в дальней части болота образовался, стройным рядом все люты через него прошли – и поминай как звали.
Точно таким же холм этот был, как и предыдущий. Точно так же сыростью и теплом здесь пахло, точно так же в первую ночь Врану на уши ночница присела. Точно так же сторожевых на его вершине расставили, точно так же в утро первое мимо Врана дюжина лютов взрослых прошла, даже не взглянув на него.
Только больше не было в холме этом Солна, с рассвета до заката Врана корой с загогулинами своей мучившего. Только больше не нужно было Врану с огарком свечным над берестой сидеть, чтобы новым утром за выученное перед Солном отчитываться.
И наступили для Врана дни безделья вынужденного.
Пропала вновь куда-то Бая, не пересекался Вран и с друзьями названными – даже на холм их не ставили, другие люты молодые на нём стояли, Врана даже беглым взглядом не удостаивающие. Спал Вран в основном. Днём теперь спал, чтобы встреч с ночницей избежать; попить да побриться к ручью ближайшему ходил, там же и ягоды с кустов ближайших срывал – а в деревню больше не совался, даже в ночь самую тёмную, беззвёздную, безлунную. Все ночи свои Вран прямо здесь, у холма коротал, в обществе нечисток болотных. И перетекала ночь в день, а день – в ночь. И думал Вран отстранённо, равнодушно: ну, похоже, вот и всё. Самую лучшую шутку свою Лесьяра придумала: просто вид делать, что не существует его. Самой к нему не выходить, Баю к нему не пускать, никого к нему не пускать. Жди, живи, сиди. И так до бесконечности, пока не надоест тебе.
Задавался Вран порой вопросом: а когда и впрямь надоест?
И что делать-то тогда?
Что делать-то ему сейчас?
Русалок уж совсем в болоте не видно – потопили они в нём друг друга в приступе негодования взаимного, лишь иногда волосы чьи-то грязные на поверхность прорвутся да рука бледно-зелёная взмахнёт. Смотрит на них Вран опять – а потом устало с места поднимается, колени разминая.
И понятия он не имеет, зачем встал, куда пойдёт – но так и не успевает он эти вопросы толком обдумать.
Зажимает ему вдруг кто-то сзади рот, холодит его загривок ледяной змеёй что-то, и замирает Вран от неожиданности зверьком, в цепкие лапы хищника попавшим, – а хищник внезапно волосы его срезать начинает.
И что это?
Хочет Вран вопрос этот нечистке загадочной задать, да не может – крепко нечистка губы его закрывает, явно никаких вопросов лишних не желая. Скользит лезвие острое по шее его, нижний край волос срезает, вверх ползёт – и видит Вран волосы свои тёмно-русые на земле болотной, ровными срезами они туда падают, одинаковой длины. До макушки нечистка добирается, до висков, отовсюду без жалости лишние пряди срезает – а затем говорит голосом Баи негромким:
– Под луной полной, на поляне тёмной старое уходит, новое приходит. Уши человеческие, слушайте, да душе волчьей передавайте: под луной полной, на поляне тёмной не человека, но волка судьба начинается; человечье отсекаю, волчье оставляю. Отведу туда, где человек глух и слеп, а волк всё слышит и видит; отведу туда, куда человек по подсказкам дойдёт, а волк сам дорогу найдёт. Познакомлю с теми, кто семьёй новой станет, кто сам к себе примет, кто сам добро даст, коли суждено так. Веру свою подарила, верой своей укрепила, верой своей опоясала – не нужна теперь вера моя, на другую веру уповаю, ей вести дальше поручаю. Как те скажут, так и будет; как те решат, так и я решу.
«Кто – „те“?» – хочет спросить Вран, но не даёт ему Бая: непреклонно её рука на его губах лежит.
И непреклонно другая рука пояс с Врана стягивает.
– За мной ты пойдёшь, – наконец Бая его к себе за плечи разворачивает. – И будешь делать то, что я тебе скажу. Мало времени у нас, не знаю я, хватит ли сил у меня ещё раз задуманное повторить. Ты меня не подведи, Вран из Сухолесья. Одна у нас только возможность есть – другими уж мать моя руководить будет, а ты сам знаешь, как она руководит тобой обычно.
Нет на Бае ничего – никакой одежды, только сумка крошечная через грудь перекинута, даже нож Бая в руках держит. Свисает пояс её Врану на плечо, пряжка с волком ровно на сердце ему ложится – и стучит сердце Врана так, как давно не стучало.
– Не знает Лесьяра? – тихо Вран спрашивает.
– Не знает, – кивает Бая. Убирает руки с его плеч – и пояс на талию себе набрасывает, и так странно это выглядит – одинокая полоса с волком железным на коже её смуглой да ремешок от сумки. – Не должна я этого, конечно, делать – с другой стороны, почему бы и нет? Я тебя сюда привела, я тебя на границу пустила – мне и дальше тебя вести. Тем более, что когда-нибудь всё племя за собой поведу – что мне один Вран из Сухолесья?
Молчит Вран – молчит и в глаза её глядит. Умные, смелые, самые лучшие на свете глаза – самые бесстрашные, самые справедливые. Не боится Бая шаг новый делать, не опасается Врана, в отличие от матери. Доверяет ему.
И Вран это доверие не предаст.
– Что ж, веди, красавица, – говорит он. – Отдамся я в руки веры другой. Если хоть немного она на твою похожа – сбудется мечта моя. Исполнишь её ты.
– Сам ты за свои мечты отвечаешь, – качает головой Бая. – Сам ты исполнить её сможешь – если действительно готов.
– Готов, – отвечает Вран.
Так готов, как никогда в жизни не был.
* * *
Взвывает ветер у капища, когда подходят к нему Бая с Враном. И так тучи на небе собрались – а ещё теснее они сгущаются, ещё больше над землёй нависают, и превращается воздух в вихрь мутный, непроницаемый – и снег вдруг падать начинает.
В изумлении Вран шаг замедляет, присматривается: да, не ошиблись его глаза. Ни горстки белой в округе не осталось, всё полностью растаяло, в почву впитавшись, – но кружатся в танце бешеном снежинки маленькие, резные, лица его достигая, хотя не ступил он даже на холм священный. Всё вокруг в одно мгновение заметает, даже дюжина волков деревянных, которых за много вёрст обычно видно, в пелене этой вьюжной скрывается – а к ним Врану с Баей и надо.
– Чудо, – Вран выдыхает.
– Чудо, – невозмутимо Бая подтверждает. – Чтобы не увидели нас.
– А не подумают ли, что снег весной – знак плох…
– Не об их мыслях тебе стоит беспокоиться, – отвечает Бая, в спину его подталкивая. – Что бы люди сейчас ни думали – не пойдут они сюда, а это главное для нас. Идём. Ночь уж к рассвету близится.
Пропускает их с Баей через себя буря волшебная, как и нет её – наоборот, будто помогает даже, в спины подталкивает, до вершины поскорее добраться подсобляет. Ни холода Вран не чувствует, ни колкости снега, лицо его с руками заметающего – а всё равно при взгляде на Баю, с прямой спиной босыми ногами по крошке снежной ступающей, хочется Врану хоть что-то на спину эту обнажённую накинуть. Хоть плащом её своим прикрыть, хоть что-то сделать – нет ему покоя от наготы её, не положено девушкам метелям таким лопатки свои открыто подставлять. Знает Вран, конечно, знает, что неведом лютам холод, помнит, что уж несколько раз Бая спокойно в морозы крепкие без одежды перед ним представала – но ничего с собой поделать не может.
– Возьми, – не выдерживает он, когда до первого волка деревянного они доходят. – Возьми, спокойнее мне так…
Не договаривает он: залезает Бая в сумку свою небольшую да ленту оттуда достаёт – иссиня-чёрную.
И на лапу волка её повязывает.
– На кого?.. – сам себя Вран перебивает.
– Что – «на кого»? – спрашивает Бая, через плечо к нему оборачиваясь.
– Порчу на кого наводишь?
– Порчу?..
Озадаченно Бая на Врана смотрит, затем на ленту.
И улыбается вдруг, и теплеют глаза её.
– Не рассказывал тебе Солн об этом?
– Не рассказывал, – признаёт Вран.
– Может, сам догадаешься?
– Сказала же, что мало времени у нас.
– Да, – задумчиво Бая подтверждает. – Мало. Поэтому и говорю – догадывайся. А я пока делом займусь.
Направляется Бая походкой своей лёгкой в середину круга волчьего, на ходу из сумки что-то доставая – а Вран ей на спину быстро плащ свой накидывает, удобным мигом пользуясь.
– И зачем? – поднимает Бая глаза от сумки, останавливаясь.
Идёт ей плащ этот – диво как идёт. Не знает Бая, что существует обычай один в деревне врановой, что точно так же плечи девушек женихи плащами своими накрывают, что действо это сокровенное, просто так с кем попало не совершаемое. И хорошо, наверное, что не знает.
– Чтобы думалось мне легче, красавица, – отвечает Вран, плечами пожимая. – Не будет же тебе плащ мой мешать?
– … не будет, – отвечает Бая после молчания недолгого.
И так много в себе это молчание, должно быть, скрывает – и так много Бая ему, должно быть, сказать бы хотела, если бы не сковывали губы её цепи материнские, с рождения на неё наложенные. Обещает себе Вран, что разберётся с этими цепями, скоро, очень скоро разберётся – как только с делом другим, не менее важным закончит.
Достаёт Бая из сумки несколько веток сухих, на землю их бросает; один взмах руками делает – и вырисовывается вокруг неё на земле, свежей снежной крошкой припорошенной, круг образцово ровный, огромный, до самых деревянных лап волчьих доходящий. Делает Бая второй взмах – и в тот же миг ветки огнём ярким вспыхивают, и столб пламени до самых деревянных голов волчьих поднимается. Ныряет Бая ещё раз в сумку – и сосуд оттуда вытаскивает какой-то пузатый, не то глиняный, не то каменный, с котелок небольшой размером. Снимает Бая с котелка этого крышку – и прямо в огонь его ставит, не обращая внимания на языки красные, руки её лижущие.
– Разденься, – коротко она Врану говорит.
– Ваши ленты это, – рассеянно Вран говорит. – Понял я. Только вот цвета…
Подходит к нему Бая опять, рубаху из штанов вытаскивает, вверх тянет.
– Чёрный – когда в лес вечный уходит кто-то, и темноты ночи для успокоения душ его, при жизни страдавших, ты просишь, – объясняет она, Врана от рубахи избавляя и за штаны принимаясь. – Зелёный – когда волчонок в племени новый появляется, и в лесу ты место ему найти предков просишь. Жёлтый – когда двойня рождается, по одной душе у них всего, им свет нужен, чтобы вровень по жизни идти и не затеряться. Голубой – когда глава новая в права свои вступает или один знахарь другого сменяет: в небо им нужно чаще смотреть да с вершины его на других глядеть зорко, от трудностей своих и желаний отстраняться, всех как на ладони видеть, всем помочь уметь. Красный…
– Красный? – за ней Вран повторяет, сам от сапог избавляясь.
– Когда встречаешь ты вдруг того, с кем кровь свою связать хочешь, и предков помочь тебе в этом просишь, – негромко Бая говорит, шаг назад делая. – Идём, Вран из Сухолесья. Позже о лентах подумать можешь – закончилось время праздное твоё. Всё я уже подготовила.
Помнит Вран, когда ленту красную на одном из волков в последний раз подметил. Кажется – почти вчера это было. Как раз после ночи той, когда с Баей в лесу они встретились. Ещё подумал Вран тогда: ха, вот же. Запрещают старейшины девкам на холм священный соваться, а девкам хоть бы что, лишь бы юношу сердцу милого к себе поближе нитями волчьими подтянуть.
Ступает Вран ногами босыми по снегу свежему, всё ещё холода не ощущая – не следует за ним Бая, напротив, к одному из волков отступает, за круг.
– Сядь, – говорит. – Над огнём наклонись. Не бойся – не тронет он тебя. И дыши.
Чувствует Вран жар от костра этого, по велению Баи разожжённого, чувствует искры, на скулы его летящие – но, действительно, не обжигают они его, щекочут только.
– Сжечь меня решила, красавица? – улыбается он, не торопясь указания её выполнять. – Какая ловкачка ты – Лесьяра бы никогда до такого не додумалась.
– Перед предками моими ты всё это говоришь, – Бая ему отвечает. – Уверен, что хочешь ты, чтобы о ловкачках каких-то они от тебя слушали? Или другое что-то сказать хочешь?
– А нужно?
– Помолчать тебе нужно, – советует Бая. – Садись, дыши, молчи. Когда поймёшь, что готов – сосуд из огня вынь, земли двенадцать раз губами коснись да имена предков в дереве назови – помнишь ты их, имена эти?
– Помню, – говорит Вран.
Хотя не особо-то хорошо он, по правде говоря, запомнил, кого именно тут люты в дереве вырезали – но коли уж предки баины и впрямь слушают всё это… Не очень вежливо будет перед ликами их признаваться, что трудности некоторые у Врана возникли с их именами.
– Хорошо, – говорит Бая. – Как закончишь с именами – через огонь прыгнешь.
– А потом?..
– А потом ты сам всё увидишь.
Смотрит Вран на Баю в последний раз.
Не сбросила она плащ его с плеч, по-прежнему в нём стоит, в поясе своём да с сумкой, между грудями тонким ремешком проходящей. Перебирают пальцы её ленту чёрную, на лапу волка повязанную – и если бы указала она пальцем на настоящее пламя, а не волшебное, так и туда Вран, не задумываясь, шагнул бы.
– Уж надеюсь, что увижу, красавица, – говорит он, Бае подмигивая.
А потом на колени смело опускается – и прямо в огонь бесстрашно голову суёт.
Не обманула его Бая – никогда она его не обманывает. Не начинает лицо Врана плавиться, не вспыхивают ресницы и волосы, не вытекают яблоки глазные прямо в сосуд этот каменный; духом травяным сосуд на него дышит, духом горячим, пахучим. Различает в первые мгновения Вран запахи знакомые – плакун-трава, пупавка, омела, – а затем все в один они сливаются да голову его ведут. Так, что руку ему приходится выбросить, чтобы в пламя или на землю не полететь.
Теряет Вран быстро тело своё, себя в нём теряет. Вроде бы и упирается он ладонью в землю – а вроде бы он сам и есть земля, и на него это что-то опирается. Вроде бы и делает вдох он, новую часть сбора этого чудо-травяного в себя втягивая – а вроде бы и ветер это просто дует, а не его дыхание обратно паром морозным наружу вырывается. Вроде бы и видит он волка огромного, деревянного за стеной пламени – а вроде бы и сам он есть это пламя, и без всяких стен он за волками наблюдает.
И они за ним наблюдают.
«Когда поймёшь, что готов». Что бы это значило? Уж не то ли, что волки не деревянными ему кажутся, а очень даже живыми? Уж не то ли, что видит Вран, как шевелятся их бока от дыхания, как моргают глаза их, в вечной открытости зоркой застывшие, как следят за Враном зрачки их, не в коричневой неге дерева тонущие, а в синем, зелёном, сером?
Окутывает Врана благоуханием терпким, по всему телу растекается, глубоко под кожу проникая, каждую мышцу лаская, изнутри поглаживая, и становится тело враново лёгким-лёгким – и совсем уж Вран его не чувствует. Словно сам он в дым душистый превращается, со всполохами огненными смешанный – а как может дым землю целовать?
Поднимается, кажется, Вран на ноги – или просто вверх струится, потому что нет ног у него. Отступает Вран, кажется, от огня – или просто назад движением бесплотным отлетает. Набирает Вран, кажется, воздух в лёгкие – или просто…
– Вран!.. – раздаётся голос Баи у него за спиной.
Голос Баи. Что-то не понравилось ей – что-то ещё она от него хотела, Вран это помнит. Имён каких-то хотела, поцелуев… Но уверен Вран, что не нужно ему сейчас всё это. Что без раскланиваний предки его примут. Свой им он, почти равный – а равным разве кланяются?
– Вран! – резче голос Баи повторяет.
Но Вран уже через костёр прыгает.
Летит?..
Подхватывает его всё и сразу – и вьюга снежная, и огонь красный, и дым душистый, – крутит, вертит, в вихре неожиданном сквозь себя проносит, окончательно от тела отделяя – и тут же обратно в него камнем тяжёлым швыряет, из пламени выбрасывая.
Затуманивается зрение Врана на миг. Проясняется – тоже через миг.
На том же холме Вран как будто стоит.
И в то же время не на том.
Нет ни костра за спиной потрескивающего, ни третьего крика Баи, на середине оборванного, ни самой Баи, на которую Вран всё-таки через плечо оглядывается.
И волков деревянных нет.
Зато есть двенадцать существ высоких, на их местах вокруг Врана стоящих.
Думал Вран, что волчиц увидит, подобных той, в которую Бая обращалась. Предполагал Вран, что в облике людей к нему предки баины могут явиться – но чем-то средним на него дюжина эта глядит, и не волчьим, и не человеческим. Половинчатым.
Глаза человеческие – а остальное всё морды волчьи: и уши треугольные, и пасти клыкастые, и головы лохматые. Руки с ногами по-человечески начинаются, да по-волчьи лапами когтистыми заканчиваются; и ростом, ростом они выше Радея даже, выше волков самых больших, на задние лапы встающих – вот как раз с деревянных образов своих и высотой.
Замирает Вран. Не двигаются и полулюди эти, полуволки. Поднимает Вран голову рассеянно – и ни звёзд на небе не видит, ни луны, ни облаков. Смотрит Вран в сторону деревни – и там тоже ничего не видит, хотя стихает буря, как и не было её. Ничего как будто в округе нет. Неизвестно где этот холм стоит – неизвестно где Вран оказался.
И почему-то заговаривать с ним никто не спешит.
– Доброй ночи, хозяев… – начинает он неуверенно.
И умолкает тут же: не слишком дружелюбный звук лют ближайший издаёт.
Не то рычание, не то клокотание.
Мгновенно звук этот остальными подхватывается, окружает Врана со всех сторон, в кольцо его берёт – и не приветствие в нём чувствуется, а угроза.
Похоже, слишком самонадеянно Вран к ним на крыльях души своей вдохновлённой полетел.
«ЧУЖАК…» – вдруг Врану в клокотании этом чудится.
О нет. Нет, нет, нет. Вран с трудом сдерживается, чтобы не попятиться – да и куда ему пятиться, прямо в лапы лютицы разозлённой? А лютиц здесь больше всех – странно их груди выглядят, шерстью заросшие, мужчин Вран только тройку от силы на первый взгляд насчитывает. Лютицы – главы рода, люты – знахари, лихорадочно вспоминает Вран. Главы рода, знахари, главы рода, знахари… Одну главу рода Вран знает действующую – и одного знахаря. Знахарь как-то подобрее будет. Глупая эта мысль, но отчаянно Вран хоть за что-то цепляется – и находит своими глазами глаза одного из мужчин.
– Привела меня к вам Бая из Белых болот, Бая от Лесьяры, – быстро говорит Вран. – Не по своей воле здесь стою – благодаря ей пред вами предстаю. Верит в меня Бая от Лесьяры, Бая из Белых б…
– Где, – рокочущим голосом его лют прерывает.
– Бая?.. – моргает Вран.
– Где, – требовательно лют повторяет, шаг к Врану делая.
Худой лют, поджарый – понимает Вран, что совсем уж чушь ему в голову лезет, но думает внезапно: а не тот ли это волк, которого Вран в своё время в любимцы себе выбрал?
Эта мысль почему-то Врану уверенности придаёт.
– Что-то принести я должен был, хозяин? – спрашивает он. – Дар приветственный? Не говорила мне Бая, что…
Запинается снова Вран: чем-то совершенно уже неразборчивым лют рокочет, опять к Врану шагая. Неразборчивым, но очень недовольным – не совсем разъярённым, но диво раздражённым.
Вспоминает Вран, что Солн ему как-то о предках своих сказал: мол, не поверила Лесьяра сну баиному чудесному, потому как больно уж ладно в нём волчица с Баей общалась. Обычно и не понять, чего там предки от тебя хотят.
– … с собой мне взять что-то нужно было, – бормочет Вран под нос обречённо.
Может, просто очередное испытание это? Может, мужество его люты проверяют, в себе уверенность, упрямство? Что, что, что они хотят, что нужно полуволку этому, к Врану приближающемуся? Не двигаются остальные, брезгливость какую-то Вран в глазах их читает – и коркой льда эта брезгливость покрыта, совсем как у Лесьяры, когда она на Врана смотрит.
– ИМЯ, – наконец лют в лицо Врану выдыхает пощечиной морозной.
В лицо… А ведь был он вдвое Врана выше – ан нет, образом каким-то неведомым, чудесным вмиг с Врана ростом стал, словно с каждым шагом в размерах уменьшался.
– … Вран, – быстро Вран отвечает. – Вран из Сухол…
Выпускает лют вновь пар ему холодный, жгучий, недовольный в лицо.
Не то, понимает Вран.
Не то имя.
Только не это.
– МОЁ ИМЯ, – гремит лют, и загораются огнём новым глаза его – ярким-ярким, янтарно-красным, ничего хорошего Врану не сулящим.
Потому что откуда Врану его имя знать?
Одно только имя у Врана в голове сидит.
– Сухой, – сипло Вран отвечает. – Сухой из Закатных… Закатного… отрога… лугов…
Кажется Врану, что смех он слышит – отовсюду и сразу. Но не благодушные это смешки, как у стариков из племени баиного, когда в именах чьих-то Вран ошибался; ветром холодным смех этот по кругу прокатывается, ветром, Врана до костей пронизывающим: не то.
– Ну вы хоть подскажите, откуда родом племя ваше, хозяин, – растягивает Вран губы в улыбке неискренней. – Хоть малейшую зацепку мне дайте, а я в два счёта…
«НЕ ЗНАЕТ, – к неутешительному выводу рокот со всех сторон приходит. – НИКОГО НЕ ЗНАЕТ».
– Знаю, – поспешно Вран возражает. – Много кого…
Тянется лют вперёд – и за челюсть Врана хватает. Совсем как Лесьяра делать любит.
Только хватка в несколько раз сильнее, чем у Лесьяры. И когти почти глаза врановы задевают.
– … знаю, – упрямо Вран сипеть продолжает. – Пламена из перевала Красного… Горица из пещер… пещер… пещер Костяных?..
Не откликается никто на имена эти – хотя точно Вран знает, что кому-то да принадлежат они. Кому-то… Может, и не из самых первых… Может, и не из тех, кто сейчас здесь стоит… Но неужели так тщательно он всё выучить должен был? Если бы он только знал…
– Глупый, – вдруг совершенно человеческим голосом лют вздыхает, скулы его отпуская – и как будто даже сочувствие Врану в этом вздохе слышится. – Глупый юный однодушник…
– Одна душа у меня, но…
– Две души, – головой внезапно лют качает.
«ДВЕ ДУШИ», – согласно шёпот отовсюду раздаётся.
Моргает Вран.
– У меня?..
И снова смех колючий отовсюду, и снова ничего хорошего в этом смехе нет. Только сочувствие всё яснее в человеческих глазах стоящего рядом полуволка проступает.
– У нас, – лют поясняет. – Две души. А у тебя – одна. Зачем пришёл?.. Нет волка. Нет волка внутри. Человеком тебя люди вырастили, им ты и останешься. Приводили волчонка с двумя душами… Веш… Веш нашим родился, но у чужих, а ты – у своих, к своим и возвращайся. Уходи. Уходи…
Чувствует Вран, как теплее становится воздух за спиной – видит Вран, что сиянием огненным снег у его ног покрывается. Огонь снова разгорелся. Тот самый, через который он прошёл, чтобы сюда попасть.
– Нет, нет, – говорит Вран торопливо. – Знаю я Веша, знаю, что с двумя душами он родился – но если два волчонка в один и тот же час из утробы выходят, по одной…
– Не твоё это дело, – всё тем же удивительно внятным голосом лют его прерывает. – Сами мы о тех заботимся, кто с нашей кровью рождается, сами их по жизни ведём – а тебя никто к нам не звал.
– Бая звала, – сквозь зубы Вран отвечает.
Хмыкает лют. Замечает вдруг Вран, что полностью его лицо в человеческое превратилось; нет и шерсти больше на теле, голая грудь его, и тоже что-то в ней жаром теплится, из-под рёбер с обеих сторон просвечивает, и вранову грудь тоже освещая. Две точки круглые, два пятна из-под кожи горят – слева и справа.
А за спиной у Врана продолжает огонь гореть. Всё ярче и ярче. Всё жарче и жарче.
– Маленькая, – вновь головой лют качает. – Глупенькая. На лицо засмотрелась, а в душу не заглянула. Плохая душа. Одна-единственная.
– Одна, человеческая, – голос женский справа от Врана подтверждает.
– Имён ты не знаешь, – продолжает лют, ещё один шаг к Врану делая – явно к огню сместить хочет.
Вран не двигается.
– Не знает, – говорит второй голос слева – тоже женский. – Не уважает. Думает: зачем? Думает: я и так хорош…
– Просто так не помогаешь… – Новый шаг – и новый женский голос сзади:
– Не помогает. Не помогает… К русалке ради наживы направился, шкуры ради наживы вернул, к ведьме ради наживы пошёл – ходит и думает, ходит и думает: ну примите, примите, примите меня…
– Глупцов испуганных жизни лишить хочешь… – Почти вплотную лют к Врану встаёт – почти нос его носа вранового касается, почти дыхание его инеем ресницы врановы покрывает. – Глупец этот одну жизнь отнял, а ты у него взамен хотел отнять… Чем от него отличаешься?.. Ничем…
– Ничем, ничем… – уже со всех сторон поддакивают.
– Смирения не знаешь, – проникновенно лют говорит, руку Врану на грудь кладя – и чувствует Вран, как и в его груди вспыхивает что-то. Только с одной стороны. – Наказывают: не говори – ты говоришь… Наказывают: в лесу выживай – ты из деревни еду носишь… Наказывают: учись – ты о волчице высокородной думаешь, да буквы костеришь…
– Судьба меня с волчицей высокородной свела – как о ней не думать? – огрызается Вран бессильно. Скашивает глаза на грудь свою: да, горит, горит и в ней пятно, но одно, одно, одно. – Судьба меня и сюда…
– Слова тебя по жизни ведут, а не судьба, – мягко лют возражает. – Словами чужими ты волком наречён, словами своими ты в этом всех убеждаешь. Судьба твоя – человеком в деревне своей жить, а не волчиц песнями своими льстивыми смущать. Пощади Баю, коли так дорога она тебе, как ты себе это внушил: много бед ты ей принесёшь, много притоков чёрных на дерево прольётся, много притоков чёрных – да главное русло жёлтое, всю душу её затопит, да так она в нём и утонет.
Ничего уже Вран не понимает.
– Двойню Бая от меня понесёт? – растерянно говорит он – и столько в нём смятения, что не страшит его уже ни лют этот, ни другие, ни столб огненный за спиной у него. – Двойня эта… что-то плохое сделает? Или просто – близнецы какие? Что вы в виду имеете?
– То, что только волк понять может, – спокойно лют отвечает. – Не дано тебе это – и нет в этом ничего плохого, каждый свой путь пройти должен. Вон. Вон путь твой.
Смотрит лют вдаль – смотрит туда же и Вран.
И видит, за одной из лютиц видит, тоже уж совсем человеком ставшей, огни деревни родной. Видит, как исчезает в колебании пламенном тропинка вниз по склону, в свежем снегу протоптанная, – да только не в лес она ведёт, откуда они с Баей пришли, а в деревню. К сторожке нелепой над частоколом. К воротам призывающе распахнутым – никогда община на ночь ворота открытыми не оставляет, а вон какой морок услужливый лют напустил.
– Не могу я, – хрипло Вран говорит. – Не оттуда я… хозяин… пожалуйста… Судьба моя…
– … в деревне твоей придумана, там она и останется, – продолжает за него лют. – Не бойся. Не бойся, Вран из Сухолесья. Отпусти волка, отпусти его, сам ты его себе вообразил – не живёт в тебе душа волчья. И тебе с волками не жить. У каждого своё место есть – и не рядом с Баей твоё.
– Не рядом… – рассеянно Вран повторяет, медленно на люта взгляд переводя.
Не злость уже у люта в глазах, не раздражение – понимание в них теплится, совсем как души его две, Врану для наглядности показываемые: смотри, смотри – вот как должно быть, если бы и впрямь из наших ты был. Не один, а два цветка огненных в твоей груди распуститься должны, а ты всё с сорняком своим чахлым носишься да строишь из себя кого-то. Волка какого-то в себе «воображаешь». На волчицу какую-то надеешься. Да не на «какую-то» – на дочь лесьярину, дочь той, кто сама однажды, может, здесь стоять будет – а, возможно, и сама Бая одно из этих мест займёт.
