Текст книги "По волчьему следу (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Если…
– Сомневаешься?
– Да. И снова же. Он, кем бы ни был, бросил тела. Не спрятал, куда бы он ни убирал остальных. Не снимал с них шкуру, не отрезал конечности и головы. Как будто…
– Они ему были не интересны.
Божья коровка на моем пальце расправила крылья и поднялась, описав полукруг.
…там твои детки просят хлеба…
– Именно, – щелкнул пальцами Бекшеев. – Они ему не интересны! Смотри, к части он пришел. Следит. Выслеживал. Как…
– Охотник?
– Да. И он убил одного, чтобы забрать другого…
Отрезать ему голову, содрать шкуру и засунуть в шкаф. Хотя…
– Добычу потрошат. И свежуют, – произнесла я тихо.
– А еще у многих охотников есть дурная привычка сохранять в качестве трофеев головы…
Глава 18 Вадья
Глава 18 Вадья
«Вадья – суть окно в трясине болота, полное стоячей воды. Та с виду может глядеться нормальною, однако следует избегать употребления данной воды, и уж тем паче, заприметивши впереди проблеск, стоит увеличить осторожность, ибо наличие вадьи говорит о том, что характер болота меняется…»
«Толковый словарь юного охотника»
Головоломки Бекшеев с детства любил. Квадрат из деревянных полированных деталей. Отец убирает одну и снова складывает квадрат.
И это несоответствие – два квадрата и кусок деревяшки на ладони отца – раздражает.
Бекшееву отчаянно надо понять, как так у отца получилось. И он разбирает квадрат. Собирает снова. И снова разбирает, чтобы создать еще один.
И снова разобрать.
Сколько ему?
Он не помнил. Помнил вот, что головоломки становились сложнее. И братья смеялись над этой, почти болезненной его увлеченностью. Правда, беззлобно.
Его любили.
Берегли.
Не уберегли, как им казалось. И почему-то никто не хотел понимать, что аналитика – это та же головоломка. Только неимоверно более сложная. Потому-то, пожалуй, и давалась она Бекшееву.
А сейчас головоломка не то, чтобы не складывалась.
Не так.
Неправильно. Будто имелась где-то та самая деталь, которая позволяет сделать из квадрата еще один квадрат, но больше.
Ничего.
Найдет.
При большом объеме первоначальных данных следует данные классифицировать. Это поможет упорядочить и привести информацию в систему. И облегчит дальнейшую обработку.
Классифицировать трупы, правда, до сих пор не приходилось.
Зима лежит, закинув руку за голову, а в другой – тонкая травинка, которая покачивается, пусть ветра и нет. Есть дыхание. Глаза прикрыты. Она тоже думает.
Она не аналитик, но…
Не причитает. Не хмурится неодобрительно, выказывая недовольство, ведь Бекшеев обещал не брать работу на дом.
Развод одобрили.
Как-то даже очень быстро одобрили, будто канцелярия забыла, сколь неповоротливой может быть. Наверняка, не обошлось без Одинцовской помощи. Впрочем, раз Бекшеев ничего не просил, то ничего теперь и не должен. Хотя… дело не в невидимых путах долгов и оказанных друг другу услуг, на которых держится, кажется, весь высший свет.
Дело в мертвецах.
Итак, четверо – случайные жертвы. Которые просто забрели не туда, куда следует… как? Кто-то из них явно местный, если вообще знал про эту деревню. Возможно, что бывал. И счел вполне удачным вариантом. Кстати, в этом он прав.
Ориентир неплохой.
Пограничники вряд ли заглядывают сюда часто. Те, кто служит давно, знают о репутации. Люди – существа суеверные. И нужен веский, очень веский повод, чтобы заставить их забыть о страхе.
Повод имелся. Те несколько пакетов. Но ходоков должен был кто-то вести, кто-то, кто знает тропы.
Пути.
Опять же, деревня, пусть с одной стороны окружена лесом, но с другой дорога-то просматривается. А в подвале давешнем, если вдруг случится рядом оказаться кому-то лишнему, можно и отсидеться.
Значит…
Вновь же местный.
С той стороны… тоже местный. Или тот, кому случалось бывать на этой стороне не раз и не два. И о деревне он знает… могли ли её использовать как перевалочный пункт?
Бекшеев вынужден был признать, что информации мало.
Но… нет.
Если бы так, тот, кто охотится на людей, знал бы. И не сунулся бы вот так, убивать. Обошел бы стороной и только.
Значит, встреча единичная.
И снова все сводится к теории-квадрату, когда четверо оказались не там, где нужно… и умерли.
Хотя тоже не ясно. Если убийца пришел и обнаружил чужаков, то почему он просто не отступил? Не дождался, когда чужаки уйдут? Зачем напал, если как добыча они ему не интересны?
Застали?
Не похоже. Нет следов стрельбы, да и в целом борьбы.
В доме было что-то важное? Или сам этот дом был важен? Надо будет выяснить, кому он принадлежал. И если так, то убийца просто… не стерпел? Чужаков в своем доме?
А остальные?
Женский труп явно стоит особняком. С ним обращались бережно. Но почему в шкафу… не потому ли, что подвал уже был занят, когда тело перенесли?
Зачем его вообще переносить?
Вопросы. Куски-деревяшки в немеющих пальцах. И дар молчит.
А пышный хвост травы покачивается, то касаясь лба Зимы, то отстраняясь от него.
Остальные.
Пропавший солдатик, если это он – хотя тут с высокой долей вероятности можно сказать, что именно он. И тот, кто до него. Эти двое убиты относительно недавно. Выпотрошены и разделаны. У солдата отсутствует голова, которую наверняка найдут сегодня-завтра. А второй?
Кто он?
Удастся ли установить личность? Голова сохранилась, но вид у нее такой, что смотреть страшно. Способ убийства… и патрульных было двое. Почему второго просто зарезали?
– Он должен быть очень сильным, – тихо сказала Зима и повернулась. – Я так думаю.
– Чтобы убить?
– Чтобы перенести тело сюда. До части версты полторы. И сомневаюсь, что солдат шел сам… поначалу так точно нет.
– Почему?
– Потому что мы нашли бы след. Он просто военный. Он не умеет ходить по лесу правильно. Прется напролом, вот прямо как ты.
Эту деталь Бекшеев упустил. Неприятно осознавать.
– Следовательно, его отключили и понесли… а весу-то в нем прилично. Думаю, по дороге его где-то и разделали, – взгляд её обратился к лесу. – Так легче. К чему таскать лишнее, если можно ношу облегчить. И голову отрезали.
– Пол дома весь… грязный.
– Значит, разделали неподалеку… или ты прав, тут. А потом все убрали. Хотя опять же, на кой? И как? Чтобы так распластать, надо подвесить. А я ни крюка, ничего похожего не приметила. Тот, в шкафу, не в счет.
И Бекшеев снова согласился.
– Тогда откуда кровь?
– Может, с собой принес?
– Для чего?
– Ну… – Зима села. – Мух подкормить? Или крыс подозвать, чтоб тут… или просто, играет?
Игра?
Хотя… если так, то да. И это покушение на военных столь же демонстративно, как и головы, выставленные на всеобщее обозрение.
Деревня.
Дом.
Знаковое место. И да, пожалуй… снова вызов? Но куда более дерзкий, будто тому, кто начал игру, не понравились предыдущие игроки.
Грузовики показались, когда солнце уже перевалило за полдень. Встрепенулась Девочка, до того лениво развалившаяся на траве. Подняла голову и коротко тявкнула.
– Едут, – сказала Зима и воздух потянула.
Поднялась, неспешно, словно не хотелось ей вставать, выбираться из леса и идти, разговаривать с людьми. В чем-то Бекшеев её даже понимал. Здесь неплохо.
Комарье?
Да, звенит, гудит и наверняка погрызет изрядно, заставив в очередной раз сполна ощутить собственную неприспособленность к реальному миру. Но в остальном-то… травка зеленеет, солнышко блестит. Воздух – свежее некуда, прямо по рекомендациям целителей.
Но да, надо.
Вставать.
Идти.
И что-то кому-то говорить, объяснять, играть в чужую игру, делая вид, что о ней вовсе и не знаешь. А самому вытягивать столь нужную информацию окольными путями.
Бекшеев хлопнул себя по щеке, но комара, кажется, не прибил.
Верткие, твари.
– В других домах чисто, – Тихоня тоже обнаружился, под березкою, сел, ноги вытянул, травинку грызет. – Если там чего и было, то давненько… пылища, грязища, но без трупов.
И это радовало.
Как-то хватит с Бекшеева на сегодня находок.
Но факт он тоже цепляет на нить памяти. Позже разберется.
Тихоня идет чуть впереди и с видом независимым. Кивает Новинскому, что стоит у дороги, щурясь, вглядываясь в линию горизонта. Солнце светит в лицо, и Новинский морщится. А еще грызет очередную сигарету, правда, незажженную.
Грузовиков три. Первые два характерного болотно-зеленого окраса. Последний – облезлый, и тент на кузове натянутый, чуть провис. А еще за рулем – Васька.
– Здрасьте! – он высунулся из окна и рукой помахал. – А меня вот! Послали! В усиление!
– Чтоб тебя… – из кабины выбрался Туржин, раздраженный до крайности. – Когда ж ты заткнешься уже.
Из первого грузовика выбрался сам Бахтин.
Дальше было обыкновенно, привычно и в чем-то даже скучно. Разве что взгляд цеплялся за людей. Вот солдатика из числа прибывших выворачивает на куст старой крапивы. Долго и мучительно. К первому добавляется второй.
Третий.
– Слабаки, – сплевывает Туржин, но к дому подходить не спешит.
– Грузите, – Бекшеев решается отдать приказ. – А то до ночи тут застрянем.
– А место-то нехорошее, – тянет с прищуром Тихоня. И Туржин хмурится, он отчаянно не желает показывать, что его задело это высказывание.
Но задело.
– Идем, – Тихоня не оставляет шансов. – А то и вправду… я домой хочу. Пожрать.
Новинский о чем-то говорит с Бахтиным. Тот растерян и смущен. И еще постоянно оглядывается на Бекшеева. И по лицу не понять, о чем именно думает.
Хотя ясно, о чем.
Неприятностей ждет. И будут эти самые неприятности. Ведь как? Вроде бы Бахтин напрямую не связан ни с контрабандистами, ни с убийцей, но выходит, что на вверенной ему территории порядка нет.
Плохо.
– Надолго затянется, – заметила Зима, протягивая горсть орешков. – В город сразу? Или еще в часть заглянем?
– В город, – решение Бекшеев принял давно. – Только надо будет распорядиться, чтобы тело доставили. Того, убитого…
И Зима кивает.
– Дела поднять. Заявления о пропавших. Поговорить с местными, которые с контрабандой связаны.
– Вряд ли чего толком скажут.
– Не под протокол, – согласился Бекшеев. – Но проводников, которые пропали, должны знать. Поговори с этим… знакомым своим.
– Поговорю, – Зима не стала спорить. – Правда, не уверена, что ему можно верить. Точнее уверена, что верить нельзя, но если дать понять, что мы не по его душу…
– Пообещай, что отметим содействие местных властей.
– А мы…
– Отметим всенепременно. Если содействовать будут.
Правда, от пристального внимания службы собственной безопасности это начальника жандармерии не избавит. Но… такая уж жизнь.
Сложная.
Новинский подошел сам.
– Завтра, – сказал он. – В городе. Я загляну. Разговор… возможно, более конкретный… по… всему.
– Буду ждать, – пообещал Бекшеев. – С нетерпением.
Уехать получилось засветло, пусть даже солнце, перевалившись через наивысшую точку, покатилось в лес. И тот вытянул, выплеснул длинные тени, словно лапы диковинных зверей. Звери те, очнувшись от вековой дремы, пытались дотянуться до людишек.
Машин.
Проклятое?
Так или нет, Бекшеев не знал, но ощущал нервозность людей, которые, глядя на солнце и тени, перемалывали страх и отвращение.
Тела грузили.
Заворачивали в брезент, а тот прикрывали иным. И все одно кому-то придется ехать в кузове с мертвецами.
Или… нет?
Бекшеев молча забрался кабину грузовика.
– В общем, – Тихоня заглянул. – Мы с Серегой за грузом приглядим, чтоб уж ничего не потерялось. А вояки поедут за нами.
Он отряхнул руки.
– Станем возле мертвецкой. Новинский сопровождением пойдет. Ну и назад потом…
Наверняка, у Новинского найдутся свои неотложные дела в городе, иначе сопровождать трупы поставил бы кого-то еще. Бекшеев лишь надеялся, что и сам Новинский, и его люди, а такие наверняка найдутся, не станут мешаться под ногами.
Туржин подошел последним.
– Так что, там взаправду мертвяки? – Васька, до того сидевший тихо, снова высунулся в окно. – Ага. Воняет мертвечиною! Жуть.
– А ты откуда знаешь? – поинтересовался Бекшеев. Вытащив из кармана куртки жестянку с карамельками, он протянул Ваське. – Угощайся.
– Спасибочки! – Васька отнекиваться не стал. И карамелек захватил несколько, сунул за щеку. – Так это же ж… от мертвяков всегда воняет. Ну… как пленные были, так мы ездили сюда. Возили. Картошку вон. Моркву с репой. И мясо. Мяса, правда, мало брали, кости с большего… и сало еще. Анька тут договору имела, а я помогал. Она там Генриха и выкупила. За две туши.
Это звучало настолько дико, что Бекшеев с ответом не нашелся.
– По документам если, то на поруки взяла. Вроде как… ей работники нужные были. Она и подходила, стало быть. К старшому ихнему, который туточки, – поспешил пояснить Васька. Он умудрялся говорить и карамельки перекатывались за щекой.
А кривоватые, с намертво въевшимся в кожу мазутом, пальцы Васьки поглаживали рулевое колесо.
– Он ей и дал, стало быть. Дюжину. Анька тогда аккурат старое поле чистить взялася. У наших-то родителей была большущая ферма. И хозяйство. Но эти все… – Васька посмурнел и признался. – Я мамку-то, почитай, и не помню… сколько был, так Анька рядом. Вот. Ну а куда ей одной хозяйство держать? Это теперь-то я большой, сподмочь могу… а тогда-то…
– Компенсацию выплатить обязаны были.
– Ага. Компенсацию, – Васька от возмущения даже подпрыгнул. Или может это кабину тряхнуло на очередном ухабе. – Анька пыталася. Знаю. Только ей чего сказали? Мол, земли вона есть, вернули. Хата тоже стоит. А что скот побили, так на то документов нету, что этот скот вовсе был. И меня еще забрать хотели. В детский дом! Вроде как у ней условиев нет меня держать.
Васька произнес это с возмущением.
– А как Анька перестала требовать, то и… забыли, значит. И чего ей было? Только хозяйничать… в первые-то годы мы с нею, вдвойгу… ну еще и тетка Векша, у которой всех, стало быть, всех пожгли и её еще побили так, что она совсем блажною стала. Анька её и прибрала, стало быть, чтоб, значится, не померзла зимой. Тетка-то сильная, спомогала. А там и я. И уже помню, как мы сюда ездили. Возили… чего было. Ну а они мерли, эти пленныя… страсть до чего. Прям таки эхпидемия приключилася.
Болтая, Васька умудрялся вести машину и делал это весьма умело.
– Их и волокали хоронить. Еще Аньке деньгу предлагали. За участие… вроде как сподмогновение государственному делу. Но она людями взяла. Не подумайте. Анька никого-то не мучила. Наоборот. Мы и кормили их добре. Анька так и сказала, мол, тощий да голодный ничего не наработает. Ну я тогда и запомнил, как оно воняло. Кладбище-то не сразу около части, тама, дальшей, если поехать. Туда волокушами. Ну и на грузовиках…
Васька примолк.
Выдохся?
– А что с ними стало? – поинтересовалась Зима и тоже не отказалась от карамельки, которую в рот забросила. – С пленными?
– Так… вестимо чего. Работали у нас. Года два были. После уж пришло, стало быть, распоряжение, что отпускать надобно. Анька и отпустила. Только сказала, что, значится, если кто восхочет остаться при ферме, то пущай. Она и документу выправить выправит, чтоб все честь по чести.
– И как? Не остались?
– Неа… ну как… Генрих вот остался. Сказал, что ему, стало быть, некуда возвертаться. Что у него еще тогда всю родню… того… как нечистых кровью прибрали. В лагерю… ну и с концами. И ничего-то, стало быть, не ждет тама. А тут уже все привычно. Вот.
– А остальные?
– Ну… не ведаю, – Васька пожал плечами. – Я их к части тогда отвез, сдал на руки. Попрощался… думал, честно, что напишут. А они вона…
– Кладбище то, где пленных хоронили, помнишь?
– Ага. Только там это, дорога в конец поганая. Раньше-то еще ничего, а тепериче размыло все. Машина не пройдет. Если разве что телегою.
– А телегу нанять можно?
– А то! У Аньки спрошу. У нас есть.
– Зачем?
– Так… в лес-то, если за дровами, тоже ж не всюду машиною можно, – сказал Васька и поглядел, как на маленького. – А телегой-то проще оно. Конь, он везде пройдет.
И в этом была своя правда.
Глава 19 Пустозвон
Глава 19 Пустозвон
«Растворите одну упаковку лаймового желе в стакане горячей воды. Добавьте 3/4 ст. холодной воды, 2 ст. л. уксуса и 1 ч. л. измельченного лука. Влейте половину полученной смеси в форму для кекса. Остудите до полного застывания. Оставшуюся смесь немного охладите. Затем добавьте в нее один стакан зернистого творога, 1 ст. л. майонеза, смешайте. Влейте смесь в форму поверх уже застывшего желе. Подождите полного застывания, выньте из формы. Подавайте с листьями салата. Центр торта наполните салатом из морепродуктов» [1]
«Кулинария: журнал для дам»
Ночью снилась мама.
И дом.
Стол большой, дубовый, еще прадедом моим сделанный. Как я ненавидела его скоблить. Мука. На маминых руках, на фартуке старом, на волосах. Тесто. Мама месит его, налегая на тугой ком всем весом своим. Она легонько выдыхает, и от дыхания этого вздрагивает тонкая прядка волос, что выбилась из маминой прически. Волосы взлетают.
И опадают.
Я… стою.
– Экая ты выросла, – матушка отпускает тесто и вытирает руки о фартук.
– Здравствуй.
Мне не десять и даже не пятнадцать. Я взрослая. Нынешняя. И потому понимаю, что все-то вижу во сне. И все одно горло сжимает невидимая рука.
– От только слез не надо. От слез мертвым легче не станет.
– А от чего станет?
Я не плачу.
И не собираюсь.
Я…
Где я?
Сны всякие бывают. Помню.
– Мертвым среди живых не место, – строго говорит матушка. И поворачивается, чтобы сдвинуть заслонку печи. В руках её появляется лопата, которую она сует в горячий зев. Огня там нет, кто ж на огне-то готовит, а вот угли знатные, круглые и жирные. И на углях этих печется голова.
Я не ору от ужаса только потому, что горло все еще не слушается меня. И я сама…
– Совсем ты меня заболтала, – качает головой матушка. – Видишь, подгорела… что теперь отец скажет? Шла бы ты, делом занялась.
И сон рассыпается.
А я вываливаюсь в реальность, в которой темнота и мокрая от пота рубашка. Кровать чужая. Само это место чужое. Я скатываюсь с кровати на четвереньки и дышу, широко раскрыв рот. Как Девочка. Она тоже здесь. И суетится. Она чувствует мое беспокойство, мою нервозность, но не понимает причин её. И скалится, рычит, угрожая кому-то невидимому.
– Все… хорошо, – я обхватываю Девочку за шею. От нее слабо пахнет псиной и еще болотом. Как от Мрака когда-то. – Все уже… хорошо… это сон. Просто сон.
Мой голос звучит слабо и сипло.
И Девочка тычется носом в шею, ворчит, а потом мокрый язык её стирает пот с моей щеки. Вот ведь… нежности… Мрак, тот чаще кусал, когда ему казалось, что я медленно иду. Или вот в слезы ударяюсь. Тогда-то я и разучилась плакать.
Или позже.
Надо подняться.
За окном темень. В этом городишке фонари гасят рано, и сам Бешицк, и окрестности его погружаются в вязкую летнюю тьму. Жарко.
Душно.
Комарье звенит. Надо… надо в постель вернуться, но от одной мысли об этом дрожь пробирает. Что-то слишком уж чувствительной я стала.
Встаю на корточки. И Девочка тычется носом в живот, чуть поскуливая.
– Все хорошо, – повторяю скорее для себя, чем для нее. – Все хорошо…
Поднимаюсь.
И подхожу к окну. Прислушиваюсь. Комната Софьи на другой стороне. Как хозяйка и обещала. Две квартиры с одной ванной. Ванна пригодилась вот. Приехали мы поздновато – пока до города добрались, отметились в управлении, дождались грузовика военных, проводили его к госпиталю, где Бекшеев лично наблюдал за выгрузкой тел. Ну а потом уже и на квартиру.
Там-то ванну я и заняла.
Сразу после ужина, который был простым, но сытным.
Ладно… вода смоет. Вода всегда смывает дурное. А спать смысла нет. Все равно больше не усну. Глаза вот закрываешь, а перед ними стоит матушка с лопатой и…
Вода.
Вода текла едва теплая, ну да и такая сойдет. Девочка, плюхнувшись на зад, наблюдала за мной превнимательно. Кажется, она до конца не поверила, что со мной все в порядке.
– Не спится? – Софья не стала стучать.
– Сон дерьмовый, – ответила я честно. – Как и все это дело.
На Софье была длинная байковая рубашка в пол, которая скорее подошла бы старухе. А ведь Софья молода. И красива.
Дар опять же.
Пожелай она найти себе супруга… хотя, и нет, не стоит. Я к ней привыкла. А она ко мне. Да и не в этом дело даже. А в том, что супругу будет нужна не она, а этот вот, пробивающийся сквозь блок дар.
– Извини, если разбудила.
От полотенца едва слышно пахло сыростью. И лавандой. Но хоть не апельсинами, все хлеб.
– Ничего. Я вчера выспалась, и теперь тоже ни в одном глазу… ты права, сны здесь беспокойные, – Софья отступила, позволяя мне пройти. А тонкая её ладонь коснулась морды зверя. И Девочка ткнулась в эти пальцы, наклоняя голову, выпрашивая ласку.
– И тебе снятся?
– Мне всегда снятся, – сказала Софья.
– Ты не говорила.
– А зачем?
– И что ты видела?
– А ты?
Я задумалась. А потом честно ответила:
– Маму. Она месила тесто… в нашем доме. Стол вот помню четко. А потом она полезла в печь, и достала голову.
– Чью?
– Не знаю. Не рассмотрела. Это имеет значение?
– Наверное, нет.
Я натянула свою рубашку. Тоже не лучше. Байковая и в пол. Помнится, в Петербурге, в недолгое мое бытие княжной, я заказала себе иных, из тончайшего батиста.
И еще шелковых.
Легких, игривых, таких, что у самой дух перехватывало… где они, к слову? Надо же, не помню. На Дальнем в батистовых я мерзла. Шелк и вовсе оказался скользким и холодным, а кружево вдруг показалось колючим. То ли дело мягкая фланель.
– Мы как две старухи, – поделилась я мыслью. – Бессонница. Ворчание. И фланелевые рубашки.
– Еще шали пуховые, – Софья улыбнулась. – Хочешь сушек?
– Хочу. Так что там со снами? Они по делу или как?
– Сложно сказать… на Дальнем дар… с даром сложно. Он молчал и молчал. Вот… когда пары составляла, прогнозы делала, то и просыпался. В картах иногда мелькало что-то. И та шахта…
Сушки Софья держала в шляпной коробке, поставленной на широком подоконнике. Если подумать, вариант ничем не хуже прочих.
На кровать садимся вдвоем.
Две старухи.
Правда, шаль только у Софии, но мне и так неплохо.
– Мы давно не разговаривали, – произношу то, что мучало, оказывается. А я и не понимала, насколько оно мучает, что сидит занозой в душе, мешает.
– С тех пор, как переехали.
– Начинаю думать, что переезд был ошибкой.
– Сбежать собираешься? – она знала меня, пожалуй, лучше меня самой. И пусть слепая, но видела насквозь. Да и слепота эта… София молча взяла с подоконника кружки, поставила на стол, наполнила лимонной водой из высокого графина. И двигалась она спокойно, плавно.
А может, нет никакой слепоты?
Была да вышла?
И Софья тоже притворяется. Я ведь знаю, насколько хорошо люди умеют притворяться.
– Нет, – гоню от себя эти мерзенькие темненькие мыслишки. – На Дальнем я… я пряталась.
– Не одна ты.
– И ты?
Софья подала мне кружку. От лимонной воды пахло травами, мятой, пожалуй, и еще базиликом. Кто добавляет в лимонад базилик? Это местная мода, что ли?
– Знаешь… сложно. Когда тебе говорят, что ты видишь судьбы мира… что даже больше, можешь на них влиять. Выбрать вероятность. Рассчитать. Подтолкнуть. И люди, как послушные фигурки, подчиняются, выполняют, проталкивая именно её, эту вот нужную вероятность.
Сушку она разломила в ладони.
И половинку протянула мне.
Я взяла.
Сушки люблю… наверное, даже больше, чем шоколадные конфеты. Хотя шоколад тоже люблю. Нам с Одинцовым перепадал он в спецпайке. Правда, горький, твердый, но все одно вкусный до невозможности. И сушки.
– Потом… потом я поняла, что все не так. И что я далеко не всемогуща… что на самом деле я – заигравшаяся девочка с выгоревшим почти даром. А потому не слишком-то нужная. Даже опасная.
Софья присаживается на стул.
Спина прямая. Волосы рассыпались по плечам. Они у нее слегка завиваются, и это красиво. Она и сама красивая.
А я?
Как-то… не то, чтобы не думала. Думала. Там, в столице, когда княгиней стала. Тогда меня окружали люди и зеркала. Зеркал я боялась больше. Они, в отличие от людей, не льстили. И показывали меня такой, какой я была – несоответствующей.
Месту.
Положению в обществе.
Дорогим нарядам. Украшениям вот.
– Дар заблокировали. Ты знаешь.
– Знаю.
– Вот. И я оказалась в пустоте. Страшно. Особенно, когда ты видишь все… ну, больше видишь, чем обычный человек. Иногда даже теряешься. С этого и начинается безумие, когда вероятностей становится слишком много и ты постепенно забываешь, в которой живешь. Провидцы часто уходят в свои сны. Или даже сами создают себе вероятность, ту, в которой счастливы. С идеальной жизнью. Очень тяжело вернуться в реальную жизнь. Да и зачем, когда идеальная имеется?
Сушку она отправила за щеку. И сказала невпопад.
– Мы по городу гуляли.
– Мы?
– Я и этот мальчик. Василий. Он пришел. Тогда. Сказал, что вы уехали. Я и почувствовала, что ждать возвращения не стоит. И попросила меня проводить… куда-нибудь. Одной страшно.
– Извини. Так, получилось.
– Ничего.
– Может, найдем тебе компаньонку? Даже здесь можно, наверняка есть в городе женщины…
– Которым нечем заняться, кроме как выслушивать моё зудение? – фыркнула Софья. И смягчилась. – В Петербурге я уже привыкла. А тут… такое вот… странноватое ощущение, будто я снова там.
– Где?
– На войне, – нехотя, но Софья произнесла это вслух. – Не подумай, я… я понимаю, что это просто ощущение. Что оно иррационально… и пока не складывается.
– Куда гуляли-то?
– На рынок. Там я сушек и купила. Этот паренек отвел меня к женщине, которая сама печет. И сушки, и баранки… на молоке. Вкусные… извини, я тебе не оставила. А еще там его сестра торговала.
Софья чуть сморщила нос.
– От нее кровью несло. Такой вот… не женской. Понимаешь?
– Она свиней, как поняла, бьет и разделывает.
– Знаю. И запах привязывается. Смерти… там, на мясных рядах, смертью пахнет так, что поневоле начинаешь задумываться…
Сказала и осеклась.
– О чем? – я все же рискнула попробовать лимонную воду. Надо же, неплохо довольно. И запах лимона, в отличие от апельсинового, нисколько не раздражает.
– О том, что возможно, правы те, кто говорит, что стоит отказаться от мяса… колбасу я так и не смогла попробовать. Кажется, на меня обиделись.
– Переживут, – отмахнулась я.
– Я слишком остро все воспринимаю. К тому же… понимаешь… мне кажется… – в руках Софьи хрустнула еще одна сушка. – Мне кажется, что блока больше нет.
Тишина.
А у нее окно приоткрыто. И слышно, как рокочут, похваляясь друг перед другом, жабы. Громко так. Куда там соловьям.
– Пещера?
О том, что произошло тогда, мы по обоюдному молчаливому согласию не говорили. Не потому, что стеснялись, отнюдь. Скорее уж… что там обсуждать-то?
Мертвым скорбь.
Живым – жизнь. Тем паче потом и закрутилось. Переезд. Петербург. Обустройство… дело очередное, а потом новое и еще одно.
– Насколько все… плохо?
Она бы не заговорила, если бы было хорошо.
– Сложно сказать. И плохо ли, – Софья снова ломает сушку, но не ест, а выкладывает кусочки на стол. – На самом деле я не уверена. Я ведь тогда, на войне, тоже… сорвалась… вычерпалась. Не знаю, как правильно. И с головой… болела-болела зверски. Ничего не помогало, даже морфий. Полагаю, там что-то да повредилось.
Она коснулась головы.
– С блоком легче стало… после… переезда боли вернулись. Сперва такие вот… на погоду. Знаешь, бывает?
– Знаю.
И вправду знаю. У моей бывшей свекрови именно такие и приключались, на перемену погоды. И главное, задолго до того начинались, как об этой перемене по радио извещали. Так что не притворялась.
– И не сказать, чтобы сильные…
– Почему молчала?
– Так… просто… как-то оно… все куда сильнее пострадали. И ты. И Медведь… и остальные тоже. А у меня просто голова побаливать начала.
– Дать бы тебе по этой голове. И тебе, и Бекшееву…
– Выйдешь за него замуж?
– Что? – порой извивы Софьиной мысли ставили меня в тупик. – Да он не предлагал… и вообще… ты же знаешь, что мы даже не любовники.
– Сожалеешь?
– Не знаю, – Софье врать бесполезно, да и какой смысл врать, если можно просто попросить не лезть не в свое дело. Она не станет цепляться. – Я как-то… не думала. Да и вообще… мы работаем вместе. Получается неплохо. А любовники – это уже личные отношения.
А личные отношения способны любое хорошее дело испоганить. Вслух не скажу, но Софья и так поймет.
– Вы оба смешные… но расклад, если хочешь знать…
– Не хочу.
Смеется. Заливисто так. А на часах – четверть пятого. Нормальные люди спят в это время, а не всякое тут обсуждают.
– Так что там с блоком, – возвращаюсь к тому, что меня действительно волнует.
– Надо бы к менталисту обратиться… чтобы посмотрел, – Софья чуть морщится. – Боли приходят, но… не такие. Не мучительные, и не выматывающие. Я даже аспирин не всегда принимаю, потому как порой хватает просто полежать. А кроме них… я как-то попробовала просчитать вероятности. Полноценно.
– Не вышло?
– Тогда голова разболелась так, что… и главное, впустую.
– Тогда с чего ты решила, что блок слетел?
– Расклады. И вещи. Я стала видеть их куда яснее. Почти так же ясно, как видела раньше вероятности. Я… даже судьбу могу… в какой-то мере. В ближайшей перспективе.
– Кому говорила?
– Никому. Стараюсь писать, как раньше…
– Менталист?
Легкое пожатие плечами. Ясно. Она не хочет. Если блок спал, то её или привлекут к службе, что Софье совершенно точно не нужно, или поставят новый.
Для её же безопасности.
– Признаков нет?
– Того, что я начала сходить с ума? – уточнила Софья. – Нет. Или я не вижу. Безумие, оно ведь всегда начинается с малого. И вот…
Палец её скользнул по столу, мимо разломанных кусочков сушек.
– …начинаешь думать, не оно ли? И пытаешься уловить… эхо… смерти… или иного чего-то. Что поможет.
Не сойти с ума.
Все провидцы рано или поздно сходят с ума. Проклятый дар. Опасный для носителя. Но такой нужный… и еще вдруг вспомнились те пакеты, с розовым невесомым порошком, что оставался на пальцах. Способен ли этот порошок пробудить уснувший дар?
И если да, то…
– Вот и выговорилась, – Софья смахнула пару обломков сушки в ладонь и кинула в рот. – Даже как-то легче стало, что ли… а город этот мне не нравится.
– Ты зачем вообще сюда потянулась?
– Понятия не имею. Просто… представила, что я там одна, с секретарем и этим бесконечным потоком желающих узнать, как у них там семейная жизнь сложится, – Софья закатила глаза.
– То есть, ты соврала, что тебе надо с нами?
– Самую малость.
– Вот же, – я кинула в нее подушкой, которую Софья отбила. И подняла, чтобы бросить в ответ.
– А сама-то… сама-то, можно подумать… никогда… не врала…
Девочка, тоненько тяфкнув, попыталась дотянуться до подушки.
– Место, – я шлепнула по клыкастой морде. – Не хватало, чтоб нас тут за порчу имущества выселили. Значит, у тебя никаких предчувствий по поводу дела? Прозрений и всего остального?
– Не знаю, – Софья отхлебнула лимонада. – Понимаешь… предчувствия – еще та пакость. И сложно сказать наверняка, настоящие они или вот… игры разума. Как твои сны.
Игры.
Разума.
Ничего. Я потерла лоб. С разумом я тоже могу поиграть.
– Не выходи больше из дому одна, – попросила я Софью. – Мало ли что…
