Текст книги "Сколько волка ни корми (СИ)"

Автор книги: Карина Володина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Крики. Крики, крики, крики…

– НЕ ОТДАМ! – в вопле истошном, звоном у Врана в ушах отдающемся, Деян заходится. – НЕ БУДЕТ, НЕ БУДЕТ, НЕ БУДЕТ СВАДЬБЫ!

Стрела. Стрела. Стрела. Ещё стрела. И ещё. Раз за разом тетиву Деян натягивает, раз за разом стрелы воздух рассекают, в цель попадая.

Цель недвижимо уж на земле лежит, дюжину стрел в неё Деян выпустил – и вторая дюжина к концу подходит.

Видел Вран цвет шерсти уже похожий. Много раз в деревне видел, на отце видел, помнит и как в последний раз видел: зарывалась тогда Лесьяра пальцами в шерсть эту, ускользало тогда от Врана сознание, и только это он успел мареве морозном выхватить, прежде чем окончательно перед глазами всё померкло.

Почему же сейчас не меркнет? Почему же не оказывается всё это сном дурным, бессвязным, одним из тех, что настойчиво ночница на него насылает?

Лежит тёмный волк на снегу последнем, кровью пропитанном, и торчат стрелы из него то тут, то там – одна в глаз попала, вторая морду насквозь прошила, третья посередине лба застыла. Но больше всего их, конечно, в тулове. Тулово – цель большая, удобная, всегда при охоте в неё ты сначала метишь, а потом уже с остальным разбираешься.

Бежал Вран за Баей, бежал, бежал – и догнал её наконец, и где-то рядом совсем Бая стоит, и, кажется, даже за руку её Врану удалось поймать – но ускользает от Врана прикосновение это, ускользает Бая, образ её, присутствие её, хотя никуда она не уходит, туда же, куда и он из-за деревьев смотрит.

На той самой прогалине всё это, где недавно корова лежала. То же место. То же место проклятое.

Разжимает Вран пальцы, руку Баи отпускает – и вперёд шагает, из-за ели выходя. Снова лапа еловая его по лицу задевает, отдаётся это чувством каким-то в нём, воспоминанием – но быстро все эти чувства с воспоминаниями исчезают. Не вспоминает Вран, а видит. Не чувствует он, а хочет.

– Не будет… свадьбы… – обессиленно Деян повторяет, лук опуская.

И Врана замечает.

Обезумевшие глаза у Деяна, на себя он не похож – и куда его добродушие обычное делось, куда ленца тёплая пропала? Искажено лицо его, перекошен рот, страхом изуродованный, криком перетянутый.

Вран ещё один шаг к нему делает.

– Вран?.. – ошеломлённо Деян бормочет. Наоборот – отступает от Врана, и ещё больший страх в его глазах появляется. – Нет, нет, нет… Лес тебя забрал, в лесу ты и… нет, нет, нет…

Да, как неловко – в лесу Вран и остаётся, только вот и Деян тоже здесь.

– Деян, – мягко Вран говорит, через Солна, на земле распростёртого, переступая. – Деян, ну что ты – не бойся меня, помочь я тебе пришёл по дружбе старой. Старых друзей разве так приветствуют? Ты зачем всё это сделал, Деян? Ты зачем волка убил?

Вздрагивает голос Врана на словах последних – нехорошо вздрагивает, вся мягкость пропадает. Беда. Не пойдёт так. Надо в руках себя держать.

– Упырь, – сипло Душана говорит, с ужасом на Врана глядя. – Упырь средь бела дня! Не говори с ним, Деян!

– Ну что я за упырь, если и впрямь при свете дня хожу? – с кроткой улыбкой Вран спрашивает, продолжая к Деяну приближаться. – Ты посмотри на меня, милая: глаза синие, зубы ровные, нет румянца лихорадочного. Если упырём бы стал, у половины деревни бы кровь выпил да плоть подъел – разве не так упыри поступают, разве не этим мертвецы нечистые промышляют? Жив я, жив… А вот волк мёртв.

– Душану в невесты ему выбрали, – хрипло Деян отвечает – надо же, и впрямь как с другом старым с Враном разговаривает. Наверное, не переварил ещё витка нового сказки этой страшной, тяжёлым грузом ему на плечи рухнувшей. – Душану в лес…

Всё Врану как на духу Деян вываливает. Как рассердился на них волк за что-то (кто-то говорил – из-за Врана рассердился, надоел ему уже Вран, вот он в лес его за собой и увёл да там телом холодным и оставил), как начал волк деревню со свету сживать, как шкуры похитил, когда-то им же и подаренные, как ведунью жизни лишил, как домовых всех против общины настроил – перестали домовые деревенским помогать, пакостить принялись, вещи воровали, одежду, еду даже, хоть никогда им деревня на угощения не скупилась – а всё равно другое тащили, не для себя предназначенное.

Как воззвали старейшины к волку, как о пощаде его молили – но не подал волк знака никакого, что смилостивился он, не вышел к ним из леса, не вернули вещи домовые, и шкуры волчьи в дома старейшин не вернулись. Не ублажила волка и жертва первая, бурёнка лучшая, снова промолчал он, снова никак благодушия прежнего не выказал.

И решили тогда старейшины на крайнюю меру пойти – волчью свадьбу.

Жребием Душанку из последней шапки оставшейся, волчьим мехом отточенной, вытянули, – сам волк подсказал, какая ему девица по душе. Схватили Душану под белы руки – да в лес потащили, к волку сватать. Девица красная – это всегда приятно, ни один дурак от неё не откажется, а волк далеко не дурак. К тому же как раз в пору свадеб волчьих из себя волк и вышел – как с просинца свирепствовать начал, так по самый сухий и не успокаивался. Не нашёл он, верно, волчицу себе по вкусу, решили старейшины. Значит, надо подсобить.

Сопротивлялась Душана, кричала, и Деян тоже кричал – видимо, появилось между ними что-то за время отсутствия вранового, видимо, не волчьей невестой Душана быть хотела, не волчьим желаниям угождать, не волку впервые лоно своё отдавать – а, возможно, и кровью собственной гнев его утолять. Не стали деревенские долго в лесу задерживаться – небезопасно это сейчас, волка своим присутствием беспокоить. Привязали они Душану к дереву, хотели было и Деяна с собой в деревню уволочь, но сказал один из старейшин, отец вранов: не надо. Поймёт волк, что от всего народа ему дар преподнесли – а если и будет безумец вокруг него какой скакать сопротивляющийся, волк сам с ним разберётся. Может, ещё больше это его успокоит, ещё больше в почтение деревенских верить заставит: вон, не стали глупцов всяких, задобрить его мешающих, в доме прятать, волку отдали на суд честный.

И подскочил сразу же Деян к Душане, и начал с неё верёвки срывать, стрелами их перерезать – но не успел.

Вышел из леса волк.

– Ничего плохого я не сделал, – бормочет Деян, Врану в глаза болезненно открытым взглядом глядя. – Ничего плохого я не хотел. Серый на нас пошёл… серый на нас, на Душану пошёл! Сразу пошёл, сразу понял, что к чему – и такие глаза у него были…

– Какие, Деян?

– Похотливые, – Деян выдыхает. – Зверем он весенним на Душану смотрел, зверем ненасытным – правы старейшины были, отвергли его все в стае его, вот он и… Нет! Не мог я Душану отдать, даже серому не мог! Не мог, не мог, не мог, не мог…

Повторяет и повторяет Деян это «не мог». Повторяет и повторяет. Вран через плечо на тело Солна смотрит, в глаза его «похотливые» заглядывает. Ничего в этих глазах уже нет. Ничего в них и не было – зато деяновы глаза страх сторицей затмил.

– Не мог, – мягко за Деяном Вран повторяет. – Ну конечно, не мог. Ну конечно, не…

Вновь в плаче исступлённом Душана заходится – не договаривает Вран, со всей силы Деяну кулак в висок отправляя.

Дёргается голова Деяна, шатается тело его, стеклом оглушённым его глаза покрываются – а Вран ещё один удар наносит, только ногой в живот уже – чтобы повалить тушу эту тупомордую на землю, чтобы удобнее Врану было продолжать.

Рухает Деян рядом с Солном.

– … мог, – ещё раз Вран повторяет. – Ну конечно, конечно, Деянушка. Не мог, не мог, не…

Быстро Вран Деяна телом своим к земле пригвождает, быстро живот его осёдлывает – и бьёт, бьёт, бьёт. И мотается, мотается, мотается голова Деяна из стороны в сторону, и только Деян движение малейшее сделать пытается, чтобы Врана от себя оттолкнуть – так Вран ещё раз по виску его вмазывает, чтобы перестал трепыхаться.

– Пощади! – воет Душана. – Пощади, пощади, пожалуйста!

– Не мог, – повторяет Вран, с каждым выдохом новым ударом голову Деяна выворачивая. – Не мог твой Деянушка… волка пощадить. Что же ты… меня… о пощаде просишь, дура? Волка попроси. Вот он… волк… которого так ждали вы все. Пришёл… к вам! На просьбы ваши пришёл! На вопли ваши откликнулся! На помощь вам прибежал! Али мало тебе волка одного, Душанушка? Али хочешь ты… чтобы все волки… под стрелами вашими… ПОЛЕГЛИ⁈

Рычит это Вран в лицо Деяну, самый мощный, самый яростный удар на него обрушивая – под челюсть нижнюю. Выгибается голова Деяна вверх беспомощно, вылетают изо рта его нити слюны кровавой – уже всё лицо у него кровью залито, уже все кулаки у Врана дерьмом этим измазаны – но приятно это даже. И крики Душаны приятны – покричи, покричи ещё, маленькая, ни до кого ты здесь не докричишься. Никому до тебя дела нет, и до Деяна тоже – сослали вас сюда, как лихорадочных в лес ссылают, отдали вас на волю волка – пожалуйста, держите волю эту, не зря же в сущность Врана волчью когда-то вся деревня верила? Волк вам быстро всё по своим местам расставит. Волк вам быстро покажет, что к чему. Волк вам…

Резко что-то Врана за шиворот дёргает – и понимает он внезапно, что стихли крики душанины. В тишине Вран Деяна какое-то время избивал – только кровь в ушах стучала, свою песнь движений задавала.

Стучит и сейчас.

– Хватит, – Бая говорит, к себе его разворачивая.

Смотрит Вран на Баю – а перед глазами лицо разбитое Деяна стоит. Не доделал Вран дело важное. Не завершил начатое.

– Погоди немного, красавица, – ласково он говорит. – Не закончил я ещё с ним.

– Не стоило и начинать, – Бая отвечает. Вран лишь улыбается. – Вран. Вран!

– Русалка… – слабо Душана шепчет.

Забавно. Нет, не забавно – смешно даже. Это Вран и делает: смеётся.

– Русалка… – сквозь смех он повторяет. – Нет, Бая, ты слышала? Слышала её? А его – слышала? Что значит – «начинать мне не стоило»? Что значит…

Не смешно Бае почему-то. Не хочет она с Враном веселье его разделять. Смотрит она на него, лицом своим сквозь лицо Деяна проглядывая, и понял бы Вран, если бы гнев на лице её отражался (не на него – на Деяна, конечно же), если бы боль все черты её пронизывала, если бы слёзы горькие из глаз её текли – но нет ничего этого на Бае. Сосредоточенно она на него глядит, но и спокойно в то же время – не воронкой неистовой взгляд её закручивается, не брызгами рассеянными рассыпается, а мерной водной гладью расстилается.

– Пошли, – коротко Бая говорит.

– Что?.. – моргает Вран – и как рукой с него смех снимает. – Какое «пошли»? Бая, ты видела, что он сделал? Ты видела, что он…

– Пойдёшь ты сейчас со мной, Вран из Сухолесья, – Бая глаза сужает. – Или здесь можешь остаться, да только потом холма на месте привычном не найдёшь. Выбирай. Ну же!

Моргает Вран ещё раз. На Солна зачем-то смотрит – нет, не показалось, вот же он, телом волчьим позади них лежит, мёртвый, бездыханный. Почему ведёт себя так Бая, словно нет его здесь?

– Бая…

– Выбирай! – рявкает Бая, за плечи его встряхивая.

Молчит Вран. Продолжает кровь в ушах стучать – отголосками сладкими, отголосками того, как и Вран по лицу чужому стучал. Очень даже это заслужившему. Поступком своим непростительным на это напросившемуся. И не только на это…

Дёргает вдруг его Бая за пояс – будто снять его собираясь. Нет, не «будто»: оттягивают её пальцы пряжку в сторону, смотрит Бая Врану в глаза прямо, решительно, и не угроза это, не уловка: правда сейчас заберёт, что дала когда-то, правда сейчас все пути назад отрежет, если не ответит он ей.

– С тобой, – быстро Вран говорит, опомнившись.

– Отлично.

Отпускает Бая пряжку, хватает Врана за руку, за собой тянет, Солна огибая – и снова как и не существует он для неё, и снова в толк это Вран взять не может.

– Солн…

– Потом.

– Потом уже поздно будет. Бая, – Вран останавливается, упрямо и Баю за руку притормаживая, – Бая, неужто им ты его отдашь? Ещё раз мне за шкурой в деревню бегать придётся? Новую одежду им подарим, из дяди твоего?

Останавливается Бая. Беглым взглядом по Солну скользит, и мелькает что-то в глубине её глаз – но так неуловимо, что не успевает Вран чувство это поймать.

– … хорошо, – говорит Бая. – Да. С этим надо разобраться.

Размыкает пальцы – и к Душане быстрым шагом направляется.

В полуобмороке Душана уже, но тут же при приближении Баи в дерево вжимается. Ни слова Бае не говорит, губы свои в дрожи сводит – так, наверное, на смерть неизбежную глядят, когда она нож к горлу твоему подносит.

И вытаскивает действительно Бая нож.

И закрывает Душана глаза.

И тёмное, мрачное удовлетворение во Вране появляется – а потом Бая одним взмахом оставшиеся верёвки перерезает.

– Забирай жениха своего сейчас же и в деревню уходи, – говорит она Душане, верёвку от груди её откидывая. – А если к волку этому притронешься, женихом твоим убитому – на краю света тебя найду, в лес вечный от меня ускользнуть попытаешься – и там на след твой нападу, и не обрадуешься ты этой встрече. Поняла меня? Отвечай, Душана, поняла ты меня или нет?

Кивает Душана только, глаз не открывая.

– А теперь пойдём, – Бая к Врану обращается. – Нет, хватит смотреть на них, и на Солна не смотри! Дай уйти им, себе дай уйти. Идём.

Возразить Вран вновь хочет – но понимает он, что не станет никакие возражения Бая слушать. Одним движением пояс с живота его снимет, одним движением в лесу растворится – и поминай как звали. И зови, зови, зови – не откликнется.

Поэтому позволяет Вран Бае в ельник себя утянуть, покорно не оглядываясь.

Да только мысли его всё равно позади остаются.

* * *

– Мы уходим, – коротко Лесьяра говорит.

И это всё.

Всё, на что способна она.

Вышла Лесьяра к Бае с Враном у границы – позвала её Бая через холм сторожащих, Самбора с Зимой за ней послала, сама внутрь заходить не стала. Одна Лесьяра была, никого с собой не взяла, даже Радея. В одиночестве и рассказ Баи слушала – да Самбор с Зимой, на холме обратно застывшие, слушали, должно быть.

Кивает Бая на слова Лесьяры.

А вот Врану совсем кивать не хочется.

– Куда? – спрашивает он.

– На Белые болота, – так же коротко Лесьяра отвечает. – Бая, Самбор, Зима – за мной. Вран, ты здесь…

На Белые болота. Только сегодня Бая Врану поведала, когда люты туда уходят. Когда там прячутся.

Прячутся.

– Вы бежать собираетесь, хозяйка? – резко Вран её перебивает. – От людей бежать?

– Вран, – одёргивает его Бая.

Но не понимает Вран уже ничего.

– И в чём смысл этого, хозяйка? – упрямо он продолжает. – Что не так с этим местом? Что особенного в болотах этих? Ходят деревенские сейчас по таким тропам, по которым никогда сапоги их не ступали, и до болот легко доберутся – не увидят они, конечно, благодаря волшбе вашей стоянку вашу на болотах этих, но и холм ваш здесь тоже не увидят… а жаль.

– Жаль? – поднимает брови Лесьяра.

Слушала она Баю внимательно, но никаких чувств не выказывала – хладнокровие это хорошо, конечно, любой правитель в час трудный хладнокровным должен быть, но не бесчувственным. Ждал, всё ждал Вран, что хоть что-то по лицу её бесстрастному проскользнёт, хотя бы на стрелах, в Солне торчащих, проскользнёт – но не было ничего.

– Да, жаль, – с вызовом Вран говорит. – Жаль, что только по одному вы к ним выходите, жаль, что и не понимают они, как тесно сказания их о лютах с правдой переплетаются, как близко вы к ним живёте – жаль, что не десять, двадцать, тридцать волков к ним являются. Жаль, что вы под их правила подстраиваетесь, а не они под ваши. Есть сила у вас огромная, есть возможности у вас необъятные, но теряете вы эту силу вместе с возможностями раз за разом, с волками вашими и теряете. Куда вы бежите? Зачем вы бежите? Соберите весь род ваш, всё племя ваше – никаких стрел у них на вас не хватит, за всю жизнь они столько не наделают. К краю леса подойдите, поле это проклятое пересеките – и…

– Не ищет никто волков на болотах, Вран из Сухолесья, – прерывает его Лесьяра. – Не пойдёт никто дуростями своими в место такое опасное заниматься. За стариков я отвечаю, за детей, за молодых, за то я отвечаю, чтобы не дома они зверями загнанными сидели, а спокойно за пределы его выходили. Не увидят люди наш дом, где бы он ни находился, но до этих окрестностей вполне добраться смогут – а на болота пара человек за год заходит, поэтому туда мы и направляемся. Ответила я на твой вопрос?

Как и не слышала она его. Ответила, да на то, на что захотела ответить – а то, что не понравилось ей, преспокойно мимо ушей пропустила.

– Дурости, – сквозь зубы Вран повторяет. – Дуростями вы, если не ошибаюсь я, убийство дяди детей ваших назвали? Таких дуростей вы не хотите? А, может, сделать стоит что-то с теми, кто дурости подобные совершает? Может, показать им стоит, что за каждую дурость расплата может последовать, что лучше головой думать нужно, а не в мире своём безнаказанном жить?

– Не мне решать, кому и о чём думать, – холодно Лесьяра говорит. – За свои жизни я в ответе, а не за чужие. Отнимаешь ты время у нас, Вран из Сухолесья – нет у нас его сейчас на беседы долгие с тобой. Если сказала я, что в безопасности моё племя на Белых болотах будет – значит, так тому и быть. Наверное, не станешь спорить ты, что получше тебя я знаю, как с людьми себя вести.

– Много вы чего говорите, хозяйка, – Вран глаза сужает. – Много я слов от вас слышал, много обещаний – обещаете вы сейчас безопасность семье своей волчьей, да только обещали вы и меня волком сделать. Я вам напомню: как только, сказали, русалке запутавшейся я помогу, как только душу её растревоженную успокою, сразу, как там было, ровней вам стану? Вход мне к вам будет открыт? Только не уточнили вы, забыли вы как-то, что к равенству и к входу этому дополнительные испытания прилагаются, и смотреть мне на этот вход, пока не сгниёт дерево его и земля его холмяная не засыплет. Может, и здесь вы что-то не договариваете? Старики с детьми-то далеко от дома не уйдут, а вот молодёжь ваша вместе со старшими на охоту ходит. Много ли дичи можно на болоте поймать, или всё-таки в лес им придётся углубиться, где «дурость» в самом расцвете будет?

– Вран, – ещё раз Бая говорит, предупреждающе плечо его стискивая.

– Зима, Самбор. – Вран голову вскидывает, на вершину холма глядя. – Будете ли вы себя в безопасности чувствовать с такой хранительницей жизней ваших? Сможете ли вы на добыче пищи для племени сосредоточиться, сможете ли вы по лесу хозяевами ходить, или всё же нет-нет, да оглядываться будете: не испугается ли вас бестолочь деревенская очередная, не захочет ли она свою жизнь на всякий случай обезопасить? Хотите вы на Болота эти белые отправляться, верите ли вы, что сами люди из леса после отсиживания вашего испарятся, или намекнуть им стоит, что вам жизни ваши принадлежат, а не страху их? Намекнуть – а лучше прямо сказать, чтобы поняли они навсегда?

Молча его Зима с Самбором слушают. Слушают – да на Лесьяру поглядывают, и с каждым новым словом врановым всё отчётливее кое-что на лицах их проступает.

Сомнение.

Проявляется наконец и нечто на лице Лесьяры. Всячески скрываемое, разумеется. Тщательно не выдаваемое.

Но – проступает. Напрягается Лесьяра, явно не по душе ей приходится, какое влияние речь Врана на «молодёжь» её оказывает.

– Возможно, ошибалась я, – вдруг говорит она.

И мигом у Врана всё продолжение складное из головы вылетает.

– Говорил мне Солн, что вполне неплохо ты подготовлен, – добавляет Лесьяра, спокойно Врану в глаза смотря. – Говорил мне, что слишком сурова я была в оценке своей – возможно, и так. Вижу я, что задело душу твою единственную испытание это – вижу я, что злость оно в тебе поселило, в которой разобраться ты не можешь, на другие вещи, недоступные тебе ещё, её направляешь. Два дела я могу для Солна сделать: тело его забрать да волю его последнюю исполнить, мне озвученную. Переживаешь ты за племя наше искренне, неподдельно – и я тебе искренне говорю: станешь ты нам равным на Белых болотах, в течение месяца этого станешь и никакие испытания тебя сковывать тебя не будут. Таково желание Солна было – таково обещание моё новое и нерушимое.

Вран теряется. Косится на Баю – и с тем же замешательством она на него смотрит.

А потом Вран догадывается.

– Подкупить меня пытаетесь, хозяйка? – негромко он спрашивает. – Мысли мои другим хотите занять, речи мои в радостное русло повернуть? Хороший ход, да только не могу я радоваться, когда…

Подходит к нему резко Лесьяра – и так же резко в скулы его пальцами впивается, насильно голову его от Баи отворачивая.

– Говори, да не заговаривайся, Вран из Сухолесья, – говорит она, и льдом сухим каждое слово её слух вранов царапает, и такими же осколками льда острого глаза её насквозь Врана прошивают. – Оказываю я тебе услугу великую, дань уважения брату мужа моего отдаю – а ты продолжаешь против ветра плевать. Если услышу я от тебя ещё хоть одно слово перечащее, если хоть миг лишний ты у меня ещё отнимешь, тут же я решение своё изменю. Может, именно этого ты добиваешься? Может, не нужно тебе всё то, о чём ты мечтал с рождения самого?

Сводит у Врана челюсть от хватки её крепкой. Кажется, ещё немного, и сплющится кость, и проломит Лесьяра попросту лицо его. Никогда Вран Лесьяру такой не видел.

И побыстрее бы развидеть.

– Нет, – хрипит он, с трудом губы разжимая. – Нужно.

– Вот и молодец, – кивает Лесьяра, пальцы размыкая. – Бая, Самбор, Зима. За границу. Бая, мне что, дважды повторять надо?

– Нет, – отвечает Бая. Легонько плечо Врана сжимает, даже взгляд ему прощальный не подарив – и отходит.

Смотрит Вран на спину баину, на спины Самбора и Зимы, вмиг на холме развернувшихся, – и саднят у него скулы, и саднит в груди у него бессилие.

И никакого ликования от «обещания нового и нерушимого» он не чувствует.