Текст книги "По волчьему следу (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Головы… так вот, как я говорил, довольно легко можно определить, когда смерть насильственная. Убить человека, чтоб он этого не заметил, не понял, не успел испугаться сложно. А вот страх оставляет отпечаток. Злость еще. Отчаяние. Любая сильная эмоция – почти печать… а когда её нет… когда вот человек во сне отходит. Или болеет и знает, что болен. И напротив порой смерть воспринимают, как облегчение.
Он ел печенье до крайности аккуратно.
– И этот… Митрофан?
– В иных условиях я счел бы, что смерть наступила во сне. Или убили его столь быстро и точно, что не сумел понять, что происходит…
А это и вправду непросто.
Убить человека не так уж сложно. Я знаю. Пробовала.
Убить быстро тоже нетяжко.
А убить так, чтобы быстро и легко, чтобы он вот раз и отошел… не представляю. Тот же удар в почку, – смерть быстрая, но отнюдь не мгновенная.
– Если бы он был целым… – некромант прихлебнул кофе и зажмурился, потом спохватился. – Извините… с манерами у меня тяжко.
Плевать на манеры. Лишь бы с некромантией было нормально.
– Так вот… если его убили быстро, то… сердце остановилось бы. И да, тело можно было бы подвесить и спустить кровь. Охотники часто так поступают. Или на бойне… да, пожалуй… коров оглушают, а затем перерезают артерии. Животное находиться без сознания и не понимает, что происходит. А кровь вытекает. И смерть получается быстрой. Безболезненной. Это влияет на качество мяса. Как и отсутствие крови. Если её не спустить, она скапливается в мышцах, в итоге мясо теряет вид. Да и вкус тоже.
Надо же, какая осведомленность.
– И чем их… оглушают? – уточнила я.
– Как правило, колотушкой. Бьют по голове и все…
– А здесь?
– Нет, – Ярополк снова прихлебывает кофе. – По голове его не били… и дурманящих веществ в крови я не обнаружил. Так что, если и глушили, то как-то… иначе. Я подумаю, как могли бы. Но ведь похоже… да… похоже… оглушили быстро. Он не успел понять, не успел испугаться. Потом подвесили и вскрыли сосуды… думаю, на шее, потому и линия среза головы высокая, неудобная. Может, её отделять и не планировали поначалу?
Он снова задумался, и сила, выбравшись из-под контроля, расползлась, растеклась запредельным холодом. Вот же ж…
А силы в нем немало.
– Если не планировали, то понятно… я еще думал, что как-то неудобно так резать было, чтоб под самым подбородком. У тех двоих пониже-то взяли. Кстати, тоже явно специалист… ровненько так, меж позвонков. И нож хороший. Но нож ладно, нож и купить можно, в отличие от опыта. А вот опыт у него есть.
Я прикинула, сколько покойников находится в мертвецкой, и согласилась, что опыт у нашего нынешнего нелюдя и вправду немалый.
Глава 22 Шатун
Глава 22 Шатун
«Порой случается такое, что медведь не успевает за лето и осень жиру набрать, оттого и просыпается он серед зимы, отощавший и злой от голода. И голод этот, холод лишают зверя былой осторожности, а такое же всякого разума, гонят его к людям, в коих он видит легкую добычу…»
«Журнал охотника», статья князя Варяжского «Слово о медведе».
Шапошников заглянул аккурат к обеду. Постучался этак, вежливо, но ответа дожидаться не стал, сразу открыл дверь, словно тем самым показывая, кто тут настоящий хозяин.
– Как вы тут? – осведомился он.
И цепкий взгляд скользнул по кабинету, зацепился за Тихоню, который матерясь себе под нос, перекладывал листки со свежими показаниями.
Пустое дело.
– Перепечатывать надо будет, – Тихоня в который раз вытер куском ветоши пальцы. Он явно не был приучен писать так много. Да и чернильные пятна, въевшиеся в кожу, не радовали. – Набело…
– Машинистка в отпуск ушла… – Шапошников развел руками. – А сам-то я не больно умею. Совсем не умею… да и так у нас тут не особо.
– Машинка, главное, чтоб была. Машинистка у нас будет…
Тихоня кое-как складывает листы в стопку, придавливая сверху бюстом императора, что до того пылился на подоконнике. Причем давно, если еще не до войны, ибо грозно хмурил брови давно уж почивший дед Его Величества.
– Найдем. Даже две. Одна трофейная, правда, там лента слабая уже… но я ж не о том. Время обеденное. Вот и подумалось, что вы-то, чай, не местные, и долг мой позаботиться, помочь, так сказать, советом…
Он явно нервничал.
С чего бы?
– …готовят неплохо… я бы сказал, что отменно готовят… – Шапошников старательно улыбался. – И буду премного рад пригласить вас разделить со мною скромную трапезу… тем паче…
Он сделал глубокий вдох. И решился-таки.
– Беседовать с вами желают.
– Кто? – Бекшеев оперся на трость. От долгого сидения нога занемела, и теперь по коже побежали мурашки. Да и ощущение такое, что в эту кожу иголками тычут.
Надо перетерпеть.
– Дело такое вот… своеобразное… весьма… говорю же, у нас тут тишь да гладь… и не хотелось бы новой войны. А вам, думаю, любопытственно будет послушать… – Шапошников все же замолчал и рукой махнул. – Да что там… Василек просил встречу устроить. Он за местных людей говорить станет. А на моей памяти такого, чтобы они сами сотрудничать рвались, не случалось.
Тихоня тоже поднялся, медленно и текуче, и в этом его движении уже чудилась угроза.
– Я поручился за вас, – добавил Шапошников. – Но и вы поймите. Там народ… своеобразный. Тот же Василек всю войну прошел. И понимает, что к чему… и весьма надеюсь на ваше благоразумие.
– Я очень благоразумный человек, – Бекшеев изобразил улыбку.
– Потому-то я с вами и говорю, – Шапошников успокаивался прямо на глазах. – Зима… она надежная. Своя. Но нет в ней гибкости…
– В морду даст, – перевел Тихоня. – И скрутить попробует этого вашего Василька.
– Именно. А смысл? Он-то, если так, обыкновенный гражданин. У него и медаль имеется. Даже не одна. Пенсию получает военную. Да и в целом приличный человек.
– Столп общества, – Бекшеев не удержался, но сарказма не поняли.
– Именно. А про то, какие там слухи… слухи в протокол не запишешь и судье не подсунешь. Так что…
Не таверна – столовая.
Обыкновенная, если подумать. Помещение большое и светлое. Вон, на столах белые скатерти, почти даже чистые. На окнах – занавески в желтую полоску, прихваченные зелеными лентами. И банты из этих лент. Запах съестного.
Подносы железные.
А посуда стеклянная, что кое-где сколота, так не беда.
– Готовят здесь отменно, – пояснил Шапошников, провожая взглядом глубокую миску с борщом. Ярко-алый, тот держал на себе сметанный остров. Человек в синем пиджаке нес тарелку осторожно, бережно. – Очень рекомендую пожарские котлеты. И пюре.
К слову, народу в столовой было прилично, но ни суеты, ни толкотни. Все подходят к раздаче, набирая на подносы выставленные блюда. А кто и без подносов. С самого края, на высоком штыре, собралась стопка пробитых талонов на обеды. Стало быть, кормятся тут и вправду местные.
– Здесь тихо… – зачем-то добавил Шапошников.
Свободный стол отыскался в дальнем углу, даже не один, но два, сдвинутые вместе. И скатерть, их прикрывавшая, выделялась какой-то особой белизной.
И рисунок на ней не пропечатан, а вышит.
Вазочка пухлая. Букет сирени, бело-лиловой, нарядной.
Солонки.
Коробка с бумажными салфетками. Мягкие стулья, бережно укрытые под покрывалами. И ни одного стола ближе, чем на пару метров.
– Вы присаживайтесь, – Шапошников снял фуражку, пристроил на рог напольной вешалки. – Сейчас подавать станут. Я сюда частенько заглядываю.
В это Бекшеев охотно верил. Впрочем, мнение свое он снова придержал.
Стоило присесть, и на столе появилась тарелка с тем самым борщом. Аромат над ним поднимался такой, что рот сам слюной наполнился. Тут же подали и доску с мясною нарезкой.
– Сало. У Аньки берут… у нее отменнейшее.
– Васькина сестра?
– Она самая… крепкая баба. И хозяйство держит, – Шапошников кулак сжал. – Я к ней одно время и приглядывался… конечно, не молодуха уже, но отчего и нет? Хозяйство вон какое… и мужик надобен. Бабе одной на земле тяжко. Хотя не жалуется. Иные-то чуть что плачутся, пороги обивают, вспомоществление требуя. А эта только зубы стиснет…
– И что не сложилось? – Тихоня подцепил вилкой тонкий ломоть.
– Да… так… именно, что не сложилось… какой из меня, если разобраться, хозяин… и с ней не все ладно… репутация там… пусть время прошло, да люди все помнят. Вылезет после… оно мне надо? И другое тоже. Семью, если и заводить, то нормальную, чтобы детишки там.
Он осторожно зачерпнул сметаны, которую подали каждому отдельно, явно выказывая уважение и отнюдь не Бекшееву. Шапошникову?
Или тому, кто желал разговора?
Где он, к слову?
– Доброго дня, – Шапошников явно обрадовался возможности сменить тему. Да и сам Бекшеев тоже. Было как-то неловко обсуждать женщину, которую он в глаза не видел. – Егор Васильевич…
Невысокий седой человек, мало чем от прочих, столовую заполонивших, отличающийся. Разве что взглядом. Цепким.
Оценивающим.
От которого не укрылась ни тросточка, стоящая близ Бекшеева, ни худоба Тихони. Ни прищур его…
– Знакомьтесь, это…
– Алексей Павлович, – представился Бекшеев, но руку протягивать не стал. И этот вот понял все. Чуть склонил голову. Осклабился. – Бекшеев…
– Из князей?
– Из них.
– Бывает, – Егорка-Василек – по отчеству прозвище дали или из-за этих вот, ярко-синих ненастоящих каких-то глаз. – А мы от купеческого ряду будем… простые люди.
Только алая капля на пиджаке не позволяла поверить в эту простоту.
Медаль?
Да еще какая… и тошно от того, что человек, некогда награжденный, стал… кем?
– Ручкаться с вами, княже, мне и вправду не след… оно-то у вас своя жизнь, у нас своя.
Он двигался медленно, явно подволакивая ногу, и не издевкой, передразниванием чужой немощи. Такие вещи Бекшеев чуял. Левую руку, скукоженную, Егорка-Василек прижимал к боку. Ладонь этой руки пряталась под лайковой перчаткой.
Последствия ранения?
Не того ли, за которое его наградили «Кровавой Анной»?
– Второе неси, – велел он подавальщице, что появилась за столом. – Водки не надо, пить не будем. Или как?
– Не стоит, – Бекшеев отмечал все больше деталей.
Костюм, пусть и простой с виду, но шит явно под заказ. Да и сукно не из дешевых. Пуговицы… костяные. Галстук шелковый.
– Бают, вы вчера удачно съездили? – Егорка-Василек взял с общей тарелки кусок хлеба, чтобы разломить пополам. – Много… интересного привезли.
– Семерых, – Бекшеев подумал и решил, что тут тайны особой нет. – Даже восьмерых. Должны были доставить из части.
– Утром была машина, – подтвердил догадку Егорка-Василек. Стало быть, приглядывают. Скорее всего за мертвецкой.
– Двое солдат…
– Твою ж… – выругался в сторону Шапошников, правда, жевать не перестал.
– Остальные?
– Женщина. Мертва лет десять тому… плюс-минус пару лет. Сложно пока сказать. Возможно, числиться среди пропавших, но может и нет. Местная или нет, не скажу… надо выяснять.
– Вряд ли получится. Десять лет… война уже… беспорядок был. Большой.
Это Бекшеев и сам понимал.
– Еще одному телу около месяца, может, удастся установить точнее…
Кивок.
И задумчивость.
– Родинка у него была? – Егорка-Василек поднял руку и ткнул пальцем в подмышку. – От тут. Большая. И еще шрамы может?
– Не знаю. Вид был… не слишком пригодный для длительного разглядывания.
Понял. И ощерился, разом показав, что части зубов во рту нет. С одной стороны пустота. С другой – ровные золотые ряды.
– У Мотьки племянник пропал… я ей кину, чтоб прислала кого, опознать, ежели он…
– Можно установить родственную связь по крови.
Егорка покачал головой.
– Мотька кровь не даст. Блажная баба… боится, что порчу наведут. Но и так опознает… еще?
– Еще четверо. Возможно, что не наши. С той стороны… встреча должна была быть. В начале зимы или в конце осени. В проклятой деревне… или рядом.
Егорка прикрыл глаза. И стало видно, что левый глаз закрывается плохо, неправильно, будто щель остается между верхним и нижним веком. Стало быть, ранение. Еще с той, с прошлой жизни, в которой он воевал.
И может, был и вправду, если не столпом общества, то просто приличным человеком.
– Вот, значит, как оно…
– Рассказывай, – потребовал Бекшеев, позволяя убрать тарелку с почти съеденным борщом, заменить её на новую. Гора пюре. Котлета чудовищных размеров.
Этак его, если не споят, то укормят вусмерть.
– Тут… историйка… та еще… – Егорка-Василек явно пытался понять, что именно говорить.
И говорить ли вообще.
А он знает. Если не все, то многое.
Информация.
Кому, как не Бекшееву, знать, что информация стоит дорого. Ее выманивают. Вытягивают. Покупают. Выменивают. За нее предают и убивают. И умирают тоже. Раньше.
А сейчас? И что делать, если этот вот человек откажется говорить? Просто встанет и уйдет, решив разобраться сам…
– Аналитик? – поинтересовался Егорка-Василек, разламывая ножом твердую корочку котлеты.
А Тихоня смотрит не на него, но в зал. И по взгляду его Бекшеев понимает, что явился Василек на встречу не один. И понятно.
Вон те двое у выхода.
Еще троица у окна… и та дамочка в цветастом платье и аляповатого вида шляпке, которая ковыряется в тарелке безо всякого энтузиазма… маг?
Стихийник.
– Аналитик, – Бекшеев сцепил руки. – Задерживать не стану, если уйти захочешь.
– Но?
– Мне нужна информация. И я её получу. Военные злы. Очень. И не откажутся провести небольшую чистку… у них свои полномочия. И возможности. А потому на некоторые нарушения прав человека глаза закроют… они да и… не только они.
– Особисты – еще те сволочи, – Егорка-Василек не особо впечатлился. Во всяком случае, на аппетит его услышанное не повлияло. Кусок котлеты он отправил в рот и зажмурился. – И сами не живут, и людям мешают…
А Шапошников ел молча. Медленно, тщательно прожевывая каждый кусок и всем видом показывая, что разговор этот ему совершенно, вот совершенно не интересен. И присутствует он единственно из уважения к двум таким разным людям.
Пускай.
Местная полиция – не Бекшеева ума дело.
– Мне с жандармами не с руки сотрудничать, – наконец, произнес Егорка-Василек. – Люди… не поймут.
И уточнять, о каких именно людях речь, не стоит. И так ясно.
– Однако ситуация уж больно… нехорошая. А я человек разумный. И силы свои знаю. И способности… тогда, по осени, обратились ко мне с просьбой. Поработать… посредником. Сперва отыскать кое-кого там… на той стороне…
Он провел пальцем по краю тарелки.
– Не под протокол, – уточнил Василек.
И Бекшеев кивнул, соглашаясь.
– Свести людей. Передать записочку… другую… после образцы… товара.
Уж не того ли, который отыскался вчера? Вероятнее всего.
– Договориться о встрече… найти проводников. Надежных людей. Таких, которым как себе веришь.
– А такие есть? – хмыкнул Тихоня, ненадолго отвлекшись от созерцания зала.
– Случаются… временами. Люди – твари особые… хитрые, умные. Свирепые. Куда там зверю. Зверь, если подумать, подле любого человека беззащитен. Даже тот медведь вот…
Шапошников крякнул.
Долго ему этих медведей оклеветанных поминать будут.
– Или волк… хотя волк ближе. Тоже умные твари. И добрые. К своим. Волки, если что, стаями живут. И детенышей вместе ростят. И заботятся. Старшие о младших. А сильные о стариках. Даже тех, которые охотится более не способны. Да… а люди… ты его подберешь, вырастишь, научишь всему. А он потом тебе отблагодарит. Ножом в спину.
– Может, просто растишь как-то не так? – поинтересовался Тихоня.
А Егорка-Василек улыбнулся этак, кривовато. И от улыбки этой лицо его окончательно перекосило, выплыли, натянули кожу вживленные под нее нити. Пахнуло гнилью изо рта. И он, зная о том, что страшен, радовался тому.
– А иди ко мне. Покажешь, как надо, – предложил он в шутку.
И в шутку ли?
– Мне и тут неплохо.
– Я ведь чую… – дернулись ноздри. – Ты крови не боишься. Пролил её изрядно…
– Кто её не проливал. Война вон была.
– Не скажи, – улыбка стала шире, а Егорка – страшнее. – Господин князь вон не проливал, чтобы самолично, своими руками… он благородного происхождения. Ему мараться не с руки. Он вон сидел, бумажки перебирал… тоже нужно. Кому-то ведь и головой думать приходится. Только что голова, когда рук нету? Мы с тобой такие от… руки… которые работы не боятся. А работа ведь разною бывает. Иная такова, что… и главное, князь ныне при чинах и почитании. А ты-то?
– А я вот котлету ему. Вкусная, – Тихоня сунул кусок за щеку.
– Котлету… кинули, как прочим, огрызок. И почетом приправили, мол, бери и радуйся. А что дальше с тобой станется, кому интересно?
И на Бекшеева поглядывает. Пробует на прочность? Вряд ли и вправду пытается оскорбить. Слишком он умен, чтобы на пустом месте задираться.
– А ты, стало быть, обо мне, болезном, позаботишься? – говорил Тихоня с набитым ртом. – Приютишь, обогреешь… пенсию вон назначишь. И работать я буду легко, главное, гору золотую насыпать не забудь…
– Не пойдешь, значит?
– На кой оно мне? Дерьма и на войне хватило. И тут вот… а что кровь, так твоя правда, лил и немало. И дальше буду, если приведется. Только не по твоей указке.
– А по чьей?
– По своему разумению.
– Идейный, стало быть, – Егорка-Василек отодвинул тарелку. – Смотри, княже, идейные – народ опасный. Иные идеи хуже бешенства.
– Боюсь, настроение для дискуссий неподходящее, – Бекшеев и пюре попробовал. Отменное. Мягкое, без комочков и явно на сливках замешано.
Капуста квашеная, пусть и стоит с осени, но не утратила хрусткости.
Клюква в ней бусинами виднеется.
– Я тоже идейным был… за родину, за царя-батюшку… а потом выяснилось, что не особо-то я нужен родине. И царю тоже не сдался. Подлатали. На ноги поставили. И сказали, мол, ступай с миром. А куда? А куда глаза глядят. Я и пошел. Вернулся в земли родные. И что увидел? А полный хаос… полиции нет, точнее те трое жандармов сами хуже иных воров. Люди из дома выйти боятся. Да и в домах не безопасно…
– И взялся порядки наводить? – с насмешкой произнес Тихоня.
– Взялся, – Егорка-Василек глянул прямо и с вызовом. – После войны всякого народу было… и далеко не все идейные. Зато все, почитай, с оружием. И применяли они его, как пятка зачешется… могли просто выпивши начать палить по людям. Не говорю уже про грабежи, поджоги. Прочие… нет, я собрал, кого сумел. И придавил эту вот шушеру.
Чтобы занять её место.
– В городе, спроси, коль хочешь, тише стало… и полиция вон… имеется.
Это было произнесено с явною насмешкой. А ведь не уважает он Шапошникова. То ли за взятки, то ли за натуру.
– Скажи еще, что преступность искоренил.
– Да разве ж её искоренишь… нет, тут важно так вывести, чтобы людям большого урону не было. Я это к тому, что за городом я уже не первый год приглядываю. Блюду порядок установившийся. А ныне он рушится…
А сам Егорка сделать ничего-то не способен.
Нет, хватает у него в подчинении людей, из тех, кто давно уже на загривке тяжелую руку закона ощутил, да не испугался. Да только что с них, когда не ясно, кого хватать.
Кого пытать.
Кого вывозить в тихую лощину, чтобы там и оставить.
– Информация, – повторил Бекшеев. – Когда начали пропадать твои ходоки?
– Не мои. Сперва не мои… с год тому исчез Вихрастый, это Мотьки… Матильды Крышниной человечек. Дурноватый, но исполнительный. Решили, правда, что сбег он, с грузом-то. Придавили подружку его закадычную, но клялась да божилась, что не планировал. Да и мозгов у него немного было. Сбегчи ладно, но ведь так, чтобы не нашли? Это-то и подозрительно. После еще один человечек пропал бесследно. Мы ведь тоже, княже, не пальцем деланые. Пошли по следу с собачкою. Да собачка эта от страху обделалась…
Глава 23 Дробь
Глава 23 Дробь
«Премьера нового балета в Императорском театре имела грандиозный успех. Все, в том числе и Великая Княгиня, по достоинству оценили страсть, с которой г-жа Сымятникова…»
«Светская жизнь Петербурга»
– …а вот он осознавал, что умирает, – выпив кофею, некромант подобрел. А может, присутствие Софьи так сказывалось, правда, он все норовил встать так, чтобы заслонить и стол, и тех, кто на этом столе оказался.
У Селюгина был некрасиво разинутый рот и уголки век опустились.
– И очень этому удивился. Но да, его вновь же пытались обескровить, хотя и не до такой степени, как это вышло с первым номером.
А и вправду, удобнее нумеровать.
С номерами проще, чем с людьми. И не так по нервам бьет.
– Думаю, его убили, а потом подвесили и попытались спустить кровь. Что-то да вышло, но не так хорошо, как в первый раз. Сердце ведь остановилось.
– А третий?
– Третий… он был пьян, но не только. Очень уж затуманенное восприятие. Ему в кружку плеснули дурмана. Концентрация не смертельная, скорее такая, которая мешает сосредоточиться. Впрочем, пил он, сколь знаю, давно и со стороны в глаза бы не бросалось. Наоборот, решили бы, что он по пьяному делу буянит.
И решили.
Вывели.
– А его сопровождающий…
– Не знаю. Его кровь мне не дали, хотя я запрашивал.
Ну, Шапошников… небось, побоялся, что некромант напишет в заключении, что в крови этой спирта больше, чем самой крови. И выйдет явное злоупотребление.
А так…
Приезжий напился. Пошел с пьяных глаз в лес и там встретил медведя. Или еще кого… главное, что местная жандармерия тут совершенно не при чем.
– Но вот его обескровили и смотрите, – некромант повернул голову на бок. – Здесь линия среза четкая, ровная и ясная. Главное, что меж позвонков прошла. Позвонки пилить неудобно.
Смотрю.
И даже не мутит. Почти. Срез и вправду ровный и чистый.
– Я взял образцы… и могу с уверенностью сказать, что кровь ему спустили. А после заморозили.
– Что?
Это еще как?
– Срез, – палец прошелся по упомянутому срезу. – Видите? Он слишком аккуратный. Пила ли, топор или что иное… топор, пожалуй, мог бы так вот, но не знаю, каково должно быть умение, чтобы с одного удара отделить голову от тела. Пила же зубцами повреждает ткани, раздирает их. От нее срез был бы несколько… более лохматый.
Софья заняла стул в углу.
И Девочка перебралась поближе к ней, пристроила голову на Софьиных коленях.
– Скальпель тоже требует умения. Тем более что ткани здесь разные, разной плотности, твердости. И даже я сомневаюсь, что могу отделить их столь аккуратно… и я думал, как он это сделал?
– Заморозил.
– Именно. Даже не собственно заморозка. Я не нашел характерных для замерзания повреждений клеток. Я бы сказал, что глубокое охлаждение. Мышцы становятся плотными. Пилить их удобно, особенно той же струной…
Вот только на дворе май-месяц.
Это зимой ладно, там бросил в лесу, мертвеца и приморозит. Пили – не хочу. А как охладить тело в мае? Даже ночи тут с плюсовой температурой. То есть заморозки были… бывают. Надо бы уточнить, к слову, когда и где, но, подозреваю, что заморозки тут совершенно не при чем.
Что остается?
Артефакт?
Вроде тех, которые стоят в холодильных камерах? Взгляд мой к камере и обратился.
– Слабый, – подсказал Ярополк. – Или на грани выгорания. Но вполне еще годный.
И где убийца, кем бы он ни был, взял… хотя… из той же камеры выдрал, только не мертвецкой, а обыкновенной, холодильной.
Или…
Стоят такие дорого. Да и купить не так-то просто. Весьма сомневаюсь, что в этом захолустье найдется приличный магазин техники. Или универсальный. Да и ломать холодильник, чтобы приморозить добытого покойника? Это совсем уж извращение.
Но и обвинять некроманта в ошибке…
Я покосилась и решила, что пока мы не настолько близко знакомы. Они, говорят, вообще дюже обидчивые ребята.
– Тут все?
– С этими – да, хотя я кое-что проверю… не люблю, когда неясности остаются.
А кто ж любит?
Ярополк аккуратно разложил головы по коробкам, причем каждая была подписана. Почерк у него странноватый, округлый, излишне даже правильный.
Но молчу.
Не мне удивляться.
– Предлагаю идти в хронологическом порядке. Начиная с самого старого… экземпляра. Я взял на себя смелость раздеть, поскольку проводить вскрытие в одежде довольно… затруднительно.
И вежливый.
– Вскрытие провели?
– Само собой. Все.
– Когда…
– Ночью. У меня бессонница, – то ли пожаловался, то ли похвастался некромант. – Обычно я вот гуляю по городу… как раз люди расходятся. Тишина… тишина успокаивает. Книгу вот как-то писать пробовал. Но не сложилось… а тут работа. В кои-то веки.
Работа.
Коробки возвращаются на место. А Ярополк открывает следующую ячейку.
– Единственно… мне пришлось активировать артефакт на полную мощность, что вызвало некоторое недовольство Валерии Ефимовны, главврача… артефакт находится на балансе госпиталя…
А расходуется куда быстрее, чем балансом предусмотрено.
Вот… терпеть не могу такие моменты. И взывать к чувству сопричастности и гражданскому долгу бессмысленно. Раз уж оная Валерия Ефимовна не побоялась выказать недовольство некроманту, стало быть, женщина опытная. И знает, что долг долгом, а отчетность – отчетностью.
И бюджет опять же.
– Выпишем замену, – пообещала я, дав себе заметку, скинуть эту головную боль на Бекшеева.
У него со всякими там Валериями Ефимовнами лучше получалось общаться.
– Спасибо…
На блестящем столе тело выглядит несуразно маленьким.
– Совсем ребенок…
– Нет, – Ярополк качает головой. – Рост несколько ниже среднего. Да и тело усохло. Но это не ребенок. Женщина. Взрослая. Зубы не только прорезались в полном объеме, но и имеются явные следы истирания. Неоднородные, но в совокупности с иными признаками… те же швы черепа или строение трубных костей…
Я слушаю.
Киваю.
И стараюсь не смотреть, хотя некромант вполне искренне пытается показать то, что говорит. Но вот сам вид тела. Аккуратного. Сухого. Маленького…
– …так что ей где-то тридцать пять, возможно, сорок… но может и меньше, поскольку тут сложно говорить. Нужно учитывать иные параметры.
Тридцать пять?
Сорок?
– Смерть наступила довольно давно. И снова, боюсь, сказать, когда именно, сложно… не менее десяти лет тому, может, около пятнадцати. К сожалению, на таком временном промежутке мои способности бесполезны. Вам… иной специалист нужен.
Иного нет.
– И умерла она поздней весной.
– А это как определил?
– Вот, – Ярополк наклонился и вытащил из-под стола коробку. – Это одежда. И кое-какие иные… включения. В дыхательных путях я обнаружил яйца…
Вот…
Вот что-то как-то даже смотреть не хочется.
– …полагаю, их там отложили вскоре после наступления физической смерти, но до того, как тело переместили.
– К-куда?
Я все же смотрю. И вижу только ком из грязных тряпок.
– Туда, где условия таковы, что вместо разложения начался процесс естественной мумификации.
– Каковы? Точнее?
На меня смотрят с обидой и легким удивлением. Ну да, кто ж не знает-то, что нужно, чтобы из тела получилось это вот… такое.
– Главное условие – испарение влаги, – Ярополк все же снизошел до ответа. – Поэтому воздух должен быть сухим. Также важно постоянное движение его. Тогда влага, содержащаяся в теле, будет испаряться. И ткани – высыхать. Кроме того, сам объект весьма подходил… она и при жизни не отличалась пышностью телосложения, полагаю. Запасы подкожного жира были малы, я бы даже сказал, что женщина незадолго до смерти пребывала в крайне истощенном состоянии.
Место, где сухо и воздух движется…
– А отчего она умерла?
– Обширная кровопотеря.
– Ей…
– Она рожала, – некромант мягко коснулся иссохшей руки, больше похожей на бурую птичью лапку. – Полагаю, роды были сложными. И ей сделали кесарево сечение. На теле есть следы.
Я думаю. От такого должны бы остаться.
– Но… понимаете, мне сложно сказать, я все же не целитель и не хирург. К тому же само тело в таком состоянии… ткани ссыхаются, органы превращаются в тончайшие пленочки. Все это слипается друг с другом, а потому многие повреждения просто-напросто не видны. Да и срок… моя сила собирает что-то, но это остатки. Она рожала. И судя по тазу, это были далеко не первые роды. Но то ли возраст, то ли истощение, то ли… живот разрезали. Видите?
Вижу. Эту дыру, которая почти не заметна на буро-коричневой плоти, все же вижу.
– Ребенка извлекли, но, полагаю, не справились с кровотечением… я не нашел следов заживления.
Их не было.
– Да и сам этот разрез… он какой-то очень уж большой.
– Потому что, – этот сухой голос стеганул по нервам. – Что это не кесарево сечение.
Женщина.
Высокая. Худая. И да, из нее, полагаю, вышла бы отличная мумия. Вон, ни капли жира. Лицо и то – череп, обтянутый кожей. Глаза чуть навыкате. Нос большой. И хрящеватые оттопыренные уши. Она, эта женщина, настолько некрасива, что лицо завораживает этакой некрасивостью.
И силой.
– Валерия Ефимовна, – представилась она, протянув мне руку, которую я пожала. Рука была большой и по-мужски жилистой.
– Зима, – сказала я. – А там – Софья. Мы из…
– Столицы. Наслышана. Весь город гудит. Накладные за перерасход энергии вам направить?
– Бекшееву.
Приподнятая бровь. Слышала? Хотя да, имя Бекшеевых в медицине имеет вес.
– Сын, – пояснила я, хотя вопроса не задали.
Кивок.
И взгляд становится мягче. Немного.
– Позволите? – она подходит к столу, и Ярополк отступает. – Видите? Разрез широкий. Практически…
От края до края живота.
– Любой мало-мальски адекватный хирург старается делать настолько малый разрез, насколько это возможно в данной конкретной ситуации. Разрез – это всегда кровотечение. И сложности с заживлением. Повышается вероятность заражения. Сепсиса…
Пальцы у нее длинные. Тонкие.
Паучьи.
– А если действовал не хирург?
– Возможно. Тогда у нее изначально не было шансов, – пальцы нырнули в рану. И смотреть на это было еще более отвратительно. – Тот, кто это сделал… или знал, что шансов нет и спасал ребенка… или изначально был нацелен именно на ребенка. Когда она умерла? Десять лет назад?
– Возможно, больше… – некромант явно опасался этой вот женщины.
Волосы у нее седые, а ведь не так и стара. И зачесаны гладко, стянуты в тугой пучок.
– Процесс мумификации занимает от нескольких месяцев до года. В зависимости от того, где и как проходит. Ну и от качества исходного материала. А вот сама мумия уже как бы вне времени… я скорее на степень изменения материала ориентировался. Но это тоже неточно.
– В любом случае, это или война, или сразу после…
Пальцы она вытащила, чтобы продолжить мысль.
– Разруха. И полный хаос, включая все, что касается медицинской помощи… несчастная рожала.
Не могла родить.
И кто-то, поняв, что женщина все равно умрет, взял и вырезал из нее ребенка. Как-то вот…
– О теле позаботились, – это уже Ярополк. – Его не просто перенесли… женщину переодели. И омыли. На одежде нет разрезов или следов крови.
– То есть…
Похороны.
Я посмотрела на нее, такую вот…
– И еще, не знаю, важно или нет, – Ярополк все же подошел к столу, но так, чтобы стол этот оказался между ним и целительницей. – Её уложили. И зафиксировали. Высыхая, мышцы сокращаются. И поза изменяется. Но она лежала прямо… и туфли. Туфли одеты позже.
Он вздохнул и признался:
– Это модель прошлого года. Я такие маме покупал…
– И это тоже странно… – Валерия Ефимовна отступила от тела. – Я еще могу понять, что… случилось. Когда выбор двое или кто-то один остается живым…
Она запнулась.
