Текст книги "По волчьему следу (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 16 Лёжка
Глава 16 Лёжка
«С печалью в сердце отмечаю я, что в годы последние все большее число охотников предпочитает низкую и куда более простую ружейную охоту благородному искусству псовой ловли, отговариваясь сложностью и дороговизной оного. Очевидно, что и вправду содержание псарен требует немалых денег, однако с утратой интереса уходит великая эпоха, когда…»
«В защиту русской борзой», статья помещика Троекурова, отпечатанная в осеннем номере «Русского охотника»
Три трупа. Самый старый выглядел вполне себе целым, чем выгодно отличался от прочих. Тело словно усохло, скукожилось. Полупрозрачные волосы, сквозь которых проглядывали остатки пергаментной кожи. Одежда частью истлела, но в ней угадывались остатки темного платья.
Ткань плотная.
На воротничке – желтоватое кружево, почти, к слову, целое. На ногах – туфли с крупными потемневшими пряжками. При том что к ногам этим туфли кем-то заботливо привязаны. Да и сама женщина укутана в остатки то ли одеяла, то ли покрывала.
– Этой лет пять… а то и семь, – Тихоня уложил покойницу чуть в стороне. – Если не больше. Не из наших.
– Не спеши, – сказал Бекшеев.
Почему-то именно это тело приковывало взгляд.
И казалось, что еще немного, и у него получится увидеть лицо женщины. Это было важно. Очень… но…
Не выходило.
Дар шелохнулся и ушел.
– Тут… – Зима заглянула-таки в окно, не удержавшись. – Подпол быть должен. Машина ушла. Новинский говорит, что ждать часа два, если еще управятся, так что…
Два часа – это немного.
Потом будет дольше. Тела нужно перенести. Загрузить, желательно так, чтобы они доехали нормально, не развалившись в процессе перевозки. Довезти… куда? В часть? Нет. В город. В части Бекшееву делать нечего. Разве что и то тело, которое в их мертвецкой осталось, тоже надо будет забрать. Не факт, конечно, что в городе специалисты лучше… хоть ты и вправду матушке звони.
Если позвонить, она приедет.
Или Одинцову? Должны же у него люди быть на примете.
Ладно, потом разберутся. А пока надо снимки сделать, тем паче, свет неплохой. Особенно этой… лет пять? Семь? Если и больше, то не намного. Стало быть, она не из числа деревенских. Да и вид у нее… конечно, Бекшеев о деревне знает не так и много, но как-то вот… туфли на каблуке.
Кружево.
Да и странно… жителей сожгли, а эта женщина? Спряталась в шкафу? А потом? Умерла от страха? Или от душевного потрясения? Да так и осталась лежать?
На первый взгляд возможно.
Но…
Кто тогда укрыл тело? Кто укутал его? Кто привязал туфли к ногам? И следов разложения не было. Именно. Бекшеев перевел взгляд на двух других покойников. Мухи. Запах…
Он опустился на пол и осторожно коснулся желтоватой руки.
Так и есть.
Тело мумифицировалось и, судя по всему, естественным образом. Бекшеев что-то такое читал, правда, про Египет… условия должны быть специфическими. Следовательно, эта женщина умерла не здесь. Или правильнее было бы сказать, что тело её после смерти долгое время пребывало в месте, в котором происходил процесс естественной мумификации. А затем его перенесли.
Для чего?
Почему просто не похоронили?
Почему спрятали в этот вот шкаф? И кто сунул в него других мертвецов?
Он убрал руку.
– Нужно выяснить, кто это, – сказал Бекшеев. А Тихоня кивнул и пообещал:
– Выясним… кружево приметное. Ручной работы. Подпол, – напомнил он. – Полезете?
И как было отказаться?
Подпол и вправду наличествовал. Квадратный люк, щедро присыпанный мусором, гляделся слишком уж новым. И Тихоня хмыкнул.
– Недавно ставили. Ишь, петли вон блестят. Смазали.
Петли и вправду были чистыми, ни капли ржавчины. И поднялась крышка беззвучно. Первой в темную дыру подпола сунулась было Девочка, но тотчас отпрянула, взвыв во весь голос. А потом Бекшеев почуял запах.
– Мать моя женщина, – Тихоня и тот поднял руку к носу. – Чтоб вас всех… шеф, сидите тут, что ли…
Воняло.
Землей.
Плесенью. Мертвой плотью… чем-то еще, насыщенным, едким до рези в глазах.
– Погоди, – Бекшеев дышал ртом. – Не суйся… тут защита нужна. Мало ли чем там… воняет.
Тихоня лишь головой мотнул.
А воняло мертвецами.
Еще четыре тела. Все четыре лежат давно, достаточно, чтобы плоть уже прилично разложилась, но не настолько, чтобы вовсе от нее очиститься.
Месяцев пару.
Может, дольше.
Мертвецов вытаскивал Тихоня, раскладывая на очередном куске брезента. Через открытую дверь было слышно, как устало матерится Новинский.
Зима молчала.
Следила.
Снимала. Раскладывала вешки. Меняла ракурсы. Бекшеев смотрел. В какой-то момент – он и сам бы не сказал, в какой именно – исчезли и брезгливость, и отвращение. Само собой отключилось обоняние. Или же он сам привык к запаху, как и к мухам, которых стало, кажется, лишь больше. Взгляд отмечал детали, отсекая лишнее.
Нет, разум запомнит все.
Но потом.
Позже.
А сейчас имело значение лишь, что все четверо были с головами. И руки-ноги тоже никуда не делись. Одеты… а тот, что из шкафа, обнажен. Это Бекшеев отметил постфактум, как результат сравнения.
Одежда зимняя.
На одном, кажется, тулуп… сапоги вон. Валенки. Стало быть, лежат или с зимы, или с марта. Весна в этом году ранняя. Если зима, то… сложно будет установить момент, когда они погибли. Могли и в январе, и в декабре. А то и вовсе в конце ноября. Хотя… нет, шуба – это уже чересчур. Её без нужды не одевают, особенно такую вот, толстую да тяжелую.
– Тут это… – Тихоня вытащил сверток, который плюхнул рядом с покойниками. – Склад, похоже… обустроили.
И снова исчез в темноте.
Зима склонилась над свертком, который был не так и велик, ладони в две и пара сантиметров толщины. Темный. Бечевка плотно врезалась в материю. И понять, что внутри, сложно. Зима тоже отстранилась.
– Ничего не чувствую. Все ими провоняло…
Лиц у покойников нет. Может, зимой мухи и не плодились, но хватало и иных желающих, те же крысы прилично объели лица. А там уже и солнце согрело.
И…
Желудок вяло шевельнулся. И замер.
Правильно. Хорош Бекшеев будет, если опозорится сейчас.
– Все, – Тихоня выбрался наружу. – Только один. Странно. Как-то… маловато будет.
А ведь крысы сверток не тронули.
Почему?
Не потому ли, что содержимое было достаточно ценным, чтобы обеспечить особую защиту? Бекшеев раскрыл руку, прислушиваясь. Так и есть, слабый фон улавливался отчетливо.
– Ходоки, – Новинский все же преодолел брезгливость, а может, верх взяло банальное любопытство, но он заглянул. – Навряд ли из местных.
– Почему?
– Да так… не слыхал я, чтобы четверо и сразу пропали. Да еще и с товаром. Люди-то ладно, но товар бы искали.
Он опять вытащил сигарету.
Поглядел на Бекшеева. Вздохнул и убрал.
– Нервы… к нам потащите?
– В город.
– Хорошо. К нашим делам они отношения не имеют. Никакого, – это он произнес с убежденностью человека, который все же до конца не уверен в том, что говорит.
Пускай.
Бекшеев разберется. Со всем. Главное, чтоб машины прислали.
– На улицу тащи, – велел он Тихоне, который сверток взял и не поморщился, пусть даже материю покрывал толстый слой пыли, паутины и слизи. – Еще брезент найдется?
– Найдется, – Новинский вышел и дверь попридержал. – Заедает, зараза…
И не сама собой. Петли на двери новые, Бекшеев проверил. А вот дерево старое, но крепкое. За годы прошедшие слегка рассохлось, но вовсе не так, чтобы рассыпаться от малейшего прикосновения. Чинили эту дверь, надо полагать, именно тогда, когда и крышку, погреб прикрывающую.
Зачем?
Тут и спрашивать смысла нет. Понятно. Чтобы использовать дом. И наверняка использовали, пока не пришел кто-то, кто взял да убил четверых ходоков. А затем свалил тела в погреб, прикрыл крышкой…
Кто и зачем?
Конкуренты?
Нет. Те бы товар прибрали. Да и тела не стали бы прятать, наоборот, выставили бы предупреждением всем, кто посягнет на чужие тропы. Но главное – товар.
Брезент разостлали во дворе.
– Все, – сказал Новинский, затягиваясь горьким дымом. – Последний. Ежели еще чего найдете…
– Деревню надо будет обыскать.
– Обыщете, – Новинский выдыхал сизые вонючие клубы, и этот запах, табака, раздражал куда сильнее смрада мертвецов. – Потом. С полицией…
И Бекшеев просто кивнул.
Он поставил сверток на брезент, огляделся… а солнце высоко поднялось. Ощущение, что здесь время идет иначе. Этак оглянуться не успеешь, и вечер настигнет. А ночевать в деревне, пусть бы Бекшеев в проклятье не верил, не хотелось.
– Резать? – Зима вытащила клинок. – Ишь ты… запечатали.
– Печать…
– Да знаю. Тихоня, снимай.
И Тихоня перехватил камеру. Этак скоро и кристалл подсядет. Ну да пока заряд есть, надо пользоваться. Бекшеев очень надеялся, что в этом захолустье найдется фотоателье, где не испоганят пленку. Что-то было сомнительно, чтобы при полицейском участке своя фотолаборатория имелась.
Нож перерезал волокна легко.
А вот промасленная, покрытая изнутри рунописью ткань разворачивалась нехотя, с хрустом. Она слежалась и окаменела за прошедшее время. Но Тихоня и Зима справились.
– Ишь ты… – Тихоня вытащил из свертка еще один сверточек. Положил на брезент. И еще один. Третий. Четвертый. Были они небольшими, с пачку сигарет, но перевязанными плотно. И снова же – закрытыми печатью.
– Что это такое? – Новинский придвинулся ближе и даже сигарету убрать соизволил.
– По ходу дурман, – Тихоня подбросил один кирпичик на ладони. – Если и вправду он, то тому, кто им шеи свернул, благодарность выписать надо. Та еще дрянь.
Бекшеев протянул руку, и в нее молча вложили сверток. Был тот на ощупь шероховатым и твердым. И дальше что? Вскрыть? Бекшеев читал отчеты.
Анализировал.
– Доложить придется, – он вернул сверток к другим. – И сдать.
Наверняка пришлют еще людей.
Одно дело, когда через границу таскают вина с шелками, даже золото неподотчетное куда ни шло, но это…
– Он же… дорогой? – Новинский смотрел на кирпичи с любопытством.
А ведь и он доложит.
– Весьма, – Бекшеев все-таки вскрыл пакет. Бледно-розовый с резким запахом подгнивающих яблок порошок просыпался на пальцы.
– Звиняйте, шеф. Кажись, ошибся… дурман иначе выглядит.
– Лучше бы дурман, – Бекшеев поднес пальцы к носу. Запах стал резче.
И узнаваемей.
Так пахло от рук и чемодана целителя там, на опытной базе.
– Что за… – Зима оскалилась. – Это же…
Черный чемодан.
Бархатное нутро. И стеклянные ампулы рядком, как патроны в патронташе. Ампул два ряда. Верхний – с такой вот розовой пылью. Нижний – физраствор. Пыль растворяется долго, и запах её наполняет комнату. еще когда первым идешь, то ничего, а вот однажды Бекшееву выпал черед последним в процедурную заходить, он тогда едва не задохнулся от этой вот вони.
– Одинцову надо будет… и срочно. И охрану. Чтобы ни пылинки…
Уколы были болезненными.
Но надо терпеть.
Разгон того стоит. И раскрытие дара. Пусть принудительное, но все же… главное, следовать инструкциям. И не пропускать процедуры.
Бекшеев вытер пальцы платком.
Странно, что эту четверку не искали… откуда они несли груз? Или куда? Главное, что если во всех пакетах – а другие он вскрывать не рискнет – стимулятор, то… то где его производят?
В таких-то количествах?
Ответ напрашивался сам собой. И Бекшееву он не нравился. Категорически. Он стиснул кулак и…
– Стоять! – жестко произнес Новинский и, оглянувшись, раскрыл ладонь. Сморщилась кожа, растянулась, пошла рябью, складываясь уродливым рисунком.
Мгновенье, и на внутренней стороне ладони появился имперский орел.
Появился и исчез.
Особый отдел?
– Надеюсь… не стоит говорить, что… распространяться не следует? – Новинский произнес это совсем иным голосом, и из-под маски его, привычной, прижившейся, выглянуло ненадолго истинное лицо.
– Не стоит, – Бекшеев аккуратно положил распоротый пакет на брезент. – Надеюсь… получить объяснения.
– И я, – Зима села прямо на землю и обняла Девочку, которая вот ничего не поняла, кроме того, что Новинский стал нравиться хозяйке куда меньше прежнего. А потому оскалилась. И налитые краснотой глаза следили за каждым движением офицера.
– Меньше знаешь, дольше живешь, – заметил Тихоня в сторону.
– В этом есть своя правда, но… да…
Новинский обернулся на дом, явно прикидывая, что могли видеть солдатики.
– Мы нашли груз дурмана, – сказал он с нажимом. – Чистого. Который тащили через границу. Но кто-то ходоков убил. Спрятал в подвале. И груз не тронул. Наверняка, это ваш безумец…
– Это официальная версия? Или рекомендованная нам?
– В вашу работу вмешиваться не стану, – Новинский покачал головой. – Парней убили… но это и вправду к нашим делам отношения не имеет. Да и этих вот… кто бы ни положил, если бы дело было в товаре, его бы не бросили.
– Лаборатория? Что в ней?
Новинский поморщился, но все же ответил.
– Изначально был исследовательский пункт. Изучали… возможности искусственной стимуляции развития энергетических структур.
– Дара?
– В последний год войны… при продвижении вглубь территории… наши войска столкнулись с ожесточенным сопротивлением. А в Берлине и вовсе… вдруг оказалось, что там какое-то аномальное количество одаренных. Да, им было лет четырнадцать-пятнадцать, а иным и того меньше…
Эхо войны.
Еще одно.
Столько лет прошло, а звучит, висит в воздухе. И когда затихнет?
– Они нашли способ раскрывать дар. Даже у тех, у кого его изначально не было…
– Как это? – Зима вцепилась в загривок Девочки.
– В том и дело, что не известно… лаборатории, да и вся документация уничтожены. Официально. Но есть мнение, что кое-какие наработки могли оказаться в руках союзников. А вы должны понимать, что в долгосрочной перспективе ни один союз не может считаться достаточно надежным, чтобы полагаться лишь на добрую волю союзников.
Новинский сложил кирпичи.
– И были начаты работы?
– Были… кое-какие… ресурсы получены… в частности… некоторые измененные… – Новинский говорил медленно, явно взвешивая каждое произнесенное слово. – Исследования…
– Почему здесь? На границе?
– Лагерь, – Новинский подвинул другие пакеты. – Здесь располагался транзитный лагерь с последующей сортировкой. Сюда стекались военнопленные со всей границы. Приграничья. Окрестных территорий… и даже тех, которые по ту сторону.
И ныне официально Империи не принадлежат.
– Я курировал работы.
– Бахтин?
– Не в курсе. Он отличный исполнитель, но… кое в чем ограничен.
– В том, что не одобряет эксперименты на людях?
– Иногда приходится делать то, что… может идти вразрез с общественной моралью, но в конечном итоге принесет несомненную пользу обществу.
– Думаю, они тоже так полагали.
– Хватит, – жестко оборвал Новинский. – Философские споры оставим философам. И гуманистам. У нас с вами другие задачи.
И с этим нельзя было не согласиться.
– В настоящее время деятельность этой лаборатории сведена к минимуму. Здесь занимаются производством… первичного концентрата. Вернее, обогащением исходного продукта посредством… ряда операций. Суть их мне не известна.
Ложь.
– Да и вам не интересна.
А вот это скорее прямое указание не лезть.
– Как это дерьмо оказалось тут?
– Этот вопрос интересует не только вас… – Новинский погладил пакеты.
– Это… из вашей… лаборатории?
– Возможно. Хотя… я склоняюсь к тому, что кто-то организовал альтернативное производство. Все же у нас довольно строгий учет, да и сами по себе компоненты таковы, что взять незаметно даже пару грамм не выйдет.
А на брезенте лежала не пара грамм.
– Сугубо визуально этот порошок светлее. И мягче. Запах не такой выраженный… полагаю, концентрация действующего вещества здесь ниже, но насколько – это нужно смотреть. Я… поделюсь результатами. Исследований. Если получу разрешение.
– Буду весьма благодарен.
– И надеюсь на взаимную любезность.
– Несомненно…
Глава 17 Следы на воде
Глава 17 Следы на воде
«Дирекция молодежных программ под патронажем князя Сауцкого и с дозволения Комитета Цензуры в рамках развития международных дружеских отношений приглашает посетить концерт американской рок-группы Соник Ют, который состоится…»
«Ведомости»
– И ты вот так просто все оставишь? – я боролась с желанием обернуться. Пройтись по деревне предложил Тихоня, ибо когда машины придут еще неизвестно, а торчать рядом с домом, откуда воняло мертвечиной, радости мало.
И я уцепилась за эту мысль.
Не из-за дома и запаха, к нему я уже притерпелась, и не из-за покойников. Из-за Новинского, который аккуратно завернул опасную находку в брезент, а после вовсе убрал куда-то.
– Вариантов немного, – Бекшеев шел медленно и прихрамывал отчетливо. – С Особым отделом спорить смысла нет. Я доложусь Одинцову, но…
– Но и он посоветует не лезть.
– Именно.
Тихоня с Девочкой ушли куда-то вперед. Изредка впереди мелькала черная тень, давая понять, что она за нами присматривает.
– Это как-то… неправильно. Категорически неправильно. Когда война, то еще ладно, понять можно. А теперь? Почему так?
– Тебе правду или как? – Бекшеев остановился.
Улочка.
Дорога почти заросла, угадывается этакой широкой полосой седой травы, что пролегла мимо разваливающихся хат да осевших заборов. У стен поднимается стена крапивы и сныти, то тут, то там виднеются цветы, одичавшие, но упрямо цепляющиеся за жизнь.
Похожие и у нас в палисаднике росли.
– Правду.
– Правда в том, что… там, на той стороне, действительно имелись технологии. И куда более успешные, чем те, что применялись нами. И что никуда они не исчезли. Записи, может, и сгорели, но вот всегда оставались люди. И… материалы. Да и с записями никогда нельзя быть полностью уверенным. Вполне возможно, что где-то что-то да сохранилось. И к кому-то попало…
– К союзникам?
– К ним. И такая информация не останется без внимания. Любые разработки будут… разрабатываться, как бы нелепо это ни звучало.
– И поэтому мы тоже?
– Да.
– Разрабатываем?
– Да.
– На людях ставим опыты. Делаем… он же сказал, Бахтин, что до сих пор есть этот… контингент. И зачем-то нужен. И запуски эти… что они запускают? Зачем?
– С запусками, я думаю, как раз все просто. Тут, вероятно, стоит машина, которая создает локальное поле высокой концентрации. И нужно это как раз для процесса насыщения… чего бы то ни было.
Ну да. Логично, если так.
Только все равно тошно. И не зря мне этот Новинский сразу не понравился.
– Он с нас клятву не взял. И бумаги подписывать не заставил.
– Ему и не нужно, – Бекшеев приостановился и сделал глубокий вдох. – Воздух здесь хороший. Свежий… и летом пахнет.
– Земляникой, – буркнула я раздраженно.
– Не знаю. Я как-то… в детстве вот нянюшка собирала. Я и сам хотел, но мне нельзя было.
– Почему?
– Это ж лес. Там комары. Закусают, – пояснил Бекшеев с самым серьезным видом. А я как-то вдруг и поверила. И представила его, маленьким, в белом костюмчике, чтоб как на фото, я в ателье видела такие, на стендах. Белый матросский костюмчик с широким воротником и синим галстуком.
И на стульчике.
Представила.
И не выдержала. Фыркнула.
– Тебя и от комаров спасали?
– Я болезненным был. А нянюшка – очень заботливой… это потом уже мама спохватилась. Позже. А так она целительница, в госпиталях постоянно. Пациенты и все такое… но земляника вкусная.
– Можем поискать.
– Ты серьезно?
Я пожала плечами. Почему бы и нет. В лес за ягодой собирались спозаранку. Я не любила. Грибы – еще ладно, там ходишь, ищешь, какой-никакой азарт. А вот ягоды… сел и ковыряешься, ковыряешься, вычесываешь из травы по одной, а корзинка все никак не наполняется.
Причем только у меня почему-то.
– У нас там трупы… – Бекшеев оглянулся.
– В большом количестве, – согласилась я. – И государственные тайны. Особый отдел. Хрен знает что еще… и никуда это не денется, если мы земляники поищем.
– А комары?
– Поверь, – я поглядела на Бекшеева с насмешкой. – Насмерть не загрызут.
Лес начинался сразу за домами, да что там, он подобрался к деревушке вплотную, перебросил тонкие хлыстинки березок через ограду, пустил колючую ежевику, готовую захватить все-то, до чего дотянется. А следом уже спешили, тянулись любопытные сосны. Одна накренилась, легла кроной на крышу, все же при том не потерявши связи с землею.
Под ней-то и начались земляничные поля.
Ягода только-только зарозовела и лишь та, которая на опушке росла, но Бекшеев глядел на нее с каким-то… удивлением, что ли? Будто не верил, что можно вот так взять и собрать.
– Сразу видно, люди тут редко бывают, – я опустилась в траву.
Высокая.
И по осени в ней наверняка маслята выводками прячутся. А сейчас земляники полно.
Матушка заливала её молоком, а из шкафа доставался сахар, который к лету закупали мешками. Но для варений. И нам позволяли сыпануть сверху ложку и даже две.
Хотя она и так вкусная, земляника.
– Думаешь, причастны? Лаборатория эта…
– Не знаю, – Бекшеев сел на траву. – Данных не хватает.
– Их тебе никогда не хватает.
– В этом суть дара. Чем больше, тем лучше… вернемся, нужно запросить карты. Планы местности. Газеты взять. И сводки. Лучше сводки, хотя если газета местная, то тоже неплохо.
Он высыпал ягоды в рот.
– А с этим… что?
– Ничего. Пока там, – Бекшеев ткнул пальцем в небеса, – не договорятся, спрашивать бесполезно. У него свой протокол. И клятвы. Он и так рассказал больше, пожалуй, чем должен был.
– Почему?
– Думаю, потому что и с него спросят, как так вышло, что двое убитых.
– Там больше.
– Непосредственно к зоне его ответственности относятся двое.
– А те из подвала?
Бекшеев протянул мне ладошку, в которой высилась горка земляники. Когда только собрать-то успел.
– Не знаю… смысла нет. Если бы устранил Особый отдел, то…
– Мертвецов бы убрали. Как и их… товар.
– Именно. То же самое с конкурентами. Мертвецов могли бы и бросить, но не товар. Я, признаться, затрудняюсь представить, сколько там денег…
Землянику я взяла.
Не сладкая пока. Не набрала ни солнца, ни тепла, вот и есть в ней разве что этот одуряющий аромат.
– Это ж та зараза, которую… ну… нам кололи? – пожалуй, если и было что-то, о чем я хотела вспоминать меньше, чем о войне, так это те недели, которые я провела в особом госпитале.
Пусть там и не стреляли.
И было сухо, чисто.
Кормили опять же… да что там, я дома так не ела, как там. И впервые еще апельсины попробовала. Может, поэтому и не люблю их?
– Думаю, что-то вроде нее, но доработанное… очищенное. Может, побочки меньше. Или действует более направленно. Не так корежит организм…
И замолчал виновато так.
Ну да, если меньше корежит, если такие, как я, смогут… потом… и думать не хочется. Я мысль привычно отогнала и задала вопрос. С вопросами легче отвлекаться.
– Зачем сейчас? Мы ведь ни с кем не воюем.
– Пока, – согласился Бекшеев. – И скорее всего в обозримом будущем не будем. Эта война всех истощила. Но как знать, что случится дальше. И если начнется-таки конфликт, то империя должна быть готова.
К чему?
К созданию новых измененных? Чтобы быстро и качественно? Чтобы…
– Это не те дела, в которые стоит лезть, – Бекшеев снова протянул землянику. – На вот лучше, скушай.
Скушаю. И соглашусь. Потому что… сказать, что так нельзя? Что не по-человечески это, ставить опыты на людях? Пусть и на военнопленных? На каторжанах? На уголовниках, приговоренных к смертной казни? Кого еще не жаль?
Но ведь все одно люди.
И где та грань, которая отделяет нас от… них, начавших войну? Пришедших на наши земли, чтобы одарить нас своим чудесным новым порядком?
А потому лучше земляника.
И покойники.
– Эта дрянь… дурман – ладно, тут я понимаю, где и кому его можно продать. А эта?
– В том и дело, что сложно… с одной стороны явно не игры разведки. Те работают тоньше. С другой… в какой-то мере и это вещество дурман. Вспомни, как ты себя чувствовала.
Хреново.
Так хреново, что, казалось, еще немного и сдохну. И сдыхала. Лежала на кровати, вперившись взглядом в одну точку, и сдыхала. И только Мрак, который сидел да вылизывал мое лицо, не позволял мне уйти окончательно. Ну еще и злость. И желание отомстить.
Бекшееву я сказала.
Так, вкратце. А он, высыпав в мою ладонь горсть земляники, заметил:
– Странно. Нетипичная реакция. У меня эта дрянь вызывала чувство эйфории. Такое вот… разум проясняется. Работать начинает четко и ясно. И все-то видно, все-то открыто. Чувствуешь себя гением в стране идиотов. Или богом… правда, длилось это недолго. Ну и затем откат. Мышечная слабость, тремор… многие, к слову, полагали, что цена за гениальность приемлемая. Если им удалось снять часть побочки, то…
– Остается эйфория и гениальность?
– Именно.
– И сколько там гениев? В одном пакете?
– Пару сотен. Правда, опять же… я смотрел статистику. В начале, когда схема была не отработана, то дозу увеличивали. Тем, кто хорошо переносил терапию.
– И как?
Уже знаю, что ничего хорошего.
– От полугода до года отличные показатели. Дар раскрывался, набирал силу… и для поддержания требовал новых доз. Затем резко наступал откат. И следом… у кого-то почки отказывали, кто-то с инфарктом… кто-то вот, как я… но мне повезло. Один очаг и поймали вовремя. Да и был я не из первой волны. Первая… мало кто дожил до победы.
И замолчал.
Закинул ягоду в рот. Я тоже молчу. Думаю. Может, дар у меня и не тот, но как-то вот не думать не получается. Выходит, что тут, в лаборатории, делали… розовую дрянь, которая потом, сугубо в теории, должна была помочь раскрытию дара.
Или даже появлению этого дара у тех, кого боги изначально обделили. Да, скорее всего жить эти, сотворенные маги, будут недолго. Но так на то и война.
Та, которая еще не началась.
Ладно, не о ней речь.
Новинскому я верю. Эти вот пакеты не из его лаборатории. Если уж Особый отдел за ней приглядывает, то с учетом там строго.
Значит что?
Значит, кто-то там… из ученых ли или из тех, кто рядом ошивается – не сами же ученые пробирки с полами моют – нашел способ варить розовую гадость где-то вовне. Да, качеством похуже.
Но…
Но кого-то, глядишь, устроило бы и такое. Империя не воюет. Европа тоже еще не зализала раны, но мир большой. И есть в нем места, где готовы платить за сильных магов…
Или делать этих магов.
Чем?
– Новинский наверняка знает, кто замазан… – Бекшеев опять первым нарушил молчание. – Не так много людей, способных на манипуляции с тонкими энергиями. Да и в остальном процесс синтеза – штука сложная.
Верю.
– Тогда почему…
– Потому что им нужен не только тот, кто делает. Его возьмут, но после. Им нужен тот, кто собирался купить… вряд ли это простой торговец дурью. Даже если так, то за ним все одно кто-то стоял бы. Кто-то, кто знал, как применять разгон. И это не наша компетенция…
Опять.
Нет, ну как работать в условиях, когда, куда ни плюнь, не наша компетенция.
– Думаю, они ждали. Приглядывали. И ходоков, которые пришли сюда, отметили. А вот назад те не добрались. Но подробности…
– Нам не раскроют.
– Пока, – сказал Бекшеев. – Я все же свяжусь с Одинцовым. Пусть выбивает доступ. Работать в условиях, когда часть информации искусственно скрывается, невозможно.
И произнес он это на диво ворчливым голосом.
– И как думаешь, что произошло?
– Сложно, – Бекшеев растянулся на траве, уставившись на небо. Чистое. Ясное. И солнце вон палит. Над лесом гудят шмели, собирают мед. Им невдомек, что место проклятое. Вон и божья коровка присела на темную ткань бекшеевской куртки. – Дело очень уж мешаное. Как будто его из разных кусков шили. Смотри, смерть четверых ходоков. Здесь. Четверо – это очень и очень много. Один или двое – еще куда ни шло… если строить теорию, я бы сказал, что здесь, в этом доме, назначена была встреча. Обмен. Товар на деньги или что там они принесли…
– А что могли?
– Что угодно. Тот же дурман. Золото. Камни. Или вот алмазы, если речь об Африке. Она часто ими платит. Удобно. Мелкие. Легкие. Ценные. Еще вовсе артефакты из числа запретных. Теневой рынок все примет. Главное не это.
– А то, что кто-то взял и всех убил?
– Именно. Всех. Четверо мужчин. Сильных. Физически развитых. Готовящихся ко встрече. В этих случаях всегда остается шанс, что та сторона решит сыграть не по правилам. А потому…
– Оружие они держали под рукой.
– Именно.
– Но их все равно убили.
– Снова ты права.
Я задумалась. А смогла бы я? Четверых?
– Не в подвале, – я потянулась. Нет, и вправду, если от трупов отвлечься, то неплохо здесь. И пахнет лесом, травой, цветами. – Если допустить, что кто-то пришел раньше… всегда кто-то приходит раньше. Условленное место. Два человека. Один проверяет дом внутри, другой – снаружи…
– А по отдельности…
– Если умеючи, то недолго. Надо будет почитать отчет, – я поморщилась. Тела находились в той стадии разложения, когда сложно определить, как именно их убрали. Но вспоминая солдатика, тот же удар в почку. Тихо. Чисто. Аккуратно. – Тела… тела, допустим, убрали. В подвал.
– И принялись ждать других? Те подошли и… если не было следов борьбы, решили бы, что они пришли первыми.
– Именно. И снова разделились бы. Это логично. Жаль, не известно, есть ли среди них маги… но вряд ли. Маги бы проверили иначе и обнаружили бы, что кто-то прячется.
– Пожалуй, – согласился со мной Бекшеев. – Тогда он повторяет все. И убирает тела в подвал. Туда же скидывает товар… а вот плату? Если и вправду намечалась сделка, то…
– Деньги он забрал с собой? Или камни. Или золото. Пакеты не тронул. Может, не понимал, что внутри, может просто не рискнул связываться.
– А головы? Почему головы не снял?
– Ну… – я сняла божью коровку и подняла над головой. Как там в детстве? Божья коровка, полети на небо… – Возможно, тогда ему еще не хотелось. Смотри, убийство произошло зимой, а головы он стал выставлять недавно.
– Тела не спрятал.
– Спрятал. Хотя да… как-то небрежно. Может, встреча вообще была случайной? Смотри, этим четверым нет нужды менять замки в подвале и дверные петли. Зачем? Сомневаюсь, что такие встречи были бы постоянными… скорее уж товар долго копили. Сделать эту дрянь непросто, так?
Бекшеев кивнул, соглашаясь.
А то… было бы просто – завод бы построили.
– И продать тоже. Искали покупателя, чтобы сразу большая партия, чтобы сдать, получить награду и залечь на дно или вовсе завязать. Все же понимать должны были бы, что Особый отдел такие игры без внимания не оставит.
– Или уйти, – Бекшеев прикрыл глаза. – Могло быть иначе. Партия – проба. Демонстрация возможностей. И начало торговли… условия там, оплата… если тот, кто затеял это, собирался уйти из страны, то… тоже возможно.
Но торговли не вышло, потому что этот, такой удобный и заброшенный дом, оказался занят.
– Может… заметили? Петли там? Или другие следы присутствия? – предположила я. – Решили, что Особый отдел…
Бекшеев подумал и покачал головой.
– Нет. Тогда им проще было бы уйти. Зачем доводить до столкновения? Отступить. И залечь на дно. Выждать. Назначить другую встречу. Нет, нападения они не ждали. Странно другое… почему не ушел он? Если видел… это ведь просто. Он в лесу, они – там. А по лесу ходить он умеет…
И в этом была своя правда. Действительно. Почему не ушел?
– Поймаем – спросим, – сказала я.
