Текст книги "По волчьему следу (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
А я вдруг поняла, что у нее есть свои чудовища, запертые в глубинах души. И не след выпускать их на волю. Определенно.
– И что тело вот так… подготовили к похоронам. Но почему все же не похоронили?
– Похоронили, – тут уже я могла ответить. – Её похоронили. Просто… не по христианскому обычаю.
Все-таки придется искать кого-то из наших…
Осмотр прочих тел прошел быстро и буднично, в четыре руки.
Ярополк вытаскивал очередное, присваивая ему номер. Рассказывал. А Валерия Ефимовна, то ли заинтересовавшаяся делом, то ли просто не желавшая оставлять подотчетного некроманта без присмотра, комментировала некоторые моменты.
Я слушала.
Софья делала вид, что её тут нет.
Итого… четыре покойника, которые умерли где-то в начале зимы, поскольку осень в этом году выдалась на диво теплой и только в ноябре пошли дожди. Ну и примораживать начало, но не настолько, чтобы тела сохранились. Да и если судить по одежде, и по тому, как стали они разлагаться, убили их зимой.
И быстро.
В наличии сломанная шея, горло, перерезанное так, что голова почти отделилась от тела, и пара весьма характерных ударов по почкам. Опасных. Я бы зимой не решилась так бить. Как знать, сколько на объекте одежды и где там вовсе его тело-то… не всякий клинок достанет.
Поэтому дыры в одежде – на телах мало чего осталось, все же зверье деревню проклятой не считало – осматривали втроем.
Но да… он был хорошим охотником.
Кто бы он ни был.
– Да, – подумав, согласился Ярополк, вытащив и тело рядового Евтухова. – Пожалуй, одна рука… и инструмент один. Не нож. Клинок длинный и тонкий. Но при том очень жесткий. Как… гвоздь, если такой вот.
Он развел руками.
Полметра выходит? Это ж… это шпага какая-то. Или рапира. Но один хрен с рапирой по лесу шастать неудобно. Да и замахиваться. Я попробовала… у меня локоть на такой удар не отставляется.
Или…
Длинный.
Тонкий. Жесткий. С хорошей пробивной способностью. И беззвучный…
– Болт, – я решилась озвучить мысль. – Это мог быть арбалетный болт? Такой, который без широкого наконечника?
Глава 24 Одинец
Глава 24 Одинец
«Волк-одинец – зверь особый. Обычно он стар, но еще не настолько, чтобы вовсе ослабеть. Отнюдь. Вошедший в возраст, одинец матер и силен, а еще умер, опытен и напрочь лишен чувства страха. Ибо изгнанный или же оставивший по своей воле стаю, зверь осознает близость и неминуемость скорой гибели своей, однако, подобно рыцарю прошлого, встречает смерть…»
«Песнь о волке», статья князя Степашова, вышедшая в осеннем номере «Охотника»
– Там-то вроде и улеглось все. Но месяца не прошло, как из моих кое-кто сгинул… правда, шел порожняком, но все одно неприятственно.
– Имена?
Егорка-Василек вытащил из кармана листочек в клеточку, который и подвинул Бекшееву.
– Те, которые галочкою мечены, пропали тут, в городе, – уточнил он. – Может, оно и не больно-то важно…
– Важно.
Благодарить за помощь язык не поворачивался. Листок Бекшеев развернул, убеждаясь, что эти имена имеются в его списке. Не все, правда.
– Заявление о пропаже…
– Тут родня поднялась… была у человечка семья большая. Единственный кормилец… и не гляди, начальник. Мы тоже люди. Он от детишек любил. А жена его чутка умом повредилася, когда немцы её того… но хоть до смерти не убили. А может, и зря, что не убили.
Палышев Иннокентий.
Да, заявление подано сестрой. И с сестрой этой Бекшеев уже успел парой слов перекинуться. Сумрачная уставшая женщина с выцветшим лицом и в такой же выцветшей, застиранной одежде. От нее и пахло-то – хозяйственным мылом и порошком.
– Сестрица его вдовая. Тоже детишек пятеро, и у самого – четыре… всех кормить надо, приглядеть.
Она не жаловалась на безденежье. Хотя… пенсия им полагалась, за утрату кормильца, только не такая, чтобы спокойно прожить.
– Он мужиком толковым был, к слову-то. И лес знал. С младых лет охотничал. Мы его в проводниках держали… что? Ценный специалист. А толковый начальник ценных специалистов бережет. Так-то ходоков, которые груз потянут, найти легко. А поди-ка, попробуй, такого найти, чтоб и в лесу не сгинул, и товар… так что он пустым обычно, чтоб, ежели вдруг на кого натолкнется… не того… сказал, что заблудился там, при охоте. И нашел человечка, которому помощь надобна. Видишь, княже, я с тобою, как есть говорю. Без лукавства.
Тихоня кивнул.
И уточнил.
– Что теперь?
– А что теперь? Выплатили сестрице его деньгу… страховку… мы ж не звери.
И к делу приставили. Если хозяйство большое, в нем всякому место найдется. А ходоком и ребенок быть может. Даже лучше, если ребенок… их жальче.
– Этот из новеньких. Три раза успел прогуляться. Крепкий. И тоже ходить по лесу умеет… крови опять же не боится. Но без дуроты. Так что перспективный. Были у меня на него свои планы. Но сгинул… вот с ним на пару.
А это имя из новых.
Сколько же здесь людей-то…
– Даты, – Бекшеев придвинул лист. – Хотя бы примерные. Когда исчезли или когда хватились.
Глядишь, получится закономерность выявить.
Вспомнилась вдруг полупрозрачная учительница.
– Мазаев из твоих? – уточнил Бекшеев, пробежавшись взглядом.
Егорка-Василек задумался. После поднял руку, подзывая кого-то. К столу подошел парень с обритою налысо головой. Широкоплечий здоровый, он оказавшись рядом с Васильком, как-то даже сжался, будто стыдясь своей телесной крепости.
Говорил Василек тихо, но парень выслушал, кивнул и исчез.
– Извини. Хозяйство большое, всех не упомню. Кого вот знал… хотя, если не знал, стало быть, или человечек новый, или неважный… а может, и сгинул до того, как груз взять. Тоже случается.
– А в городе?
– Город не такой уж и маленький. Я не слежу за всеми. У той же Мотьки свои людишки, я к ним не лезу, если договоренности блюдут. Найди, княже, этого беспокойника. А то ведь люди шуметь начинают, того и гляди заколобродят. А от этого одно беспокойство выйдет и вашим, и нашим.
И руки сцепил.
– Погоди, – Бекшеев просмотрел лист снизу вверх и сверху вниз. – Они… до сих пор… ходят?
– Редко, – Егорка скривился. – И приходится по трое-четверо пускать. Шила в мешке не утаишь… вот и отказывается народец по одному гулять. Да и сам я понимаю, что боятся… и мне без товару да с репутациею порченой оставаться не с руки. А чем больше народу, тем оно опасливее… следов больше. Тропы вон натаптывают. Шуму, дыму…
Он выпил компоту.
– Заговорил ты меня… давно уж столько не балакал.
– Не спеши, – Бекшеев листок аккуратно убрал в карман. – Проклятая деревня. Мертвецы. Из твоих.
– Дай, – Василек протянул руку и вытащил из нагрудного кармана самописку. – Отмечу… точно, собирался же ж… так вот с людьми теми нехорошо вышло. Очень. Договорились они за встречу. И ко мне, с той стороны, обратился весьма уважаемый человек, чтобы оную встречу я устроил.
– Почему не в городе?
– Предлагал, – Василек скривился сильнее прежнего. – Говорил, что есть у меня места надежные, тихие. Документы выправим такие, что и маги не прикопаются. Приведем. Уведем… но там не захотели. То ли спешили, то ли веры особой не было. Договорились на проклятую деревню.
– Ваши в ней…
– Думал, княже. И сам ходил глянуть. А как глянул, так и передумал. Темное место. Недоброе. До того недоброе, что и ныне как вспомню, так вздрогну… я всякого повидал. И смерти… смерть не злая, люди злые. А она – избавительница.
И сказано это было со всею возможной серьезностью. Шапошников отвел взгляд. А Тихоня склонил голову. Согласен?
– Я думал там захороночку какую устроить. Но… нет.
– Чистое оно. Есть заключение.
– В жопу заключение засунь, княже, тому, кто его писал. Я такие вещи шкурой чую… недоброе место. Но если разочек и для чужаков, если не засиживаться… тут и надо было взять груз да отнести его, обменять…
– На что?
– На деньги, – и оскал такой, слегка издевательский.
– Это я понимаю, – Бекшеев сам удивлялся своему терпению. – Какие? Золотые монеты? Чеки? Облигации? Бумага? Настоящие или…
– Совсем меня за дурака держишь?
– Тебя нет. Ты посредник. И вопросы будут к… тем, кто участвует в незаконном обороте… платежных средств. Мне надо знать, что искать.
Потому что денег в подвале не было. Ни в каком виде.
– Бумага. Настоящие. Золотишко, конечно, сподручней, но к нему вопросов много. Его ж еще продать надо, чтоб с умом. И чеки с облигациями… ну кто поверит? Нет, тут проще. Сумму не знаю, но приличная. Мне за услуги пять сотен положили. И это не считая оплаты проводнику… только все одно чуял, что дерьмом от этой истории тянет. Вот… не хотел ввязываться. Не хотел.
Но ввязался.
И отправил проводником того, кто из человека нужного превратился в человека опасного.
– Предъявили мне, княже. Уважаемый человек с той стороны… что сгинули те, за кого он ручался. Ушли и не вернулись. Ни денег. Ни груза. И у меня людишки сгинули. Пришлось платить.
– Если у тебя сгинули…
– Моя земля, – покачал головой Егорка-Василек. – И я слово давал, что пригляжу. Организую. Безопасность и все такое. Раз сгинули, то и вышло, что виноват. И пусть компенсации выплатил, честь по чести, но сам понимаешь, что такое деньги? Репутации урон нанесли. И ныне меня ненадежным полагают. Того и гляди…
Он сунул пальцы под воротничок.
– Может, скоро и я с мертвоглядом свижусь… найдутся те, кто скажет, что Василек жандармам продался… уже нашлись. Много кругом недовольных. И найдутся те, кто решит воспользоваться моментом.
– Тогда зачем?
– Затем, что сказывали мне, кого и в каком виде привезли… сам-то не полез, уж извини… некроманты чужаков на своих вотчинах не жалуют, а наш еще совсем без понимания.
Верно, и его пытались к делу приставить.
И Егорка кивнул, подтверждая, что так оно и было.
– У хорошего хозяина любому работнику дело найдется… – пояснил он. – Хотел бы тёмник работать, с радостью…
– Не захотел? – Тихоня доел все, что было, и теперь печально поглядывал на почти полную тарелку Бекшеева.
– Не захотел… кого другого, может, поуговаривали бы, но… некроманты… нервные они. К ним под руку лезть себе дороже. Так вот… я, может, и не из тех, кого на доску почета повесят, да кое-чего понимаю. Нелюдь у нас завелся… из беглых ли, или еще какой… да остановить его надобно, княже. Зверь же ж, который людей жрет, он же с каждым днем лютости прибавляет… так что…
Василек вытер ладони о штаны и сказал:
– А помирать… я уже давно в долг живу. Так что не страшно… ты только найди его. Тогда, глядишь, и поймут, что Егорка-Василек, пусть и не княжеского роду, но слово свое держит. И если чего…
Молчание.
Вздох.
– Обращайся. Или вон его пошли… – вор указал на Тихоню. – С вопросам. Аль на охоту… охотников я еще найду… пока.
А потом поднялся.
– Эй, Марусенька… – крикнул он весело. – Ты глянь, тут мужик голодный сидит, пока ты там лясы точишь… того и гляди совсем помрет…
– Шут, – пробормотал Тихоня, но в сторону.
И без особой уверенности.
– Страшный человек, – возразил Шапошников, когда Егорка-Василек отошел от стола. Правда, тотчас подскочила Маруся, чтобы собрать одни тарелки и другие выставить.
Причем ловко так.
– Ешь, – велел Бекшеев, вытащив записку… надо бы карту попросить, города и окрестностей. Тропы, на которых люди сгинули, им, конечно, не покажут, но вот если просто на карты глянуть, можно будет худо-бедно определить район поисков.
– Очень страшный. Лютый… говорят, что самолично людей убивает. И с выдумкою… – Шапошников отер усы салфеткой.
– Так что ж не пресечете-то? – не удержался Бекшеев. На что начальник местной жандармерии лишь плечами пожал и сказал:
– Слухи же ж… так-то жалоб на него нету. И свидетелей… говорят, свидетелей никогда не остается. Да и… выгодно это, говоря по правде. В глобальном смысле. Политическом. Он хотя бы вменяемый… прежде-то вовсе непорядок был. На улицах стреляли. И резали. И душили. Грабили средь бела дня…
Только порядок этот должна была жандармерия наводить, а не честный вор Егорка-Василек.
– Если положат, то опять начнется… будут землю делить… Мотька тоже не удержится. Она хоть баба и крепкая, с пониманием, а все одно баба. Эх, грехи мои тяжкие… – Шапошников даже перекрестился. – Ну ничего… глядишь, и отыщете кого-нибудь. И успокоится… как-нибудь.
Бекшеев заставил себя промолчать.
И снова на бумажку посмотрел.
Этак список его вовсе до чудовищных размеров вырастет. Чтоб вас всех…
– Княже! – Васька, влетевший в столовую, заорал так, что обернулись все. – Княже… там это… ваш человек Михеича застрелил!
Твою ж…
– Идиот, – печально произнес Тихоня, засовывая за щеку недоеденную котлету, как была, почти целой. – Какой же непотопляемый идиот…
К счастью, Васька ошибся.
Стрелял Туржин не в упомянутого Михеича, а в воздух, чем переполошил местный рынок, а особенно кур, которых привезли на продажу. Те и так одуревшие от тесноты и шума, на звук выстрела взлетели и, вырвавшись на свободу, добавили суеты.
Куры метались.
Люди кричали. Блеяли козы и истошно верещал поросенок, запутавшийся в мешке. И средь всеобщего бедлама застыли двое.
Мужик звероватого вида и Туржин, этого мужика державший на прицеле.
Мужик, что характерно, был спокоен. Заросший, косматый и седой, он мало походил на человека, да и шуба его, шерстью наружу, добавляла сходства с медведем, по какой-то своей надобности забредшим к людям. Он чуть горбился, опираясь на массивную палку. И на Туржина глядел не с насмешкою, скорее с этаким вот недоумением.
Туржина это злило.
– Руки! Руки подними! – собственные его уже чуть подрагивали. И Туржин явно осознавал, что оказался в ситуации неоднозначной.
И стрелять повода не было, ибо стоял Михеич спокойно, не делая попыток ни сбежать, ни напасть, чему свидетелей найдется великое множество. И убрать оружие, признавая тем свою неправоту, он не мог.
– Хватит, – сказал Бекшеев и кивнул Тихоне, который только этого и ждал, чтобы оказаться рядом с Туржином и сказать:
– От же, Серега, взрослый же мужик, а ведешь себя… в цирке бывать доводилось?
Туржин дернулся было.
А потом как-то подобрался и сквозь зубы выдал:
– Я поймал его!
– Поймал, – согласился Туржин, Бекшеев же решился подойти к Михеичу. – А то… слышал историю про охотника одного? Тоже вроде как медведя поймал… от прям в берлоге и поймал. Ему, значится, говорят… мол, раз поймал, то тащи его сюда. А он…
Туржин отвлекся на долю мгновенья, не из-за того, что анекдот смешной. Отнюдь. Скорее усталость сказалась. И злость. И обида. И все сразу. И мгновенья этого хватило, чтобы револьвер оказался в руках Тихони.
– Ты…
– Угомонись, Серега, – сказал Тихоня ласково-ласково. И в глаза глянул. И от взгляда этого как-то вот Туржин разом обмяк, даже отступил.
А ведь чует.
Он тоже воевал. Все, кто в возрасте, так или иначе, но успели побывать, если не на войне, то в тылу, где порой куда страшнее было. И кровь видел. И всякое иное. И потому чует в Тихоне… зверя?
Пожалуй.
– Прошу прощения за инцидент, – сказал Бекшеев, подходя к Михеичу, который вот так же спокойно стоял. Теперь Бекшеев разглядел не только самого этого человека, но и мешки у ног его.
Кивок.
– Но нам и вправду нужно с вами побеседовать.
– Не он это, господин генерал, – влезла вдруг бабка в белом платочке и цветастом платьице. – Вот вам крест! Не он это душегубствует…
– Погодь, Никитична…
– Он хороший человек, а что веры иной, так это ж невозбранно! Я читала! – голос Никитичный потонул в других. Люди, до того молчавшие, заговорили все и разом.
Михеич же вздохнул и, подхвативши мешок – а размер такой, что и Бекшеев в нем поместится, – с легкостью закинул его на спину.
– Ведите, – сказал он, глядя на Бекшеева.
А ведь глаза-то характерные. Еще не те, что бывают у Зимы при смене обличья, но уже и не человеческие.
– Да что это деется! – раздался нервный женский голос. – Средь бела дня хватают безвинных…
– Сперва едва не застрелили… – подхватил песню другой.
– Тихо, – рявкнул Михеич так, что и вправду стало тихо. Разве что пестрая курица, сумевшая взлететь на низенькую оградку, нарушала эту тишину удивленным квохтанием. – От же ж… бабы… сказано, говорить будут.
– Говорить, – с облегчением подтвердил Бекшеев. Только беспорядков местных ему для полноты ощущений и не хватало. – Как со свидетелем. Важным!
Это он повторил чуть громче, правда, сомневался, что расслышали. И Михеич, важно кивнув, сказал:
– Веди… начальник.
Глава 25 Бешенство
Глава 25 Бешенство
«К выбору же мяса следует подходить со всем возможным вниманием, помня, что свежее мясо имеет нежно-розовый цвет, оно мягко на ощупь и на пальцах не оставляет липкости. Некоторые торговцы, особенно на рынках дурных, имеют обыкновение порченое мясо вымачивать, обтирать тряпицами, смоченными в особых растворах, и маслом, отчего унимается дурной запах и порченое мясо приобретает вид свежего…»
«Домоводство: в помощь молодой хозяйке»
В управление вызвал Тихоня, причем выглядел он донельзя довольным. И это сразу заставляло насторожиться.
– Иди. Чую, с тобой он будет поговорливей…
Кто?
– А Софью я провожу…
– Я сам, – встрепенулся некромант и глянул на Тихоню этак, с подозрением. Но тот, ответив взглядом же, причем превнимательным, кивнул. Мол, пусть так. Софья сделала вид, что ничего-то этакого не заметила, хотя готова поспорить, что и заметила, и поняла. Даром, что слепая.
Но пускай. Девочку я от тоже с ней оставлю. Так, на всякий случай.
– Вы не откажетесь прогуляться? Здесь парк есть, при больничке, если краем… – донеслось в стороне.
Софья же… тоже человек, если так-то. И я вот. И Тихоня. Почему-то на Дальнем этого не ощущалось. А теперь вот вдруг…
Сюрприз удался.
Я почуяла запах зверя. Тяжелый. Характерный.
И запах этот, смешавшийся с иными – мокрого леса, мха, земли и дыма – заставил меня замедлить шаг. В управлении он сделался вовсе резким, невыносимым. И я чихнула.
А потом пошла туда, к источнику.
Михеич.
Да, лесника надо было найти. И если так-то, то подозреваемый он преотличнейший. А что, в лесу обретается, все тропы знает, как никто другой. И с оружием обращаться умеет.
И…
Силен.
Спину только вижу, но спина эта широка, что карта родины, да и росту в нем немало. Такой на плече и лося утащит, чего уж о человеке говорить.
Он тоже меня почуял.
Обернулся.
Чуть прищурился.
– Девка, – сказал он осуждающе. Я пожала плечами, мол, у всех свои недостатки.
– Доброго дня, – ответила вежливо.
Сколько ему?
Около сорока? Чуть больше? Больше и не чуть? По лицу не определишь. Лицо это заросло. Густые брови сомкнулись над переносицей. Усы поднялись до самых почти глаз, и борода густая, пусть и ухоженная, вон, заплетена в косу. Да и космы его тоже вычесаны, выплетены, украшены расшитыми ленточками.
– Зима, это Михеин Дивогор Северович, – представил его Бекшеев, подавая гостю кружку с чаем.
Самовар уже пыхтел, наполняя комнатушку паром.
– Откудова будешь? – поинтересовался Михеич, но от угощения отказываться не стал.
Хорошо.
– Из-под Менска… Селимовские мы… были, – это признание далось с трудом. Последнее слово и вовсе в горле застряло. Еле выдавила.
И Михеич едва слышно вздохнул.
Ноздри носа его, массивного сизоватого, дернулись, втягивая мой запах.
– Ты не Селимовской крови… – произнес он, наконец.
– Может, и так, – я не стала спорить.
Да и рассказывать этому вот, пришлому, о жизни своей тоже не буду. Пояснять. Разъяснять. К чему оно? Понять, может, и поймет. Но мне оно надо?
– Злая… но и ладно. Вареньице достань. В мешке от. Облепиховое. Пусть того года, но настоенное, оно всяко полезней.
Михеич махнул рукой в сторону мешка, который привалился к стене.
– И остальное доставай. Вам же ж поглядеть, мыслю, надобно.
Сказано это было с насмешечкой. Но ничего, раз уж разрешение хозяина имеется, то и поглядим. Все проще.
В мешке обнаружились шкурки лисьи, скатанные аккуратно. И ведь не рыжие, а той, темной шерсти, которая особенно цениться. Куница вот.
А это…
– Росомаха? – удивилась я. – Тут?[1]
– А то. Свирепый зверь. И гадливый… так бы не тронул, но пакостить стала. Совсем страху не имает, – пояснил Михеич, чай прихлебывая.
Деревянные бочоночки, причем махонькие, с кулак. На крышках кривоватыми буквами написано «Мед». А ниже – какой. Бочонков с медом полдюжины. И пара склянок с вареньем.
– Он ту бери, там помимо облепихи травки будут. Самое оно для здоровья. И тощему дай, ему сейчас аккурат надо. И этому, пока не отошел от натуги…
Бекшеев промолчал.
Он наблюдал за Михеичем с тем же живым интересом, что Михеич наблюдал за мной.
– Я еще сбору составлю, – решил тот для себя. – Заваривать станешь…
– Понимаешь в травах?
– Бабка у меня из видящих была, а внучек боги не дали. Вот со мною и возилась. Слабым я родился. Квелым.
Не верится.
– Это она меня… выпоила, в росах вываляла да кровью откупилась, – Михеич чай допил глотком. – Вы пытайте, ежели чего.
– Зачем пытать? – удивился Бекшеев. И я пояснила.
– Это он про вопросы. Задавать вопросы можно…
Вопросов у меня было множество. Но не мне вперед лезть. Бекшеев, может, и внимания не обратит, но Михеич заприметит. И уважать перестанет, что меня, что вот Бекшеева. А без уважения… сказать-то он скажет. То, о чем спросим, но не более того.
Бекшеев задумался, прикидывая, что спросить. А Михеич молча протянул мне кружку. Я и взяла. Чаю налью, мне не сложно.
– Расскажите, – попросил Бекшеев, решившись. – Сами. Вы ведь знаете, кого мы ищем… так что, просто расскажите. Для начала.
Все-таки умный он.
Михеич потер бороду.
– Рассказать… да кабы было чего рассказывать… тут дело такое… зверь в лесу объявился.
– Какой?
– А такой, который и человек, и нелюдь… от как она, – Михеич указал на меня. – Только она свою силу держит, а там сила, видать, верх взяла…
Чай он пил медленно, шумно прихлебывая из кружки. И щурясь.
– Это все война… – Михеич вздохнул тяжко. – Я иного рода буду. Мои-то годочков за пять до войны переселились. Уехали… отец со свояками крепко разругался да и взял свою долю. Пошел, стало быть, счастья искать…
Я к стене прислонилась.
О таком только слышала. Община, она тем и сильна, что все вместе, разом. Одним законом, одним правом. Общиною ведь проще, что землю поднять, от леса очистить, что дом поставить. Да и прочее… коров там пасти, охоту вести или вот зиму зимовать.
Помогать, кому помощь нужна.
Вдов держать, сирот или стариков. Всем-то место найдется, кусок хлеба да занятие по силам.
И потому уходят редко.
Куда?
Как одному-то?
Хотя… я знаю, как. Одной. Хреново.
– Он у меня с характером был. Да и я в него пошел. Девка мне одна глянулась. Красивая… сватать пошел, да дед не позволил. Мол, другую невесту мне сговорил. А мне другая без надобности… вот… оно слово за слово, за мной отец подхватил… ну да я только причиною. Давно уж там меж собою неладно. Вот и решил отец… его аккурат тут и звали. Лесником. Мы завсегда с лесом ладили…
Вздох, тяжкий, из глубины могучего тела идущий.
– И Полуню я свою забрал, пусть уводом, пусть без приданого, но забрал… поселились туточки, на хуторе, стало быть. Я отцу помогал, матушка с Полуней по дому. Детишки опять же. Боги и матушку одарили, и нас с Полуней…
Сердце болезнено сжимается.
– Матушка в деревню частенько бегала. В городе-то нас не больно жаловали. Побаивались, хотя вот на торгу брали, что меды, что травы. Шкурки опять же… отец взялся и за графскими землями присматривать, а ему с того дозволение высочайшее вышло зверя бить без платы и по своему разумению. Так и жили-то…
– А деревня? – нарушил Бекшеев молчание. – Что с нею?
– Деревня… наши были, те, которые в старых богов верят, но все одно чужие. Инаковые. Это вам кажется, что если язычники, как вы тут называете, то одинаковые. А племен много. И богов много. И выходит часто, что у каждого – свой покон, свой закон. Тутошние Волоху кланялись, почитая его выше прочих, разве что Земля-матушка да Небо-отец над ним стояли, но то всегда и везде так…
Он снова отхлебнул чаю и крякнул.
– Небось, и у вас…
Киваю.
И добавляю в кружку горячей воды.
– Волоха наши тоже чтили, но первым почитали Солнцебога…
И замолчала.
В святилище я бывала редко, по праздникам, ибо не женское это дело, богам жертвы приносить. Да и что я, девчонка, могла дать-то? Вот на взросление и повели, одарила богов медом, с кровью мешанным… для нас, девчонок, иное святилище было, женское, на берегу реки.
Мыслю, что и третье имелось, куда бы меня старшие женщины отвели бы в ночь после свадьбы. Только свадьбы той, по законам нашим, не случилось. Да и святилища, надо думать, сгинули.
– Видишь… нас пустили, когда мы явились, чтоб показаться богам и договор заключить, ибо выходило, что жить будем туточки, на их землях. Ну и потом-то заглядывали в то, которое большое, на праздники там. Или по иному какому поводу.
Бекшеев поглядел на меня.
– Поблагодарить, – поясняю. – Если вдруг удача выпала. Или попросить чего, когда нужда… но это общее святилище, верно?
Кивок.
– Было и другое, тайное. Для своих, – говорю через силу, словно тайна эта сама запирает губы. – И не одно… для женщин вот свое есть. И для воинов обычно отдельно ставят. И… про мужские не скажу.
– Мы с отцом поставили в ельнике старом. Хорошее место, темное. Самое оно для Хозяина Лесов… и медвежий череп положили. Медведя отец сам добыл, когда в силу вошел. Я думал тогда, что придет срок, и свой добавлю. А там и сыны. И осядет род, пустит корни в землю.
– Не вышло?
– Нет… но ты меня не путай. Оно и так все, – Михеич сжал кулак преогромных размеров. Таким и вправду медведя зашибить можно. – Спуталось… люди-то, пусть и Волохом отмеченные…
…что я про Волоха-то знаю? Помимо того, что его скотьим богом величают? Мало… мне сказывали, да, но мне же в те годы это было не особо интересно. То ли дело женские заговоры.
На красоту.
На белое лицо. На густой волос… я невольно провела рукой по своим волосам. Густые. А вот с лицом, заговаривай там или нет, отбелить не выйдет. Загар с Дальнего намертво въелся.
Ну и плевать.
– …но все люди. Мы-то с отцом большею частью в лесах. Лес большой, за всем глядеть надо. Чтоб гниль не пошла, чтоб древоточец не завелся аль желтизна не полетела по хвое пожаром. Чтоб зверь не болел… летнею порой следить, чтоб огневые амулеты заряженные были и пожару не случилось. Зимнею – кормушки полнить. Камень соленый кидать. За молодняком приглядывать. Ну и тех, кто без дозволения лес травит, отваживать. Много работы.
Он словно оправдывался.
– А бабам-то скучно. У моих-то родителей я одиным сыном был… ну, пока мамка тут не народила сестрицу, а с Полуней мы двоих прижили. Мамка радовалась крепко. Но в доме им тяжко одним-то. Да и чего делать? Скотину в лесу не заведешь, разве что кур каких да коз, но их обиходить просто. Землицы тоже немашечки. Вот и стали они ходить, гостевать. Пух козий прясть, да после вязать носки, шали там… легкие да теплые. Их на торгу мигом разбирали…
Я знаю, чем все…
Я не хочу слышать, потому что знаю.
– И любили-то их. Мы так и остались чужими, а они вот средь баб скоренько освоились. А тут незадолго до войны отцу распоряжение пришло, на сборы военные. А через день и мне карточка пришла призывная. Не только мне… многим мужикам.
Язычников, говорят, всех первой очередью в рекруты забирали, как и прочий малонадежный контингент. Слово это, даже мысленно произнесенное, резануло.
Заставило скривиться.
И незадолго… говорят, что не ждали войны. Не готовились. Но чем дальше, тем больше у меня сомнений, потому как Михеич – не первый, кому эта самая призывная карточка пришла аккурат перед войной.
– К графу мы отправилися… а он руками только развел. Мол, распоряжение высочайшее и ничего-то не способный делать. Его и самого в Петербургу вызывали. Бегчи? Никогда-то наш род от долга не бегал. Да и после-то что? По лесам сидеть до скончания жизни? И детям позор по-за таких отцов. Но и в лесу баб с дитями не оставишь. Пошли мы, стало быть, в деревню. Там и сговорились, что поживут они пока тут. Мыслилось, что сборы-то отцовы ненадолго, месяцок… так граф говорил. Он даже жалование снимать не стал, мол, скоренько возвернетесь.
А вышло…
Даже интересно, жив ли тот граф? Спросить? Нет, перебивать не стану. Ему и так тяжко сказывать.
– Деревенские и пообещали, что приглядят и за ними, и за своими. С деревни тогда тоже многим повестки пришли… так что совпало. Перевезли матушку с Полуней, детей… обустроили… и на пункт отправились. Отбыли… тем же днем и отбыли. Потом еще успел письмо получить. Мол, война началась, наступление, многие бегут, но городские больше. Городским проще. А в деревне кто ж пойдет от хат да полей? И не верил никто, что надолго это… все ждали, когда ж Имперские войска погонят. Потом уж новость пришла, что заняли всю губернию…
Бекшеев не торопил. А Михеич сидел, покачиваясь взад и вперед. Выдохнул.
– Мы с отцом… мы славные охотники… нам и предложили. Снайперами… я согласился. Прошел. Всю войну… день в день. Отца через год не стало. А я жил. Все думал, как вернусь, как… земли заняли? Так взад отобьем. А деревня… кому надобно деревню трогать? Баб да детишек?
И Тихоня, державшийся до того тихо, неприметно, к стене отвернулся. Лицо его застыло.
Кому и вправду…
– Это уж, когда вернулся, узнал… приключилось тут… то ли взорвали кого, то ли подстрелили. По-разному люди баили. Главное, что сперва в городе вон… вешали. А там и устроили. Показную акцию.
Кулак Тихони впечатался в стену.
И Михеич повернулся к нему, вперился тяжелым звериным взглядом. А после сказал:
– Чайку он попей. И тебе травок дам… мертвые отошли уже. К богам. Это живые все маются. Живым тяжко… я ходил туда. Как вернулся. Все думал отыщу… Полуню, матушку. Детишек… девочки у меня были. Такие… в Полуню все. Волосики светлые, что лен беленый. И глаза ясные-ясные…
Голос дрогнул.
И выправился.
– Ничего не нашел. А скоро и оцепили военные, мол, будет проведено перезахоронение, согласно протоколу и все такое. Благо, начальник у них понимающий. Позволил… быть. Глядеть.
Михеич поставил недопитый чай.
– Капище тоже разворотили все… но то ладно… боги следом за людьми всегда уходят. А вот зверь тогда, мыслю, и поднялся.
Мы с Бекшеевым переглянулись.
Зверь…
Или не совсем зверь? Человек, физически сильный настолько, чтобы протащить на себе другого человека. Это убить легко, подобрался поближе да ткнул железкой. Или издали… а вот тело мертвое, оно тяжело, неповоротливо.
– Волоховы дети… так-то сам я не видел, но наши баили, что есть у них свойство, обличье менять. Не у всех, но тех, кто кровью Волоху глянулся. А может, род свой от него вел. Чужакам-то всего не откроют. Так что видеть я не видывал… знаю, что каждый год на шестую луну уходили мужчины в лес, в закрытый, куда ни мне, ни отцу дороги не было, да три дня там сидели. Ну а после возвертались.
Михеич провел ладонью по бороде.
– Волков тут во все времена хватало, да… только скот деревенский они не трогали. И собак в селе вот не было. Везде были…
