Текст книги "По волчьему следу (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Он мужчин выбирает…
– Просто женщин мы не искали, – я встала и подавила зевок. Надо поспать. Есть еще пару часов, а там… там будет скучно, нудно и обыкновенно. Как всегда. – Да и… в целом… город незнакомый. Мало ли что.
[1] Вполне реальный рецепт из журнала 50-х гг, правда, американского. Автор не знает, насколько это съедобно.
Глава 20 Петли
Глава 20 Петли
«Во многом свойства охоты определяются характером дичи, ибо у каждого зверя свои повадки, каковые доброму охотнику надлежит ведать. И уж после, выстаиваясь под эту самую повадку, определять…»
«Советы молодому охотнику», статья князя Перепелицкого, главы «Общества любителей охоты и рыбалки»
– Так, ваше благородие, – женщина в темном платке, наброшенном поверх седых волос, отчаянно избегала прямого взгляда. Она и сидела-то бочком, на самом краешке стула, словно готовая в любой момент вскочить и сбежать. – Ваша правда… ушел и не вернулся.
Пригожина Алевтина Касьяновна.
Мещанка.
Сорока девяти лет от роду. Вдова, как и многие тут. Сама детей тянула. Имя Пригожина было третьим в списке. Заявление о пропаже тоже имелось. Нашлось в ящике, надо полагать, собранном невезучим следователем Селюгиным. Заявлений в нем было много, и день предстоял длинный.
Бекшеев с тоской поглядел в окно, распахнутое, чтобы хоть как-то воздух доходил. Рядом с управой дерево вон росло, разлапистое. И ветви его заслоняли солнечный свет, даруя небольшую, но такую нужную тень. Воздух городской пах дымами, но был всяко лучше того, застоявшегося, пропитавшегося вонью плесени и старых бумаг, что царил в кабинете.
– Заявление вы писали? – уточнил Бекшеев.
Женщина замерла, вскинув на него взгляд. Лицо у нее старушечье, все морщинами изрезанное. А вот глаза ясные. И злые. Очень.
На кого?
– Анька, – выдавила она, добавив. – Ваше благородие… невестка моя. Я ей говорила, чтоб не ходила, не отвлекала людей от дел важных.
– Отчего же? Задача жандармерии помогать. В том числе и искать пропавших.
– Так-то оно так, да только ж… чего его искать-то? Еще найдете, не приведи боже, – она как-то разом успокоилась и осмелела. И перекрестилась. – Сошел, и Боженька с ним… я так Аньке и сказала. А она, дурища, молодая, бестолковая… любовь у ней.
Слышать подобное было до крайности странно.
Но Бекшеев улыбнулся этой женщине, осторожно, чтобы не разорвать тончайшую нить, что протянулось между ним и ею.
Ту самую, которая помогала.
Которая появилась после пещеры, то ли заменой уставшего дара, то ли вариативностью его.
– Беспокойным был? – уточнил Бекшеев.
– Беспокойным… от вы верно сказали… беспокойным… зараза этакая… чтоб его… уж отец-то его на что бестолочь, так этот весь прямо… дочки у меня от хорошие, рукастые. А мужики. Тьфу…
Она сплюнула на пол и тут же замерла, словно очнувшись.
– Ничего, я понимаю… вы устали от него.
Дар? Способность?
Скорее уж сами люди. Надо просто слушать. И соглашаться. Только слушать внимательно, с участием и без притворства. Может, люди и не маги, но в большинстве своем притворство чуют. И замыкаются. А эта вот снова смотрит. Взгляд у нее мягче становится. И выдыхать выдыхает, осеняет себя крестным знамением.
– Грех, – говорит она будто в стороночку. – Знаю, что грех…
– Кто не грешен…
– Беспокойным уродился. И слабеньким. Я-то думала, что и недели не протянет… прочие-то уходили, да… четверых схоронила, но четверо и живы были. А этот… последыш.
Плечи опускаются.
А Бекшеев слушает, не прерывая уже лишними вопросами. Обыкновенная история чужой обыкновенной же жизни. Такой, как у всех.
Когда и дом, и хозяйство.
И муж, который вроде рукастый, да пьет. Но кто, господин начальник, не пьет-то? А тверезый-то ничего… и дети… три дочери и четвертый – сынок. Любимый отцом, балованный.
Разбалованный.
Оно, может, и плохо бы все закончилось, но тут война, которая забрала обоих и еще дочкиных мужей, а вернула-то не всех.
Григорию Касьяновичу крепко повезло. Пришел живым. И целым. С руками-ногами да головой, которая буйна была, но разве ж кто смотрел? Девок много, а мужиков наоборот…
Свадьба.
И жизнь. Снова как у всех. Разве что Григорий вот…
– Злой он стал. Муж-то мой, покойный, только когда пьяный ярился… да и то, если пенять начнешь. А коль ласкою, так и он добрый. Обнимет бывало и давай рыдать по-за жизнь нашую… – она говорила тихо, в стороночку. Но Бекшеев слушал.
И не только он.
В углу с бумагами замер Тихоня, сам сказал, что раз уж секретарем поставленный, то и будет секретарствовать, потому как местным у него доверия нет.
– А Гришка просто вот… что-то как найдет, глаза кровью нальются и… кобеля нашего насмерть забил. За просто так. Аньку вон сколько колотил. Сперва-то по малости. Ткнет там. Затрещину отвесит, мол, то ли щи недосоленные, то ли еще какая беда… после крепче. Она-то синяки прятала… я, как увидала, говорить пошла. Не дело это же ж, чтоб аж так, что полосы черные от ремня по всему-то телу…
Хрустнуло что-то.
– Извините, – сказал Тихоня, убирая обломки пера. – Это я так… задумался.
– А он мне сказал, что, мол, не мое дело… когда наособицу жили, то оно и вправду не мое. Но… недобре это. Не по-человечески… а после Анька дитё скинула. И в больничку, стало быть, угораздилась. Там-то этот наш, который… мертвогляд…
Надо будет и с ним познакомиться.
В мертвецкую отправилась Зима, сказав, что с людьми говорить у Бекшеева всяко лучше выходит. А ей с покойниками привычнее.
– Как уж там вышло… разбирательство, значится… и Гришку в полицию вызвали. Судом грозились. Каторгою… он взъярился. Драться полез. И угодил вот…
Алевтина Касьяновна смяла хвост узорчатого платка.
– С работы его погнали… он запил… на кой лезть-то было в семью? Чай, сами разобрались… вона, все бьют. Зато мужик в доме.
Тихоня оскалился, но смолчал.
И Бекшеев кивнул, благодаря за выдержку. Сам к окну отвернулся, чтобы лица не видеть.
– Он тогда притих навроде как. Я ему и сказала, что, мол, надобно тебе в церковь сходить. Помолиться. И у батюшки благословения испросить. Тогда-то, глядишь, и наладилось бы… хорошо бы еще в паломничество, по святым местам… я и икону купила. Заступницы… благословенную. Пять рубликов отдала!
Это она сказала уже с гордостью.
– Гришка и попритих… я уж и радоваться стала, что за ум взялся. Грехи мои тяжкие…
– Не взялся? – подал голос Тихоня и тут же склонился над листом.
– Явился одного дня и сказал, что, мол, тепериче тут жить будет. Что хата отцова и он на нее права имеет. А я, ежели не согласная, могу идти, куда глаза глядят. А куда мне идти-то? Я даже обрадовалась-то. Одной тяжко. Хозяйство. И забор править надо. И крышу перекрыть, а то старая уже, вона, стропила темные, того и гляди загниют. Дерева подрезать, белить, – она с превеликой сосредоточенностью перечисляла дела, требовавшие непременного участия сына.
Только не помог.
Жить стал.
Мать выкинул на кухню, занявши большую комнату сам. Работать не работал. А бить… бить можно не только жену, которая к тому времени вовсе говорить перестала.
– …а деньги появилися… хотела спросить, откудова… – голос был монотонным, и сама она начала покачиваться взад-вперед, будто себя убаюкивая. – Но разве ж к нему подойдешь? Еще подумала, что не доведут до добра… а он поласковел. Аньке вона часики поднес. Мне – платок… глаза б мои его не видели, но платок хороший, не нашенский, шелковый и с ружами. Красивый… я его спрятала.
– Зачем?
– Так… на похороны. Будет срок, повяжут. И лягу в гробу красивая… – она даже зажмурилась, представляя себе этакую картину. – Господи, прости… а после-то ушел. Сказал, мол, что работа. Что лес валить поедет. На пару деньков. Ага… какой лес, когда он давно забыл, с какой стороны за топор браться. Дрова-то мы с Анькою кололи… но ничего, молчу. Ушел и ладно, главное, в доме тихо стало… Анька-то девка хорошая. Мои вон разъехалися, кто куда. И меня звали, старшие особливо, но куда я от родных мест-то? И жили мы с Анькой вдвоем. Дом-то крепкий еще. Только вот крышу сладить надобно. И забор совсем уж покосился…
– Он ушел и не вернулся? – Бекшеев повернул мысль женщины в нужную ему сторону.
– А… да… ушел тогда… аккурат на Благовещение. И все-то… мы день прожили, два… после-то Анька беспокоиться стала. Мол, сгинул. Я уж ей и так, и этак, чтоб тихо сидела, а все одно поперлася. Заявление вона написала. И толку-то?
Толку от заявления и вправду не было.
Принять приняли, да только не подшили и дела не завели, а сунули в папку с бумагами, которыми, как подозревал Бекшеев, следующей зимой печь растапливать станут.
Ну да…
– Спасибо, – сказал он. – А с вашей невесткой я могу поговорить?
– С Анькой?
– Если у вас другая имеется…
– Какая другая? – возмутилась Алевтина Касьяновна. – Одна у меня невестка! Чай мы не нехристи какие… а чего с нею говорить? Она-то тихая, дурковатая стала. Небось, отшиб ей Гришка чего. И брюхатая. Вы с нею поговорите, а она дитя скинет…
– Мы осторожно, – Бекшеев выдавил улыбку. – Надо заявление будет оформить. И показания. Чтобы, как срок выйдет, можно было признать вашего сына мертвым.
Она хмурилась, не понимая.
– Ребенок родится, – разговор с людьми давался тяжело, но Бекшеев заставил себя улыбаться. – Надо будет на что-то растить. А если отец погиб, то по закону ребенку пенсия положена. По потере кормильца.
– Да? – в глазах блеснула искра интереса. – Большая? Небось, еще когда…
Но губу прикусила.
Она была прижимиста по натуре, и теперь мысль об этих, далеких, но возможных-таки деньгах, не отпустит её.
– Но нужны показания вашей невестки. И подпись её. А я со своей стороны поспособствую, чтобы пенсию назначили побыстрее. Сперва признаем без вести пропавшим, а там, после уже… ввиду обстоятельств…
– Приведу, – величественно кивнула Алевтина Касьяновна.
– И вещи его нужны будут. Какие-нибудь, желательно, ношеные. Такие, чтобы постоянно носил. И чтобы не стирали их…
– Как не стирали?!
– Сойдут сапоги старые, если никто больше не надевал. Сумка? Ремень? Хоть что-то…
Снова кивок. И хмурый взгляд:
– А… вы часом его не отыщете?
И спросила этак, с подозрением.
– Вряд ли, – Бекшеев подозревал, что отыскать исчезнувшего Григория Касьяновича не выйдет при всем его желании.
А желания было немного.
– Скажи, – Тихоня поднялся, чтобы выбросить сломанное перо в мусорную корзину. – Почему у меня такое ощущение, что я в нужник нырнул? Вроде ж нормальная бабка, а…
Он потер шею.
– А слушаешь и…
– Люди, – устало ответил Бекшеев. – Это только третья…
Из тех, чьи заявления отыскались в запыленном ящике, аккуратно собранные в папку. И собраны они были Селюгиным. Странно, что вовсе не сожгли.
– Кто там следующий? – поинтересовался Бекшеев.
– Так… сейчас, – Тихоня выглянул в коридор.
Бледная, что тень, девушка. Тонкая и высокая. Некрасивая, и старый костюм, явно перешитый, перелицованный и не единожды, подчеркивал худобу и неженскую ровность фигуры.
Елена Мазаева.
– …брат, – голос у нее был шелестящим и настолько тихим, что приходилось вслушиваться в каждое слово. – …вернулся…
И снова почти то же самое.
– Он старался. Очень. И пить бросал. И в храм ходил. Молился. И еще вот на курсы записался. Вечерние. У него права были, планировал устроиться…
Но срывался и запивал. И в хмелю дрался. Зло. Так, как может драться человек, который не знает, как еще выплеснуть скопившуюся внутри него ярость.
– …прощения просил. Мирился… потом понял, что тут, в Бешицке, ему работы не найти… думал уехать, но предложили…
Она, в отличие от Алевтины Касьяновой, и вправду горевала по бедовому, но все же брату.
– Понимаете, он хороший. Просто… тяжело. Папу убили… мама умерла. Я вот осталась. В школе работаю, учительницей. Он семью хотел, но как-то не складывалось, что ли… сказал, что ему предложили. Работу. И денег дали. Вот…
Елена вытащила из огромной сумки сверток.
– Я… кое-что потратить пришлось. На дрова…
– Когда он пропал?
– В ноябре. Денег принес… на дрова… у нас дом старый, много надо, чтобы прогреть. Он и стены конопатил, и утеплял. А все равно холодно… квартиру хотел купить. И откладывали… мне вот предложили. От школы. Служебное.
Она робко улыбнулась, стесняясь этакой удачи.
– А он уехал…
В свертке оказались купюры, гладкие, новые почти.
– Вы… позволите? – Бекшеев протянул руку. И Елена доверчиво вложила в нее сверток. – А ваш брат не рассказывал, что за работа?
– Нет. Я спрашивала. Я… я подумала, что он ввязался во что-то нехорошее… тут иногда… неспокойно… и говорят, всякое говорят. Я не верю. Он хорошим был.
Наверняка.
И она до сих пор чувствовала боль утраты. И надеялась робко, что брат вернется, что он на самом деле ушел и, допустим, потерялся.
С людьми ведь случается.
– Опись составь, – велел Бекшеев. – Сколько здесь?
– Я… сейчас пересчитаю…
Вспыхивает румянец, и рука тянется к купюрам.
– Не трогайте. А еще вещи брата будут? Такие, желательно… – он объясняет уже не в первый раз, но сейчас Бекшеева понимают легко.
– Жалко девчонку, – Тихоня осторожно заворачивает деньги в тряпицу и глядит этак, выжидающе.
– Я потом дам. Отнесешь ей под расписку. Скажешь, чтоб тратила. Что… наследство. Ну и вообще…
Бекшеев с тоской поглядел на дверь.
Рабочий день обещал быть длинным.
– …а я ему говорила, что нечего бока вылеживать! Семью кормить надобно… – у этой женщины голос был громким и на редкость неприятным. Он ввинчивался в голову, порождая знакомые всполохи боли. Пока слабые, но еще немного, и станет плохо. – А он мне… и бросил! Сбежал! Небось, с дружками своими… как жрать в три горла, так это он могёт, а как работать…
…хороший мальчик, очень хороший… умница такая. А талантливый! Но связался… говорю, эта девка его до беды довела! Я сразу, как увидела, так и поняла, что ничего-то с ней не будет. Где это видано, чтобы ради какой-то девки мать родную бросил? Я его растила, ночей не спала… – она говорила быстро, причитая, но с возмущением. – Записку оставили, мол, уезжают в лучшую жизнь! А какая лучшая жизнь без матери-то? И позвонил… когда? Да вот дней десять тому… о здоровье не справился даже! Я ему говорю, что у матери от горя сердце прихватило! А только смеется, мол, не такая я и больная! Я же больная!
И крестится, наклоняется, массивной грудью почти ложась на стол. Бекшееву даже начинает казаться, что сейчас стол этот, единственная преграда между ним и массивной этой женщиной, не выдержит её напора.
– У меня ноги отымаются! Руки не подымаются! Вы уж его найдите… найдите и просовестите да так, чтобы все-то слышали! Каков сыночек! Бросил матушку… ради кого? Ради…
Имя вычеркивается.
Хотя, конечно, проверить надо… или нет? Сомнительно, чтобы госпожа Красовская сына с кем-нибудь да перепутала.
– Ушел. Вот… – пальцы загибаются, губы шевелятся. – Аккурат на утро… тринадцатого апреля. Четверг. Ушел и сказал, чтобы к ужину не ждала. Денег оставил. Сто сорок пять рублей и шестьдесят три копейки. У меня все записано.
– Откуда деньги?
– Работа, – у этой женщины лицо почти неподвижно, оно подобно маске, некогда застывшей и на века. – Он нашел работу.
– Где?
– Сдельную. Артель. Лесоповал. Третий участок. Я описала в заявлении.
Её заявление и вправду выделялось четкостью изложения и обилием деталей. Вот только никаких артелей, которые бы валили лес на третьем участке не было. О чем имелась справка. Правда, на том расследование закончилось.
– Да душная она, – сказал Шапошников, поморщившись. – Небось, сбежал мужик.
– Его могут признать без вести пропавшим? А лучше мертвым? – у нее волосы зачесаны гладко, один к одному. И одежда, пусть не новая, но аккуратная. – Тогда будет полагаться пенсия. Мне детей растить.
Четверых.
– Я постараюсь провести экспертизу… и поторопить.
– Благодарю…
Она не скандалит в отличие от той, что была до нее. И не плачет. Не требует немедля найти пропавшего любимого, который совершенно точно не собирался покидать, но наоборот, они заявление в имперскую канцелярию готовы были подать. Не смотрит с надеждой.
Она выставляет на стол сверток с вещами.
– Я читала, что экспертиза требует наличия личных вещей, пребывавших в близком контакте, – сверток завернут в промасленую бумагу. – Я еще тогда отложила…
– Скажите… – Бекшеев смотрит на бумаги. – Валентина Игоревна, а вы кем работаете?
– Кладовщицей, – край губы чуть дергается. – Раньше секретарем была. Еще в Екатеринбурге. Но замуж вышла. Переехали. А тут и вовсе работы нет.
– И сколько получаете?
Немного.
Даже откровенно мало. За такие деньги с четырьмя детьми не выжить.
– Стенография?
– Владею. Но давно не занималась.
– Машинка?
– Старые модели все. С новыми… не знаю. Надо смотреть и разбираться.
– А вы не хотели бы попробовать снова…
Бекшееву одному не справиться с бумагами, которых в кабинете слишком много. Пусть Тихоня и старается, но он тоже почти потерялся в этих вот. А еще протоколы перепечатывать надо.
Подшивать.
Заверять.
Взгляд женщины скользит по комнате. А голос на мгновенье перестает быть равнодушным:
– Боюсь… это будет неразумно с моей стороны. Вы здесь ненадолго. А назад меня не возьмут.
Тихоня крякает.
Недолгая задумчивость. И выражение лица такое, что явно он почти готов жениться и усыновить всех четырех детей, если это избавит его от необходимости писать протоколы. Но раньше, чем он успевает предложить этот удивительный в простоте вариант, женщина продолжает:
– Но я могу взять отпуск по основному месту работы. У меня скопились за несколько лет. Если это вас устроит… к слову, работу муж нашел через знакомого. Я видела его не так давно.
Глава 21 Красный зверь
Глава 21 Красный зверь
«Местный же народ именует красным зверем не только лису, коих в оных местах водится великое множество, но и волка. Однако след упомянуть, что тамошние волки с виду весьма отличны от наших, ибо размером невелики, худоблявы и шерсть порой имеют окраса темного, с рыжиною…»
«Записки охотника»
Мертвогляд.
Я теперь понимаю, что она хотела сказать, наша разлюбезная квартирная хозяйка. Взгляд у этого человека и вправду был мертвым. А вот сам он…
В первое мгновенье я даже растерялась.
Надо же…
Огромный какой. Выше меня на голову. А уж шире настолько, что и представить сложно. Как он вообще в дверь-то проходит. И главное, халат ему нашли.
По размеру.
Белый.
Белого в подвале морга вообще много. Белый кафель на стенах. Белый же – на полу. Белый потолок, отчего-то с лепниной, хотя кому вообще в голову пришло украшать лепниной морг? И белые простыни на столах.
Пахнет…
Моргом и пахнет. Чистящим средством. Дезинфектантом. И самую малость – мертвечиной.
– Доброго дня, – непривычно вот так голову задирать, силясь разглядеть человека.
Лицо…
Красивое, пожалуй. С этой самой печатью аристократизма, которая бесит невероятно, наверное, подспудным пониманием факта, что у меня этой печати нет.
Нос с горбинкой.
Высокие скулы.
Губы почти идеальной формы, разве что слегка пухловатые, отчего и кажутся капризными. Брови вот густые черные и сросшиеся над переносицей. Это слегка портит внешность, но не настолько, чтобы совсем уж. Волосы длинные, собранные в хвост.
И запах…
Мертвогляд?
Да некромант он! Настоящий. Я как поняла, даже оскалилась. А Софья – вот знала, что не стоит её с собой брать, но нет же ж, как откажешь после ночных-то откровений, – протянула руку и пропела.
– Доброго дня… у вас тут так… спокойно.
Теперь уже растерялся некромант.
Наверное, так на него еще никто не реагировал. А от растерянности взял и Софьину руку принял, и наклонился к ней, целуя. Ну-ну, хочет поставить милую дамочку, не сообразившую, где оказалась, на место? Сила у некромантов и вправду неприятная.
Хотя чего ждать от тех, кто со смертью возится.
– А табачное зелье, – сказала Софья с легким укором. – Никому еще на пользу не шло.
– Это Софья, – представила я её. – А вы… господин…
– Ярополк, – голос у некроманта оказался низким и гудящим. – Ярополк Святославович…
Интересно.
Как-то вот… мне представлялось, что у некромантов имена должны быть другими. Более зловещими, что ли? Хотя… что я о некромантах знаю?
К сожалению, больше, чем хотелось.
И на войне… боги миловали, в бою с ними не сходилась, ибо были некроманты редкостью, едва ли не большей, чем маг-аналитики и провидицы. Но слышать доводилось.
И видеть.
Там, в лагерях…
– Но можно по имени, – дозволили нам.
– Спасибо, – Софья не спешила убирать руку, а он так и стоял, явно не зная, что делать дальше. – А это Зима… вы не смотрите, что она хмурится. На самом деле она хорошая. Добрая.
Хмыкнули уже мы вдвоем, с некромантом.
А Девочка, вежливо посаженная за дверью, в дверь-таки сунулась.
– Ваша тварь? – поинтересовался неркромант и руку убрал, как почудилось, с сожалением.
– Она воспитанная. Никуда не полезет и вообще…
– Можно? – он присел на корточки и протянул руку уже к Девочке. И та, повинуясь молчаливому разрешению, подошла, ткнулась носом в раскрытую ладонь. И погладить себя позволила. – Надо же… истинная…
А теперь в голосе слышалось уважение.
– Это как? – Софья осторожно коснулась пальчиками стены.
– Это… правильно, – некромант подскочил. – Осторожно, тут порожек. Вы… может, пока присядете? Тут вот…
И руку подал.
Мы с Девочкой только переглянулись.
– Правильно – это хорошо, – глубокомысленно произнесла Софья, усаживаясь на стульчик. Стульчик, к слову, был с бархатною красной подушкой.
– Кофе?
– Может, – не выдержала я, – сперва все-таки дело?
– Дело? – в мертвых глазах мелькнула тень понимания. – Ах да… вы по поводу материала.
Явно хотел выразиться иначе, но посмотрел на Софью…
Я на Девочку.
Истинная.
И главное, я ведь прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Те, другие твари, с которыми мне приходилось сталкиваться, были бледным подобием Мрака. Свирепые.
Неуязвимые практически.
И в то же время не способные действовать без четких указаний погонщика.
А еще существовали они пару-тройку лет, будто измененное извне тело категорически не желало принимать чуждую ему силу.
Истинная, выходит.
– Заключение пока не готово, – он чуть сгорбился и нахмурился, и потянуло холодной могильною силой.
– На меня не действует, – предупредила я на всякий случай.
– Это… это не специально. Я не вполне контролирую силу… выбросов не допускаю, но вот так… частенько бывает, – он развел руками. – Обещали, что со временем восстановится, но все как-то… никак.
Поэтому он здесь и обретается. Не в смысле, что в мертецкой при госпитале, а в том, что в захолустье, тогда как некроманты державе нужны. Но, наверное, не ломаные.
И я даже понимаю его.
– Тогда тем лучше, что не действует, – сказала я. А он кивнул, но так осторожно, будто не способный до конца поверить, что этакое возможно.
На Софию поглядел.
И та кивнула, подтверждая, что тоже не сказать, чтобы восприимчива.
– Так чего с покойниками-то? – я поняла, что еще немного и застрянем тут куда как надолго. – И с головами…
Голов я до сих пор не видела.
Ярополк задумался, повернулся спиной к нам и лицом к камерам. Свет, яркий над столами, чуть дальше был приглушен, а потому серебристые дверцы, отделявшие покойников от живых, терялись в полумраке.
– С голов начинайте, – решилась я. – Кто там первый?
– Митрошка, – Ярополк подошел к стене. А высокая. И камеры идут в три ряда. Явно не для госпиталя строились. Остались с прежних времен? Или же возводились под какие-то ныне не ясные городские нужды? – Митрофан Музин.
Дверца отворилась бесшумно. И потянуло холодом, точнее силой, запертой за этой вот, металлом укрытою, дверцей. Ярополк же вытащил коробку, которую и поставил на стол, чтобы вернуться за другой.
И за третьей.
– Я их рядышком держу, – пояснил он. – Так… компактней.
С этим я не могла не согласиться.
– И что скажешь?
– Смерть наступила… в отчете там, будет, я писал. Он тут вон сколько лежит, так что с датами проще… но если навскидку, то за сутки до того, как голова попала ко мне. Плюс-минус час.
То, что при морге нынешнем состоял всамделишний некромант, нам повезло. Эти со смертью на короткой ноге. И рассказать про покойника могут многое.
Ярополк вытащил голову из ящика и поставил на стол.
Голова как голова. Чутка заиндивелая, но в остальном вид вполне приличный, если можно так выразиться. Ни повреждений видимых, ни следов разложения.
Отличная, в общем, голова.
– Умер он быстро. Я бы сказал, без боли… – Ярополк осторожно убрал прядку длинных волос, которая упала на лицо.
А потерпевший совсем молодой паренек. Лет двадцать, судя по роже.
– А причина смерти?
– Сложно… – он чуть поморщился и вздохнул. – Мне бы тело…
– Мне бы тоже, – разделила я некромантскую печаль.
– Так-то на ощущениях только если… говорю же, быстро умер. Думаю, даже понять ничего не успел.
И как-то вот не вяжется это с прочими зверствами.
Зачем уродовать труп?
– Голову отделяли уже мертвому, – он повернул её на бок. – Видите? Кости не окрашены. Более того, такое вот…
Он щелкнул пальцами.
– Крови мало.
– Стекла?
– Оно-то да, должно бы, да… не настолько. Ткани почти полностью обескровлены. Причем интересно, что в глазах… в глазных яблоках, вот, сейчас покажу…
– Не стоит! – остановила я рвение. – Я на слово поверю.
– …лопнувшие сосуды. И локусы с застоявшейся кровью.
– Как если бы его подвесили вниз головой?
– Пожалуй, – Ярополк задумался, но ненадолго. – Да, именно… подвесили и…
– Спустили кровь?
– Да, – это он произнес уверенней. – Причем сделали это, когда сердце еще билось. Хотя, конечно, несколько противоречит… если сердце билось и он был жив…
Он поглядел на жертву задумчиво.
– Он должен был бы испытывать страх. Или ярость. Или какие-то эмоции. В любом случае, не было бы этого ощущения… покоя?
Ярополк качнулся.
Прикрыл глаза.
Да и замер.
Сила, его окружавшая, клубилась. Расползалась. И пусть я к ней была не слишком-то чувствительна, но приятного мало. Да, не давит, но вот такое… сомнительное удовольствие касаться. Могильный холод? Хорошее выражение. Холодом по ногам и потянуло. Могильным. Или вроде того.
Я поежилась.
– Знаете, – Ярополк открыл глаза и потер. – Извините… если вдруг… сила отзывается легко, но… впечатление мы производим не самое приятное.
Ну да, когда зрачок расплывается так, что радужку вытесняет, да и сама эта радужка темная. А в белках глаз проступают кровеносные сосуды. Причем снова почему-то черные. Поневоле поверишь, что у них, со смертью повязанных, вместо крови предвечная тьма.
– Вам просто надо больше отдыхать, – Софья поднялась и принюхалась. – Кофе… я сделаю вам кофе. Вы ведь здесь живете? Рядом?
– У меня дом имеется. Но… да, большей частью здесь. У меня не убрано!
– Ничего. Я слепая. Порой в этом есть свое преимущество, – солнечно улыбнулась Софья. И решительно двинулась в сторону двери, выкрашенной в тот же, белоснежный цвет, что и стены. А потому почти от стен не отличавшейся.
– Не надо, – я покачала головой. – Если она решила что-то сделать, то сделает.
– Но ей же помощь… нужна? – он завершил фразу очень тихо.
– Нужна. Всем нам помощь нужна, – проворчала я и указала на Митрофана. – Так что с головою-то? Не так?
– С нею-то все как раз в порядке. Это я… получается, ошибся… понимаете, ощущения мертвых весьма своеобразны.
Я думаю. Тут порой от живых такие ощущения, что своеобразней некуда.
– Сам факт смерти, прекращения существования для тела размыт, а именно с телом мы обычно и имеем дело. Тут важно многое. Скажем… сохранность, в первую очередь мозга. Чем раньше покойник попадет ко мне, тем больше я могу вытащить. Этот сутки пробыл… и пусть ночь была довольно прохладной, но день-то жарким. Вот и поплыла, что плоть, что остаточные воспоминания. Да и сама смерть, повторюсь, была спокойной.
Ярополк вытащил вторую голову, которую поставил рядом с первой.
– Если позволите, я проверю кое-что…
Мы с Девочкой переглянулись и позволили. Почему бы и нет, в конце-то концов? Для хорошего человека не жалко. А еще подумалось, что в штате нам бы некромант пригодился.
Даже слегка порченный.
Мы и вправду все там слегка… подпорченные, но ничего, как-то вот работаем, пользу обществу приносим.
Со стороны это не выглядело ни жутко, ни странно. Так, замер человек, любуется будто бы. А чем уж там любуется, так меня еще когда учили, что у каждого свои представления о прекрасном. Как по мне головы нынешние куда как менее жутки, чем те женщины, в кристаллах альбита.
Я даже не знаю, извлекли ли их. Или…
Не знаю и знать не хочу.
Или все же спросить? У Бекшеева. Пусть он матушке отпишется, она-то будет в курсе.
– Другое… – с удивлением произнес Ярополк. – Хотя и он умер быстро… быстрая смерть, она разумом воспринимается далеко не сразу. Это как… порезаться чем-то очень острым. Сперва кровь будет, потом боль.
Это я понимаю.
– А вот он пил много… очень много… алкоголь мешает, – пожаловался некромант.
А сила его выплеснулась-таки ледяной волной. И заскрипело что-то в стенах, мигнула и на мгновенье вовсе погасла лампа под потолком. Но зажглась-таки снова. И ощущение, что за спиной твоей стоит она, та самая, которая рано или поздно, за каждым явится, отступило.
В отличие от желания убраться из мертвецкой куда подальше.
К слову, теперь понятно, почему санитары предпочитают держаться наверху. Если уж меня настолько пробило, то нормальным людям рядом с ним вовсе невыносимо находиться.
– Кофе, – донесся бодрый Софьин голос. – Вы ведь с молоком предпочитаете?
– Обычно, да… но оно киснет быстро. Тоже… чувствительно к энергетике.
– Это пока не скисло…
– К вечеру…
– Тем более надо выпить.
Некромант поглядел на приоткрытую дверь. И выражение лица его стало столь тоскливым, что я сказала:
– Если нам тут стоять не обязательно, то можем и там обсудить.
Кофе Софья сделала в литровой кружке из темного стекла. Я бы такую не осилила, а вот в лапищах некроманта она смотрелась весьма даже гармоничной. За дверью обнаружилась кладовая, переделанная Ярополком под маленькую кухоньку. На второй стене её виднелась еще одна дверь, тоже, что характерно, белая, но запертая. Девочка подошла к ней, понюхала и плюхнулась на пол.
– Там я иногда… ночую. Когда работа есть вот. Тут обычно работы немного, если и случается смерть, то большею частью по естественным причинам. Старость там. Болезни.
– Большей?
– Бывает всякое. И самоубийц привозят. И тех, кто в кабаке подрался с летальным исходом. На нож угодил. Или еще чего. Но это и вправду редко. Наш такого не любит.
Это он про Шапошникова, надо полагать?
Про кого ж еще-то.
Мне досталась железная кружка, куда Софья щедро плеснула и кофию, и молока. Сахару я уже сама добавила. Она же устроилась в углу, на табуреточке, и свою чашку держала обеими руками.
Сидела.
Слушала.
К кофию нашлось печенье, пусть и твердоватое, но не до каменного состояния.
– Я… собирался на рынок… но вот… не люблю я это. И людей пугаю, – Ярополк явно извинялся.
– Головы, – напомнила я.
