Текст книги "Саспыга"

Автор книги: Карина Шаинян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3

Кедр в горах – объемный парус на плоской подставке, сплетенной из корней. Под большими кедрами можно спать в грозу и не промокнуть. Своим пением кайчи привлекают горных духов, которые в благодарность могут одарить охотников хорошей добычей, а те поделятся ею с кайчи. Когда маленькой Асе подарили куклу, она испугалась и расплакалась.

Ася кулаком размазывает слезы и пыль по лицу, выпрямляется и сжимает подрагивающие губы. Спрашивает:

– Как ты думаешь, чья это стоянка?

Обугленные остатки куклы лежат у нее между ступнями.

– Андрея Таежника, покойничка, – не задумываясь отвечаю я через плечо. Мне кажется, что это черная шутка, но, еще не договорив, я понимаю: так оно и есть. Не сюда ли он хотел отвести меня, думаю я, и кожу на затылке сводит, словно по ней провела невесомая лапка. Я нервно запускаю пальцы в волосы – согнать мурашки. Запереть глупые мысли. Вернуться к делу, ведь я занята делом.

Я в мрачном изумлении осматриваю припасы, вываленные перед костром. Похоже, Санька не рассчитывал найти саспыгу быстро.

– Не смотри так, я не хладнокровная психопатка, чтобы грабить рядом с трупом, – сердито говорит Ася.  – Я сначала ограбила, а потом он вылез и попытался меня остановить.

– Так, конечно, лучше, – неуверенно отвечаю я.  – Ладно, поняла, убирай.

Над невидимым на солнце огнем закипает котелок, в котором уже плавает мелко порубленный кусок маралятины. Рядом ждут горсть макарон в тарелке и кучка нарезанной зелени. Хватило петли вокруг стоянки: одуряюще пахнущая чесноком колба́ с гладкими красными стеблями нашлась под соседним кедром. Упругие перья лука – на болотце у ручья. Совсем молодые, еще глянцевые листики щавеля – на поляне.

Раскаленное небо трамбует мой затылок. Небо рычит на меня. Я волнуюсь: успею ли доварить суп до того, как начнется? Марфа – мое второе имя.

– А что еще съедобное здесь растет? – спрашивает Ася. Примостившись на комле, она чешется с такой яростью, что хочется схватить ее за руку, чтобы остановить.  – Что-нибудь посущественнее травы? Я догадываюсь про грибы-ягоды, но ведь их пока нет… – Наверное, я смотрю на нее с откровенным подозрением. Ася грустно смеется: – Не бойся, я не собираюсь бросать тебя со всеми продуктами и снова сбегать. Просто… мало ли.

– Ну, у саранки луковицы съедобные, – говорю я.  – Крахмалистые.

– А на вкус как?

– Понятия не имею.

– Я думала, ты здесь все знаешь, – в ее голосе слышен призвук разочарования.  – Неужели самой не интересно?

– Интересно, – сухо говорю я.  – Но мое любопытство не стоит того, чтобы убивать куст лилий.

Ася дергает головой, как от злой занесенной руки, и скребет ногтями бедро.

…Позже я буду, корчась от отвращения, мучительно перебирать одно стыдное воспоминание за другим, тщетно пытаясь понять: когда, в какой момент я поняла, что происходит? Тогда? Потом? Или это знание сразу было со мной и я, раз попробовав, получила способность чуять знакомый запах, ловить в воздухе неодолимо манящий вкус? Может, моя тревога с самого начала была всего лишь голодом, сочувствие – лицемерной маской, забота – ловушкой настолько сложной, что я сама попалась в нее?

…Ася чешется, сконфуженно пряча глаза. Чтобы справиться с неловкостью, я говорю:

– Есть еще кандык, тоже луковичный. Может, замечала на перевалах, там, где снег еще толком не сошел, – такие розовые с белым цветы, вывернутые наизнанку.

– Его, наверное, тоже жалко.

– Да нет, его здесь целые поляны. Просто он отцветает уже к концу весны и листья сразу сгнивают, не найдешь. А наверху копнуть ни разу руки не доходили.

Я засыпаю в кипящий суп макароны, забрасываю зелень. Принюхиваюсь, перебирая свои пакетики. Черный перец, толика корицы, чабрец. Кориандр? Пожалуй, нет. На мощный запах копченой дичи хорошо бы легли две-три можжевеловых ягоды, но искать их уже некогда. Я сдвигаю котелок в сторону, накрываю его и выпрямляюсь.

Великанское горловое пение все ближе. Караш быстро идет по поляне сквозь мутный, желтушный свет, волоча за собой веревку. Суйла застыл, высоко подняв голову, с пучком травы во рту. Беспокойно взглянув на небо, Ася запихивает арчимаки под корни, подбирает свою обгорелую куклу и кружится у костра, не зная, куда ее пристроить.

– Выйди посмотреть, – зову я и сама выхожу к краю поляны.

Гроза валится на нас, как цунами, лилово-черная, разбухшая, клубящаяся болезненно желтой опушкой. Гроза волочит пурпурное брюхо по лесистому склону, оставляя на нем призрачные обрывки шкуры. Толстая молния взрезает ее мохнатый бок, и – ожидание не спасает – я приседаю, пригибаясь, от грохота, распоровшего небо. Эхо катается по склонам миллионами валунов; оно не успевает стихнуть, когда новая молния и новый гром взламывают нагрянувшую без предупреждения тьму.

– Вот поэтому мы не пошли дальше, – кричу я, и Ася зачарованно кивает.

Налетевший ветер бьет наотмашь мокрой ледяной ладонью. Гроза поглощает мир – как будто выключили свет. Еще молния – и в ее свете видно, как на нас стремительно надвигается серая стена; за рокотом уже слышно шуршание сотен, тысяч, миллионов лапок, оно оглушает, оно охватывает…

Я дергаю за рукав Асю, застывшую с открытым ртом, и бегу под деревья. Ветер пихает меня в спину. Первая градина размером с лесной орех бьет по затылку, и я пригибаюсь, прикрывая голову локтем. Где-то рядом взвизгивает Ася, и я тоже едва не ору, когда одна из градин попадает прямо за шиворот. Мокрые ледышки лупят по костру, раскаленные камни, окружающие огонь, лопаются с ружейным грохотом, над залитыми дровами поднимается едкий дым. Жмурясь и задыхаясь, я хватаю куртки и бросаюсь в корни, притискиваюсь к самому стволу. Поблизости с шумом валится обломанная ветка – такая могла бы накрыть большую палатку. Крона над головой гудит, и одно жуткое мгновение кажется, что корни медленно приподнимаются, выдираясь из земли.

Рядом жмется, дрожа от холода, Ася; она снова взвизгивает и поджимает ноги, когда потоки воды, смешанной со снегом, градом и хвоей, с сердитым шипением прокладывают путь вокруг костра. Умостившись и закутавшись в куртку, я переглядываюсь с Асей – почти весело, хоть и ошеломленно. Вокруг на глазах растут небольшие мокрые сугробы. Новая молния бьет прямо над нами, и от грома, кажется, взрывается голова. Заполненная водой и льдом грохочущая темнота оглушает и слепит; перегруженный разум цепенеет, не в силах охватить ярость грозы. А потом новая, невыносимо белая вспышка выхватывает из темноты развилку ветвей и то, что зажато между ними; мучительно долгий свет гаснет, но увиденное успевает отпечататься на сетчатке. Я не могу перестать это видеть. Разрывающий уши сердце душу треск это рвется реальность

(не смотри в лицо

черная корка на ладонях теплое мясо сморщенное личико в черных пятнах крови не смотри в глаза не смотри ты падаешь летишь

голову куда мы дели ее голову)

Смятое лицо с черными тоскливыми глазами, пух цвета пепла над продавленным лбом, оно плывет под веками, окруженное мертвенно-синими пятнами; кажется, я ору, но меня не слышно – я сама себя не слышу —

теперь я буду видеть это всегда.

…Но мое сердце цело. Оно бьется в голове, в горле, молотом колотится о ребра – но оно бьется. Я с усилием, по одному разжимаю пальцы – на ткани, обтягивающей колено, остаются белесые следы ногтей. Делаю несколько медленных, осторожных вдохов. Град превратился в ливень, тьма – в сумерки. Я должна посмотреть. Должна понять, что именно увидела, иначе ужас, с которым невозможно жить, останется со мной навсегда.

И я смотрю в развилку ветвей, а потом медленно поворачиваюсь к Асе. Я еще не знаю, что скажу, но вряд ли среди моих слов будет много цензурных. Разве что: кукла, повесила, зачем. Остальное…

Я набираю в грудь воздуха, но не успеваю ничего сказать. Ася вдруг резво ползет вверх по комлю, загребая по коре ногтями, как будто хочет врасти в самый ствол кедра. Глаза ее лезут на лоб; она смотрит за мое плечо, и я злорадно думаю, что кукла дотянулась и до нее, но на всякий случай оглядываюсь.

Замотанный в химзащиту человек деловито шурует у костра; плащ велик ему, капюшон сползает на лоб, в тени резины не разглядеть лица. Уложив на мокрые угли пару толстых сучьев, он оборачивается. Полы химзащиты гулко хлопают на ветру.

– Давайте тент поставим! – он надсаживается, перекрикивая шум грозы.  – Слышь чё, у меня-то тентик есть!

– Да чтоб тебя, Ленчик, – говорю я.

– Я-то тут чаю выпил и дальше поехал, ну, бреду себе тихой грустью, только наверх вылезать – а там такое катит, ну, сама видела, я аж присел-закурил. Да ну нафиг, думаю, лучше пережду…

Я отрешенно киваю в такт его брехне.

– Думал, там где-нибудь под подъемом отсижусь, потом плюнул, погоды все равно теперь не видать, чего, думаю, мокнуть, дома дел невпроворот, ну и нарезал назад. Видишь – маленько не успел…

Я киваю, киваю.

Если застать Ленчика врасплох, до того как он сделает лицо, увидишь: у него загнанные глаза. Ленчик мечется и болтает, болтает и мечется, сколько я его знаю. (А знаю я его с той охоты. ) Как будто его гонит что-то (или кто-то). Все его действия – бестолковые, суетливые, бессмысленные. Но, может, это для нас так, а не для кого-то. Может, кому-то надо, чтобы Ленчик пульсировал по тайге и говорил, говорил, говорил.

Может, надо ему самому. Я вспоминаю день охоты, вспоминаю, как смотрела сверху на его запрокинутое лицо, смятое ужасом. Думаю: он смог выскочить, но что-то случилось, как будто он выскочил не весь. Частью он до сих пор там, и склон щебенкой высыпается из-под копыт его коня. Думаю: нельзя было разворачиваться на той тропе.

Думаю: неужели я стану такой же, когда вернусь, и мне тоже придется говорить и говорить, лишь бы зацепиться за реальность? (Похоже, Асино вговаривание себя в мир прочно застряло в моей голове. )

Я вдруг замечаю, что здесь Ленчик болтает меньше, как будто больше по привычке, и в воспоминания не ударяется. Наверное, здесь ему не надо подтверждать реальность своего существования.

…Асю появление Ленчика раздражает до зубовного скрежета. Она сидит прямая как палка, на коленях – тарелка с кошачьей порцией супа: на троих моего котелка, конечно, мало. Ленчик привез свежий – очень свежий – хлеб, но, похоже, симпатичнее в глазах Аси от этого не стал.

– Значит, вы пили здесь чай перед грозой? – строго спрашивает она.

Ленчик всплескивает руками:

– Так вот на этом самом месте, вот прям перед грозой, вы, поди, подошли – еще костер не догорел…

– Не догорел. Даже кукла не догорела.

– Вот люди, да? – с готовностью подхватывает Ленчик.  – Ну едешь ты, уронил – так остановись, подбери! Валяется потом всякое говно по тропам…

Ася болезненно морщится.

– Валяется? – переспрашивает она.

– Ты бы ела, пока не остыло, – вмешиваюсь я, но Ася только поводит рукой, будто отодвигая меня в сторону.

– Ну! Я вот уже сюда подъезжал, смотрю – что за фигня в траве лежит? Вот, думаю, растеряши, двоечник нынче турист пошел…

– Леня, какие здесь туристы? – не выдерживаю я.

– Да кто знат, ребенок какой, девчонка мелкая, нынче чего только с собой не тащат… Может, и не сказала никому, что уронила, у меня однажды пацаненок сапог потерял и не сказал никому, возвращаться пришлось… А я смотрю – мусор, я и подобрал, не поленился. Пластик ведь, не сожжешь – вечно будет лежать.

– Резина, – говорит Ася.

– А?

– Резина, не пластик, – губы Аси дрожат.

– Твоя, что ли? Ну извини… – Ленчик безмятежно разводит руками.

Ася бросает на него сердитый взгляд и принимается вяло колупать ложкой.

– Ну спасибо, накормили, – удовлетворенно говорит Ленчик через пару минут.  – Теперь можно и до дому ехать. Погоды все равно не будет.

Погоды и правда не будет – сразу понятно, стоит только взглянуть на небо. Грозу унесло, и сейчас даже солнечно, но тепла как не бывало: даже около костра у меня подмерзают руки и нос. Клочок чистого неба над нами окружен со всех сторон. Неясно только, прилетит ли оттуда, где снова черным-черно, или с другой стороны, обложенной ровным, тоскливым серым. А может, затянет и так: по складкам склона в небо лезут мохнатые лапы холодного пара.

– Тебе спасибо, что мясо подогнал, – буркаю я.  – Ты теперь в Кучындаш, значит? – Я ловлю себя на том, что мне трудно удерживать серьезное лицо.

– А может, и вообще в деревню спущусь, кого мне здесь делать? Переночую здесь и завтра пораньше рвану…

– Мы тебе на хвост упадем, не против? – Краем глаза я вижу, как Ася перестает есть и поднимает голову, прислушиваясь к разговору.

– Да пожалуйста, вместе веселее даже. Только чтобы туристка твоя не тормозила.

– Не буду, – очень серьезно отвечает Ася и снова принимается за еду – теперь с заметно большим интересом.

Я чуть откидываюсь назад, тоже расслабляясь. Я и не замечала, насколько тревожила меня необходимость выбираться отсюда наугад, не зная дороги. Необыкновенно повезло, что Ленчик оказался рядом. Такая счастливая случайность… ну да, ну да.

– Леня, а что ты вообще здесь делаешь? – спрашиваю я, и он удивленно хлопает на меня глазами. Как будто я спросила, зачем он ест или пьет.

– Так говорю же – гроза такая страшенная, пришлось вернуться…

Допив чай, Ленчик удаляется, откровенно сжав в руке раздавленный рулон туалетной бумаги. Стоит ему скрыться из виду, и Ася рывком пересаживается поближе ко мне. На коленях у нее лежат ошметки куклы, и она нервно перебирает край ее платья, отшелушивая сгоревшие в пепел куски.

– Тебе не кажется, что он все это нарочно? – напряженно спрашивает она.  – То телефон притащит, то Асенку… ну, куклу. Мясо это с тентом…

Я пожимаю плечами, оглядывая кое-как натянутый провисший тент – когда-то желтый, а теперь серо-зеленый от копившейся годами копоти. Вдруг приходит в голову: может, для этого Ленчика и отпустили, для мелких поручений.

– Вроде как корзину фруктов подкинуть голодающей актерке, – тихо говорю я сама себе.

– Но он же покажет нам дорогу, правда? – беспокоится Ася.

– Покажет, конечно! – бодро отвечаю я и добавляю вполголоса: – Заберет из театра и женится.

Ася не слышит. Глаза у нее пустые, челюсть отвисла, и даже, кажется, слюнка стекает по уголку рта. Засунув правую руку глубоко в левый рукав, она совершает там какие-то сложные, неприятные движения. То ли сковыривает что-то, то ли выщипывает. Меня мутит.

– Ася? – негромко зову я, и она включается. Выдергивает руку, быстро скребет ногтями по шее и сует ладонь под себя.

– Я вчера супрастин на ночь выпила – так вообще не помогло, – с нервной усмешкой говорит она.  – О, смотри!

Я смотрю. Над поляной, через которую мы прошли пару часов назад, висит радуга – полная, насыщенная, толстая радуга, перекинутая через все ущелье, от края до края.

– Как будто мы под ней прошли, чтобы сюда попасть, – говорит Ася.

Она теребит куклу, пристраивает ее на коленях, сгибает пухлые резиновые ноги (на правой голени зияет дыра; на лысой закопченной голове кое-где остались потеки расплавленного оранжевого нейлона).

– Привет, – говорит Ася тонким, деланым голосом, поднимает ручку куклы и машет ее ладонью (пальцы сгорели, и только торчит кусочек оттопыренного мизинца).  – Меня зовут Ася, и я в аду.

– Ну приехали, – бормочу я под нос, и Ася отвечает сухим смешком.

– Я делала так в детстве, – объясняет она.  – Когда стеснялась или боялась что-то сказать… Она говорила за меня. Я даже в школу ее таскала. Потом перестала.  – Она снова безрадостно смеется.  – Ну и вообще… перестала. Потом она как-то исчезла из виду, и все. Я пару раз пыталась найти ее, когда… – Она машет рукой. Вдумчиво дерет ногтями лодыжку.  – И вот она здесь. Надо же.

– Это не может быть она, – напоминаю я.

– Ну конечно, не может, ведь такого не бывает, – тускло откликается Ася.  – Так что насчет Лени? – Она снова хватается за куклу. Тоненько пищит: – Так старается, чтобы мы не погрязли в быту! – Она качает вверх-вниз резиновой головой, и от этого перекошенный огнем рот шевелится, словно кукла и правда говорит.

– Фу, не делай так больше, а? – передергиваюсь я.

Ася недобро улыбается, но тут ее взгляд снова пустеет. Забыв о кукле, она задирает штанину и принимается скрести голень. Выдергивает что-то из кожи. Она больше не замечает меня и вряд ли вообще сознает, что делает. Она катает что-то между пальцами и бросает в костер – какие-то серые ниточки с испачканными кровью концами.

Я торопливо отворачиваюсь и, стараясь не шуметь, отхожу проверить коней.

С конями все в порядке: никто не запутался, все едят, – и я решаю пройтись. Выше поляны между деревьями проступает небольшая, но заманчивая скалка. Такие уступы на склонах всегда пологие со стороны горы, на них даже лезть не надо. Не надо даже выбирать путь между скрытыми баданом камнями: десяток-другой шагов – и меня выносит на едва заметную тропку. Маралы тоже любят вид сверху: на плоской верхушке скалы, поросшей ягелем и брусникой, видны отпечатки крупных раздвоенных копыт и пара кучек навоза. Я приостанавливаюсь, чтобы сорвать горсть сухих сизых ягод с колючего можжевельника, и вскоре уже сижу на краю, прислонившись к стволу молодого кедра и болтая ногами в пустоте.

Долина распахивается передо мной, исчерканная туманно-золотыми полосами тонущего в дальних тучах солнца: еще один бесконечный день идет к концу. Помятая градом поляна, где привязаны кони, резко обрывается к речке далеко внизу, за ней крутой каменистый склон ущелья загораживает небо. По полегшей траве скользит тень птицы. По правую руку, там, где я пока не была, – еще одна длинная полка, прошитая вдоль строчкой тропы, а дальше все теряется за подъемами и спусками. Жаль, я надеялась увидеть больше. Слева в кедраче – стоянка: палатки спрятаны под ветками, видно лишь яркое пятно провисшего тента и две фигуры под ним. Похоже, Ленчик забалтывает Асю; отсюда я не могу видеть, как она закатывает глаза и складывает руки на груди, но могу хорошо представить. Мне нравится смотреть на них отсюда. Я невидимка. Я безмолвный наблюдатель. От меня никто ничего не ждет и ничего не хочет. Никто не знает, что я здесь…

(Осталось двенадцать. )

Я уже докуриваю, когда на ближайшую ветку пикирует кедровка и вперяется в меня сварливым взглядом. Тихонько скрещиваю пальцы: пусть просто отвалит, ну пожалуйста, пусть… Не помогает: кедровка перепрыгивает поближе, склоняет голову набок и разухабисто выкрикивает первую фразу – на пробу. «Кыш», – безнадежно говорю я, и кедровка начинает орать всерьез. На ее яростный скрежет и стрекот тут же прилетают две подруги и с наслаждением присоединяются к скандалу.

Внизу Ленчик выглядывает из-под тента, прикладывает руку к глазам, безошибочно смотрит на мою скалку и – ну конечно – машет рукой. Сделав последнюю затяжку, я тушу бычок об выступающий камень и запихиваю в карман на колене (не забыть бы вытряхнуть, когда доберусь до костра).

– Обломщицы вы, – говорю я кедровкам, отползаю от края и встаю. Испортили мне всё удовольствие. Я спускаюсь к поляне под их неутихающую брань, нащупывая в кармане маркеры. Склочные птицы отстают, только когда я выхожу из-под деревьев.

Подходящий камень находится прямо на середине поляны. Хмурясь и ухмыляясь, я рисую трех злобных кедровок с пестрыми брюшками и вредными выражениями лиц.

Если только у птиц есть лица.

4

Компот из жимолости полностью забивает вкус и запах спирта. Уснея бородатая содержит антибиотикоподобные вещества и прекрасно впитывает жир и кровь. Верхняя часть коновязи доходит до мира верхних божеств, нижняя спускается до страны подземного божества. Коновязью богатыря является лишь средняя часть.

А Леонид уехал, – звонко сообщает Ася, когда я возвращаюсь к стоянке. Она пытается улыбаться. Она изо всех сил делает вид, что метания Ленчика – это забавно.

– В смысле – уехал? – тупо переспрашиваю я.

– Собрался и уехал, – уголок ее улыбки подергивается.  – Я не успела… То есть я видела, как он таскает туда-сюда седло и арчимаки, но подумала, что он их просто от дождя перепрятывает, что-то в этом роде. Он сидел, болтал, чай пил. Говорил, что лень палатку ставить – так у костра переночует. А потом раз – и он уже на коне сидит…

– Что-нибудь сказал? – бессмысленно спрашиваю я.

– Ага, – буркает Ася.  – Сказал: «Ну, покедова». Еще сказал: «Передашь Катюхе, чтобы тент мне потом завезла». И ускакал.

– Хозяйственный, – хмыкаю я и спрашиваю из чистого любопытства: – В какую сторону поскакал-то?

– Я не поняла, – озадаченно говорит Ася.  – Я разозлилась, не смотрела на него и как-то… упустила.

– Да уж… «Место, где конь стоял, все видели, куда богатырь уехал, никто не знал – следа не было…»

– Он вообще в порядке, этот богатырь? Я имею в виду… – Ася стучит себя пальцем по голове. Я усмехаюсь в ответ, пожимаю плечами, и Ася вздыхает.  – Но ты же и без него знаешь, куда идти, да? – тревожно спрашивает она, и я уверенно киваю.

Солнце ушло за гору, золотые полосы давно погасли, шуршит мелкий дождик, подергивая волосы и флиски пеленой мелких капель.

– Давай-ка тент перетянем, – говорю я.

С перекинутой через ветку веревкой в руке я лезу по корням вплотную к стволу, высматривая подходящий сучок. Отвлеченно думаю: сколько здесь обхватов? Четыре, пять? Интересно, сколько сотен лет этому кедру – и сколько он еще проживет… Зря задумываюсь: стоит потерять внимание, и нога соскальзывает с корня; я падаю, обдирая бедро о грубую складчатую кору. Мой сапог взметает пласт лежалой хвои, и вместе с ней из-под подошвы взлетает фонтан чего-то серого, легкого, пушистого.

Я не успеваю понять, что это, но сердце подскакивает к горлу. Запах смолы, плесени и металла разъедает ноздри. Я отпихиваю ногой еще одну кучу иголок и рассматриваю то, что скрывалось под ними. Большей частью это черные гнилые жгутики, но здесь, под корнями, сухо, и многое осталось целым.

Это перья, мелкие мягкие перья.

Их кончики испачканы черным. Их выдергивали с корнем, выдирали из покрытой мурашками кожи, ощипывали… Тетерку, например, говорю я себе, или рябчика – почему нет? Они здесь водятся, я несколько раз видела. Рябчик тоже думал, да в суп попал, вкусно, наверное, что не так?

Только здесь не охотятся на птицу. Когда можно подстрелить косулю, какой охотник станет… Ну, например, Андрей Таежник? Я пытаюсь представить, как он ощипывает рябчика. В груди рябчика дыра величиной с кулак от заряда, рассчитанного на медведя, что там варить теперь? У Андрея грустное морщинистое лицо, исхудавшие руки, узловатые тонкие пальцы, как лапки; я вижу, как он выщипывает перья, как выдергивает их из себя

(ее не ощипывали

ее обдирали, просто сдирали шкуру она отходила легко обнажала черное дымящееся мясо не могу отказаться они не поймут и мне хочется мне очень хочется слизала кровь с пальцев хочу еще

так вкусно так хорошо так правильно огонь тьма стоит за спиной тьма любит меня

все решено больше не надо думать)

– Ты там скоро? – кричит Ася.

Тьма рассеивается, и перышек больше не видно, они смешались с хвоей, их, считай, больше нет, да и были бы – что с того? Наверное, соколок распотрошил какого-нибудь несчастного поползня. Я вспоминаю, что мы перетягиваем тент, что Ася стоит, растопырив поднятые руки, и удерживает ткань, не давая ей рухнуть в огонь, и, наверное, уже еле дышит и плачет от дыма. Я быстро наматываю веревку на кстати подвернувшийся сучок и возвращаюсь.

Последние боковые растяжки мы привязываем уже под дождем.

Ася чешется все сильнее. В общем-то, Ася уже… ну, ощипывается. Я стараюсь не смотреть, как она катает между пальцами серые пушинки. От ее беспокойных, непроизвольных движений уже даже чай не лезет. Кажется, большую часть времени она не понимает, что делает, не замечает, что выдергивает из своей кожи. А когда замечает – ей, наверное, очень страшно. Мне было бы страшно. Это, наверное, как увидеть вдруг в зеркале огромную кривую родинку на спине или обнаружить воспаленную шишку в груди. Я стараюсь не смотреть, как она скребется. Спасибо еще, что бросает ошметки в костер, а не сваливает в кучу, как Андрей. Он, наверное, думал, что сюда никто никогда не придет. А может, боялся это сжигать. Может, знал, что это нельзя сжигать… Я приподнимаюсь, чтобы остановить Асю, на ходу выдумывая причину – ну чайник же греется, такое соседство… неприятное. Но тут Ася встряхивает головой, брезгливо обтирает руку об колено и хватает кружку, а свободную ладонь подсовывает под себя.

– Слушай, я вот подумала: Леонид наверняка обратно поехал, – говорит она.  – Ты же рисовала прямо на тропе, да? Значит, не могла его не заметить.

– Я бы и стадо сарлыков не заметила, – отвечаю я.  – Ему достаточно было меня не топтать.

– Да ну, – отмахивается Ася.  – Я просто думаю: раз он поехал назад, значит, там, наверное, можно подняться…

– Нет! – почти выкрикиваю я. Перед глазами кружат серые перья. Я смаргиваю и говорю уже спокойнее: – Правда нет: верхом мы перевернемся, а в поводу коней не затащить – у нас сил не хватит.

На самом деле я хочу сказать: ты сама понимаешь, что здесь нельзя развернуться, нам надо пройти эту тропу до конца, иначе… Я не знаю что. Или наоборот – знаю. Пока мы не оглядываемся, у нас есть хоть какой-то шанс.

Андрей Таежник вернулся, думаю я. Может, сдался и решил, что все равно. А может, его просто замучил зуд.

– Да я так спросила, – грустно говорит Ася.

Она подбирает котелок, тарелки и уходит к ручью. На ходу сдирает с низкой ветки длинную бороду зеленовато-серого лишайника, и мое сердце на мгновение замирает, а глаза становятся горячими. В каждой группе я учу туристов мыть посуду, не пачкая воду, и в каждой группе мне не верят, предпочитая все более гадкие с каждым днем губки и мыло, которое ничего не смывает и не смывается само. Наверное, я совсем устала, раз даже мимолетная тень доверия выбивает из колеи. Страшно от мысли, что точно так же Ася верит, что я смогу ее вывести. Она не догадывается о том, что вижу я: тропа, по которой мы так хорошо шли до сих пор, – звериная. Она может ветвиться. Она может теряться, уходить в курумник или бурелом. Она может вывести на отвесные скалы – все звери любят постоять на скалах…

Я прикрываю глаза, пытаясь вообразить вид сверху, подробности крутых склонов, которыми привыкла бездумно любоваться. Вспоминаю последний раз: в позапрошлом году. Мы шли из Аярыка на Кубу`. Накануне нас накрыло бураном, но в тот день погода встала прекрасная, группа была маленькая и бодрая, и Илья решился сделать крюк. В тот день хребет был особенно красивым – весь в искрящихся полосах свежего снега, как в сахарной глазури. Я вспоминаю, как сорвала несколько веточек чабреца на вечерний чай, – чабрец редко встречается так высоко, но там почему-то несколько камней затканы ползучим ковром. Вспоминаю, как прыгала по камням над обрывом в поисках нужного ракурса – чтобы все ущелье до дна, и остатки снежного пуха на камне, и розовая кисть маленького упрямого бадана с багровыми листьями, впившегося толстыми корнями в щели между каменным крошевом. Вспоминаю, как лежала почти вниз головой, прицеливаясь объективом…

Едва не хлопнув себя по лбу, я вытаскиваю замотанный в два пакета телефон. Позапрошлый год. Фотографии должны быть в галерее. Я притопываю от нетерпения, пока телефон включается – неторопливо, будто отвык от работы и теперь никак не может проснуться. Заряда осталось – кот наплакал.

Первым делом на всякий случай заглядываю в карту. Это прекрасная офлайновая карта, и спутники ловятся без проблем; указатель появляется почти сразу, и я машинально ставлю метку. Несколько минут гоняю карту туда и обратно, пытаясь выудить хоть какую-то информацию из отметок высот, и, мрачно усмехнувшись, выхожу из приложения. Здесь оно совершенно бесполезно. Я не вру Асе, что знаю, куда идти. Я просто не говорю, что понятия не имею как.

Нужная серия фотографий находится довольно быстро: я редко снимаю между сезонами. Выбираю самую скучную – ничего лишнего на переднем плане. Пегие вершины в синей дымке, сахарные прожилки снега, изумрудные языки полян. Белые столбы скал-останцев в одном из логов – странные, отдельно торчащие посреди травянистого склона. Пожалуй, как раз мимо них можно пройти, хотя кто знает, какой курумник может скрываться под этой яркой травой, какое болото – под короткой шерсткой карликовой березы…

– Что ты делаешь? – громко спрашивает за спиной Ася, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Смотрю дорогу, – я поворачиваю экран, чтобы ей было виднее, приглашающе машу рукой.  – Смотри, мы сейчас примерно здесь…

– Зачем ты включила телефон? – визгливо спрашивает она, не слушая.  – Ты нарочно, что ли? Ты…

– Совсем обалдела?

– Он найдет, он меня по телефону находил, а теперь и тебя…

– Точно свихнулась…

Ася мотает головой и со стоном заламывает руки. Вот только из-за этого реветь не хватало, хочу сказать я, но тут телефон звонит. Я едва не взвизгиваю и почти отбрасываю его, но в последний момент спохватываюсь и останавливаю движение. Ошеломленно смотрю на незнакомый номер. Наверное, здесь случайно достает, может же быть случайная точка, уговариваю я себя, какие-то прямые от далеких вышек как-то пересеклись, не знаю, как это работает, но как-то же так бывает… Сейчас предложат взять кредит или сходить к косметологу. Я нервно смеюсь.

– Не отвечай! – вопит Ася, но я как будто загипнотизирована. Звонящий телефон так странен и страшен, что у меня не хватает духу его игнорировать.

– Алло? – осторожно говорю я. Мне хочется откашляться, но я не решаюсь издавать лишние звуки.

– Здравствуйте, Катерина, – произносит печальный мужской голос. Знакомый голос. Я стискиваю челюсти и сипло мычу в ответ.  – Могу я поговорить с Асей? – просит Панночка.

Я бросаю загнанный взгляд на Асю, и ее перекашивает от злости. Отрешенно протягиваю ей телефон; она выхватывает его и жмет отбой так, будто хочет проткнуть экран пальцем. Она стискивает телефон в кулаке с такой силой, что я думаю: сейчас раздавит, будет жалко, я все-таки собираюсь вылезти отсюда и вытащить ее, а в той жизни это нужная штука. Несколько секунд кажется, что Ася сейчас швырнет мой телефон в костер следом за своим, но она лишь принимается судорожно вертеть его в руках.

– Да где он у тебя выключается, – почти стонет она. Брови собираются страдальческим домиком, словно свет экрана приносит ей физическую боль. Наконец она находит кнопку, и телефон вырубается с оптимистичным звуком. Когда Ася протягивает его мне, ее рука ходит ходуном.

– Что ж, – говорит Ася, – зато теперь я не убийца, верно?

Присев на корточки, она яростно и бессмысленно тычет веткой в костер, взметая стайки бледных искр. Я беспокойно смотрю на тент – не прожгут ли? Потом думаю: да какая разница. Потом думаю: да такая, что либо я беспокоюсь за тент, либо забиваюсь в корни и захожусь в истерике от ужаса.