Текст книги "Оплот добродетели (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 22

Корабль медленно разворачивался, позволяя всем желающим полюбоваться панорамой. И если с левого борта открывался вид на трехъярусную станцию, меж ажурными опорами которой деловито сновали корабли спецслужб, то слева расстилалась бездна.

Светило, спрятавшись за вереницу планет, пылало алым, и тонкие нити протуберанцев казались почти ненастоящими. Чуть дальше, смазанные, скрытые дымкой псевдоатмосферы, плыли планеты второго кольца, а уже за ними, почти неразличимый глазом, – хотя, конечно, индивидуальные панели оставляли возможность увеличения, буде возникнет у кого желание, – начинался пояс астероидов. Лотта мысленно прикинула плотность его, сама себе кивнула, подтверждая, что отказ от участия в выработке был верным, пусть и разведка утверждала, что камни богаты редкоземельными элементами, но расположение, близость жилого мира и потенциально годных для экспансии планет, вкупе с дальнесрочными планами терроформирования Каира накладывали слишком большое количество ограничений. Да и всегда оставалась опасность, что правила в очередной раз ужесточат, разработку признают потенциально опасной и закроют.

Она обняла себя.

И отвернулась.

Смотреть за работой станции было куда скучнее. Взгляд подмечал и тяжелые туши грузовых кораблей, застывших в дальней зоне. На их фоне пассажирские казались до несерьезности небольшими, а суда технического обслуживания и вовсе крохотными.

Надо было решаться.

Сейчас.

Или… через пять минут. За пять минут ничего-то не случится, разве что лайнер развернут. Он и сам оживал. Дважды огромное тело его пошло мелкой дрожью, от которой экраны мигнули и на долю мгновенья погас свет, впрочем, сразу же включился, а дрожь успокоилась и ощущалась лишь, если положить ладонь на стену.

Лотта положила.

До точки входа на струну еще пару часов при благоприятных условиях, но сам портал откроют глубокой ночью, когда большинство пассажиров будут спать.

– Проклятье, – раздалось рядом. Обернувшись, Лотта увидела, как седовласый господин того благообразного вида, который сразу внушает подозрение, пытается стряхнуть капли с пиджака. – Я буду жаловаться…

Впрочем, сказал он это самому себе.

Под ногами суетился робот-уборщик и тонкие трубки его норовили дотянуться до чашки кофе, кофе из которой медленно растекался по подставке. Стало быть, крен есть, а Лотта убедила себя, что ей кажется. Странно, на судне подобных размеров и с активированными щитами крена быть не должно в принципе, тем паче такого явного.

Она покачала головой.

Чем дальше, тем меньше все это нравилось. И будь Лотта более мнительной, она бы решила, что за всем снова стоит родня. Но мнительной она не была, ко всему уже имела дело с тем, что социологи осторожно именуют естественным следствием старения коллектива.

Расхлябанность.

Коллективная безответственность.

И вынужденная взаимовыручка, когда одни закрывают глаза на промахи других, чтобы те в свою очередь не обратили внимания на промахи первых. И все накапливается, пока не достигает той точки, за которой наступает кризис. И что-то подсказывала Лотте, что здешняя точка весьма близка.

Она все-таки бросила последний взгляд на панораму и решилась.

Обошла робота.

И мрачного вида блондинку, окруженную знакомыми девицами, наперебой ее утешавшими. Блондинка всхлипывала и жаловалась. Подруги ее слушали. Кивали. Совали конфеты и бокалы, в то же время обменивались тоскливыми взглядами.

Лотта раскланялась с толстым физиком.

А тот произнес:

– Рисунок неправильный.

– Простите? – это прозвучало так, будто человек говорил сам с собой, но Лотта привыкла быть вежливой.

– Рисунок, – он вскинул руку, указывая куда-то вдаль экрана. – Или это запись, или рисунок неправильный. Видите, вон там?

Лотта кивнула.

Там она видела. Пусть даже не понимала, что именно нужно было разглядеть.

– Вон там… точка… ага, это Шемета, она должна находиться чуть левее. Исходя из оптимального курса. А вот Кольца Траты и вовсе не должно быть видно. Извините, – он робко улыбнулся и тут же смутился. – Я, наверное, ошибаюсь. Я часто ошибаюсь… хотя не в том, что касается звезд.

– И каково отклонение?

– Три с половиной градуса. Я знаю, что допуск идет в пределах трех градусов.

Но это верхняя граница, которая гарантирует, что корабль сумеет встать на струну.

– Конечно, может статься, что тонкая настройка будет осуществлена по достижении точки отправки… – толстяк неловко пожал плечами. – И вообще… это ведь не первое их путешествие, да? Волноваться не о чем.

– Я тоже так думаю, – кивнула Лотта, убеждая себя же, что все будет именно так.

И вправду ведь не первый полет.

И не десятый.

И даже не сотый. И предыдущие сто семьдесят три проходили без происшествий. Курс давно прошит в искусственных нейронах искина, а навигаторские программы просто не позволят отступить от него больше, чем на те же безопасные три градуса. И все остальное – просто ощущения отдельного человека. А на Лотту слишком много всего навалилось, вот она и нервничает.

Да еще разговор предстоящий.

Она вздохнула.

Обняла себя.

Нет, ей случалось нанимать людей и проводить собеседования, но… с теми, кто изначально хотел работать на Корпорацию. А что-то подсказывало, Кахрай предложению не обрадуется. У него ведь обязательства. И даже если Лотта перекроет контракт, а она предложит вдвое или втрое, и вообще столько, сколько он скажет, но ведь что делать с ученым? С беспомощным по сути своей человеком, для которого Кахрай, возможно, был единственной связью с миром?

Ученого было жаль.

Себя еще жальче. Совесть вежливо молчала, позволяя Лотте самой разбираться. А разум нашептывал, что Лотта вполне может компенсировать все неудобства. Например, нанять сиделку.

Двух.

Да хоть передвижной госпиталь организовать… но совесть ехидно помалкивала.

Оказавшись в коридоре перед каютой, Лотта велела себе успокоиться. Даже если Кахрай не согласится, он ведь не съест ее.

Впрочем, спустя минуту Лотта уже не была так уверена. Кахрай возвышался над ней, как сигнальная башня над волнами. И руки на груди сложил.

Нахмурился.

– Добрый день, – сказала Лотта, чувствуя, что немеют колени. Прежде с ней подобного не случалось, но вряд ли следовало считать это онемение признаком большой любви. От любви заикания не появляется. И язык не присыхает к нёбу. – Точнее вечер. Почти ночь.

– Добрый, – согласился Кахрай.

– А… я к вам.

– Заметил.

Издевается он, что ли?

– Мне с вами нужно поговорить, – она сделала вдох и выпалила. – Сколько вы стоите?

– Что? – брови сошлись над переносицей.

– Я хочу вас нанять, – Лотта поняла, что предыдущее ее высказывание прозвучало донельзя двусмысленно. – На время. Ничего такого… мне просто нужно сопровождение надежного человека.

– Меня?

– Вы выглядите надежным.

– И человеком являюсь.

Определенно, издевается. Лотта вздохнула и сказала:

– Может, впустите?

– А вы с чулками?

– В каком смысле? – чулки она как раз и не надела, потому как климат на корабле был стабильным, да и новые брючки сами по себе были хороши, безо всяких чулок.

– Ни в каком. Забудьте, – он посторонился, но не отступил, и Лотте пришлось протискиваться мимо, так близко, как никогда-то прежде она не стояла к другому человеку.

Не считая доктора.

И, быть может, старого бабушкиного приятеля, с которым Лотте позволялось танцевать. Но тот, сухонький старичок, знающий все о птицах Старого света и правильных манерах, был безопасен. А здесь… здесь Лотта почувствовала, что сердце ее самым пошлым образом рухнуло в желудок, а потом вернулось в грудную клетку, как и положено приличному органу.

И застучало.

Засбоило.

Может, уйти, пока она глупостей не натворила? Впрочем, Лотта догадывалась, что натворила уже изрядно глупостей. Убедившись, что в каюте ничего-то не изменилось, даже кресло с застывшей мумией ученого стояло на прежнем месте, Лотта присела.

– Я попала в неожиданно… неприятную ситуацию. И имею все основания предположить, что мои родственники желают от меня избавиться.

Она выпрямила спину.

И велела себе не смотреть на Кахрая, который по-прежнему застыл в дверях. И руки сцеплены. И… и вообще, мог бы сочувствие проявить к девушке, в беду попавшей. В книгах все герои проявляли сочувствие к девушкам, попавшим в беду, причем даже когда беда была не такой всеобъемлющей.

А этот… неправильный.

Лотта разозлилась. И на себя. И на него. И на ученого, который вдруг ожил и промычал что-то жалобно-мучительное, пробуждая совесть.

– К сожалению, я повела себя не самым разумным образом, что и привело к нынешней ситуации, – Лотта сложила руки на коленях. – Реальность такова, что мои шансы вернуться домой… боюсь, без помощи не выйдет.

– И зачем родне, – голос прозвучал неожиданно насмешливо. – Убивать скромную писательницу?

Лотта прикусила губу.

Врать?

Что-то подсказывало, что вранье все испортит.

– Из-за денег.

– Вам так хорошо платят?

– Семейные капиталы, – Лотта поднялась. – Извините, кажется, я ошибалась…

– Семейные, стало быть? – Кахрай заступил дорогу, и как-то легко у него получилось. Вот он стоял в стороне, а вот уже перед Лоттой и так, что носом она упирается в его грудь. Мелькнула мысль, что в отличие от ее обладателя, грудь вполне себе годится для романа.

Огромная. Массивная.

Повышенной, так сказать, могучести.

– Бры-рым, – просипел великий ученый, и кресло под ним дернулось. – Т-ы-ыр.

– И с чего вы решили, что вас собираются убить?

– Шоколад, – Лотта загнула палец. – Чулки с ядом… какой-то редкий, анализатор его даже не определил точно. Мост опять же. Я совершенно уверена, что не было ни предупреждающей таблички, ни закрытой двери. Ладно, табличка, но дверь мы ведь не взламывали!

– Не взламывали, – согласился Кахрай. – То есть, убить пытались вас?

– А кого еще? – она удивилась вполне искренне. А Кахрай хмыкнул и добавил.

– Действительно… что ж, если так, думаю, нам стоит присесть и обсудить все более детально.

– Угрм, – то ли согласился, то ли наоборот, его подопечный.

Девица выглядела столь отвратительно наивной, что злость брала. На себя в том числе, потому что все сводилось к двум вариантам. Либо она невероятно хитра, либо Кахрай идиот. И чутье подсказывало, что второе куда как более вероятно.

А чувствовать себя идиотом кому понравится?

Вон, и великий ученый, надежда Галактики, рожи корчит, то ли речь разрабатывая, то ли пытаясь показать, что думает об интеллекте Кахрая. И ведь правду думает.

Куда уж правдивей.

А рыжая села, ручки на коленях сложила, смотрит превнимательно, изучая. Может, все-таки она? Хитра, коварна, почуяла, что кто-то был в комнатах и нанесла упреждающий удар. Про чулки опять же упомянула, а у наивной девицы в гардеробе таких чулок быть не должно.

Девица же кивнула.

Улыбнулась этак, вежливо, аккурат, как тот тип, что предлагал кредит на оздоровление сестрицы всего-то под пять процентов годовых и небольшое сопровождение, в сумме сложившееся в тройную переплату… стало как-то вдруг не по себе.

– К сожалению, я не могу раскрыть некоторых деталей, – начала она, разглаживая коленки. Хорошенькие такие коленки, гладенькие и кругленькие. – Но ситуация сложилась в высшей степени для меня неприятная.

Когда она так говорила, то вновь же напоминала того типа, который почти уболтал сестрицу. Типу, правда, Кахрай руку сломал.

А эта вот губу покусывает.

И нервничает.

Хочет показаться спокойной, только все равно нервничает. Хмурится. Губами шевелит, будто спорит с кем-то. Головой встряхивает, и рыжие кудряшки скачут.

– Так уж получилось, что исторически семья у нас большая, но капиталами управляет кто-то один. До недавнего времени… – она осеклась, чтобы добавить. – До относительно недавнего времени управляла бабушка. И она передала дело мне…

– Почему вам?

Кахрай посмотрел на Тойтека, а тот скорчил очередную рожу, трактовать которую можно было по-всякому.

– Подозреваю, потому что больше не нашлось желающих. То есть, распоряжаться деньгами хотели бы многие, а вот жить с бабушкой…

Шарлотта вздохнула и обняла себя.

– Она была воспитана в старых традициях, которые очень чтила. Чересчур уж чтила. Она не потерпела бы наследника, который… не соответствовал бы ее представлениям об идеальном наследнике.

Этот вздох был тихим.

Кажется, девчонке нелегко пришлось.

– Потом, после ее смерти… дядя пытался оспорить завещание, но Совет встал на мою сторону. Совет получает процент от акций, и мы вполне сработались…

Только дяде это вряд ли понравилось.

– С родственниками же… до недавнего времени мне казалось, что мы вполне поладили. В отличие от бабушки я не пытаюсь заставить их жить по старым правилам. Я понимаю, что мир изменился… конечно, порой все равно возникают конфликты…

Она говорила, будто оправдываясь, но отнюдь не перед Кахраем.

– Кхкие? – то ли поинтересовался, то ли закашлялся Тойтек. Кресло дернулось, а на браслет пришло полное возмущений требование разрешить медикаментозную поддержку душевного состояния.

Кахрай не разрешил.

По его личному мнению душевное состояние подопечного ни в какой поддержке не нуждалось.

– Какие? Да… всякие… иногда кузены чудят. Или кузины… они плохо умеют рассчитывать траты, часто выходят за пределы бюджета…

…и делают долги.

Много долгов, которые повисают на девчонке, как повисли на бестолковой сестрице Кахрая, до последнего верившей, что ее ублюдочный бывший действительно ее любит. И даже судебные приставы, пришедшие переписать имущество, не казались ей аргументом.

У него сложный период.

Надо поддержать.

Бывшему Кахрай тоже нашел, что сломать, но в том случае обошлось без суда. Ублюдок оказался в достаточной мере труслив и понятлив, чтобы просто сгинуть на просторах Вселенной. А долги… долги вот выплатили, да…

Почти.

А нынешний контракт их и вовсе закроет. И даже что-то на счету останется. Должно. Хотя… племяшке поступать через два года, стало быть, репетиторы нужны, допресурсы. Кахрай с трудом подавил вздох.

– Сперва я пыталась помочь, потом… потом поняла, что ни к чему хорошему эта помощь не приводит, – Лотта все-таки поднялась. И вновь присела. – Извините. Как-то вот… я особо ни с кем не говорила о своей семье.

– Бшая?

– О да… род старый. И мой прапрадед обладал весьма… своеобразными взглядами. Он признал всех бастардов. Как и его сын. У моей бабушки было четверо сестер и трое братьев. Незаконных, хотя и с правом наследования согласно регламенту.

Кахрай наморщился.

– И долей в корпорации. Но без доступа к управлению. Разве что с правом голосовать согласно количеству акций, но на самом деле их доли процента, и что-то изменить можно, лишь объединившись, а это сложно…

– Склько? – Тойтек говорил старательно и, следовало признать, что вполне внятно.

– Сейчас? Двенадцать акционеров первого порядка и двадцать восемь – второго. После дедушки Совет принял решение, что дальнейший раздел корпорации проводиться не будет, это может стать причиной распада. Да и вообще правом наследования были наделены лишь законные дети, признанные главой рода.

– Вашей бабушкой?

– Именно.

И надо полагать, на сей шаг старушка пошла вовсе не из желания напакостить родне, скорее пытаясь защитить внучку.

– А у вас сестры есть? Или там братья?

– Нет. Мой отец… когда-то ушел из дома. Думаю, он просто устал. Хотя бабушка и не любила говорить об этом. Он встретил неподходящую женщину. Женился. Родилась я. И после этого отец помирился с бабушкой. Оставил меня на Британии, а сам… – голос рыженькой дрогнул. – Он всегда мечтал стать первопроходцем… и стал… и слышали про аварию на Большой Гевее?

– Погиб?

Кивок.

– Я не помню. Ни его, ни маму. Она штурманом была… и бабушка сохранила снимки, но это ведь не то. Совсем не то.

Глава 23

Рыженькая ушла.

И обиделась.

Наверное.

Или точно обиделась? С женщинами никогда нельзя понять, обиделись они или нет. Вот казалась бы, чего уж проще, скажи. Так нет, будут гордо молчать, улыбаться, а потом, по прошествии пары месяцев, вспомнят, что тогда-то он, Кахрай, что-то там не так сказал, не туда посмотрел и вообще вел себя, словно голем с ограниченной эмоциональной программой.

Кахрай мотнул головой.

– Хр… – успокаивающе просипел Тойтек. – Урхр… врон на дубу… игр-р-рал…

Звук «р» получался у него хорошим, раскатистым. Но какое отношение ворон имел к делам нынешним, Кахрай так и не понял.

– Думаешь, правду сказала? – мысли его вернулись в область сугубо практическую.

– Пр…

– Проверить? А почему бы и нет. Внешняя связь, конечно, обрублена, но база на корабле неплохая. И последнее обновление недавно было.

Кахрай приободрился.

Одновременно ему и хотелось, чтобы рыженькая оказалась аферисткой, ибо это заглушило бы голос совести, а заодно дало бы какие-никакие зацепки, и не хотелось.

– Драк… – Тойтек произнес это ласково.

– Сам знаю, что дурак, – огрызнулся Кахрай, подвинув кресло с подопечным так, чтобы и ему был виден экран. Да и сам экран растянул на максимум. Правда, потом уменьшил, поскольку выяснилось, что заявленный максимум система поддерживала, конечно, но как-то не слишком уверенно. Слепые пятна с прорехами в поле не добавляли хорошего настроения. – С чего начнем? Новая Британия… там не так много семей, которых можно отнести к истинной аристократии.

– Ург.

– Вот именно. Список…

Получился куда более длинным, чем Кахрай надеялся. Триста двадцать пять имен из «Большой книги Британии». И главное, от одного вида этих самых имен, что расползлись муравьиными цепочками, тоска одолевала.

А дальше что?

Пробивать каждое на предмет живых наследников? Можно, долго и нудно.

– Эхр…

– Точно, – Кахрай оживился. – Авария на Новой Гевее.

Списки погибших имелись.

И фамилии.

И вот только совпадений не обнаружено. Хотя… Кахрай тряхнул головой, избавляясь от назойливой мысли, что занимается он вовсе не тем делом, которым бы должен. Если девица попала в беду, то это проблема прежде всего девицы. А у него, между прочим, свой подопечный имеется.

Но пальцы взлетели над клавиатурой.

Снимки.

Мемориал, поставленный пятью годами позже, то ли напоминанием о том, во что может вылиться обычная ошибка, то ли предупреждением, то ли и вправду памятью погибшим. Плашки-снимки были хороши. И эта женщина с копной огненно-рыжих волос сразу привлекла внимание.

Мария-Ангелина-Йошико Харди.

И супруг ее тут же. Вот по его лицу сразу понятно – аристократ. Тощее, вытянутое какое-то с чертами чересчур уж правильными.

Бледный.

Будто выцвел весь, еще при жизни. И если Мария-Ангелина улыбалась, не стесняясь улыбки этой своей, совершенно не вязавшейся со строгостью черной униформы, то ее супруг смотрел строго и… с упреком? Мерещится, не иначе.

– И кто ты у нас? – поинтересовался Кахрай, проворачивая снимок.

– Хрт.

– Еще какой храт… ага, Марк Стентон… как-то не слишком аристократично. Полагаешь, родичи не одобрили? Наверняка не одобрили, ни женитьбу, ни работу. Где это видано, чтобы наследник благородного семейства даль-разведкой занимался? И не на пользу корпорации, но сам по себе. Так что, готов поклясться, что скрывался… но есть у нас что? Правильно, визуализация…

Кахрая захлестнул доселе неведомый ему азарт.

И не только его.

Подопечный накренился, и кресло поспешило подать тревожный сигнал. Искин настоятельно рекомендовал зафиксировать пациента поплотнее и вколоть ему тройную дозу седативных средств.

Мелькали снимки.

Программа сличения работала, хотя и медленно. И все-таки… не могла Лотта лгать, понимая, что эту информацию проверить легко. Или… могла? Или информация подтвердится.

Она опытна.

Или наивна?

Или все-таки достаточно опытна, чтобы притворяться наивной? А что может быть наивнее просьбы о помощи? Девушка в беде, юная, прекрасная… ладно, не совсем уж юная, но все одно прекрасная. И просит немногого… и как отказать?

Программа пикнула.

И выдала совпадение.

Марк Харди? О да, Марк Эдуард Эрт Генрих Девятнадцатый-младший, виконт Эшвудский, так и не принявший герцогскую корону Эрхардов. На парадном портрете из родовой галереи он был все так же невыносимо бледен и уныл, и пышный костюм, нелепый в своей нефункциональности, лишь подчеркивал эту бледность. Узкие губы. Длинный нос. Острый подбородок, на котором нелепо смотрится острая же бородка. И единственной деталью, что выбивается из общей картины – искра серьги в ухе.

Странно, что эту серьгу не отредактировали.

– Хр… – то ли выругался, то ли просто выразил свое мнение Тойтек.

– Она на него не похожа.

А вот на супругу вполне.

На виртуальном мемориале и биография имелась. Краткая и вычищенная до блеска, ибо ничто не могло бросить тень на память об ушедших героях. В общем, девица была с Новой Испании, из простой семьи.

Училась.

С отличием закончила местную приходскую школу, а затем и университет имени Святейшей заступницы Августы, чтобы поступить на работу в компанию, которая занималась грузоперевозками.

Там ли они познакомились?

Сомнительно, чтобы британец заглянул в Новую Испанию. Что ему делать в мире третьего класса, да еще столь специфически-прорелигиозном?

Кахрай потер глаза.

Между ними не было ничего общего. Девчонка из трущоб, которыми и была Новая Испания, и благополучный молодой человек, наследник корпорации…

Почему он женился?

Из-за беременности? Или… на Новой Испании взгляды достаточно строгие. Беременность вне брака позор для семьи… но это были бы не проблемы Девятнадцатого виконта Эшвудского. Жалость? Не похоже, что этот человек отличался жалостливостью… что тогда?

Та самая любовь?

Или бунт, который в нем старательно подавляли?

– А вот матушки если, то вылитая копия, – Кахрай разглядывал пару, которая не имела шансов на долгую и счастливую жизнь. И наверное, им повезло умереть в один день.

Романтично.

Пальцы Тойтека задергались.

– Да, сейчас…

Родословная виконта одновременно и впечатляла, и вгоняла в тоску. Подумалось, что, в принципе, Кахрай и сам может подать запрос в систему, искину не составит труда отфильтровать гражданские акты до самой эпохи Освоения. Но это же не то…

Совсем не то.

…вдовствующая герцогиня Анна Антуанетта Октавия Айсидора Мария Грета. Кахрай устал читать имена, которых было слишком много для одного человека, но недостаточно, чтобы описать сухую скучного вида женщину в черном платье.

Он такие платья видел только в исторических постановках. И то, там они гляделись нелепыми, а вот эта женщина была настоящей.

И седые волосы – почему они седые? Седина легко корректируется. А она оставила. И зачесала гладко, убрав под черный чепец, украшенный черными же лентами.

Узкое лицо.

И здесь не возникает тени сомнений в родстве с виконтом. Тот же нос с горбинкой. Те же слишком тонкие губы, поджатые крайне неодобрительно.

Морщины.

И снова… она отказалась от коррекции?

Кожа неестественно бела. И даже воротничок платья кажется серым по сравнению с белизной этой кожи. Само платье тяжело.

Узкий рукав.

Узкий лиф, украшенный несколькими рядами крохотных пуговиц. Пышные юбки. Ей место в прошлом, и все же…

А вот еще портрет, на сей раз в парадном платье, мрачно-торжественном, столь пышном, что женщина теряется в обилии его складок. Ее не видно за сиянием драгоценностей, которых слишком много. И герцогская корона кажется неимоверно тяжелой, а сама женщина – слишком хрупкой.

И следующий портрет.

Драгоценности те же, и корона вновь тяжела, а вот та, что носит ее… в ней нет ничего от рыженькой с ее кудряшками.

Точнее…

– Вот скажи, – Кахрай почесал переносицу, – зачем женщины так себя уродуют?

Белизна кожи.

И волосы кажутся бледными, белыми. Они зачесаны столь гладко, что смотреть на это больно.

Корона.

Серьги, громоздкие и тяжелые, с натуральными камнями, быть может, привезенными даже со Старой Земли. И ожерелье под стать. На ошейник похоже, пусть и роскошный. Платье… перевязь, на которой сияют плошки старых орденов, смысл которых утерян, как и названия. Коллекционеры бы порадовались. Хрупкие пальцы сжимают посох.

Или это не посох?

Короткая палка, увенчанная шаром. Шар сияет вновь же каменьями, а палка выглядит в достаточной мере массивной, чтобы можно было использовать не по прямому назначению. Хотя Кахрай понятия не имел, какое у нее прямое назначение.

Эта женщина смотрит прямо.

Строго.

И в то же время с вызовом.

– Думаешь, это она? – Кахрай развернул портрет на весь экран. И Тойтек хмыкнул. – Нет, я понимаю, что внешнего сходства достичь не так и сложно. Только зачем? Не пойми превратно, но у всего есть предел. Легенда не терпит переусложнений. Чем больше всего наворочено, тем выше шанс ошибиться.

Девушка не улыбалась.

То ли наследницы древних родов не могли позволить себе такой вольности, как обыкновенная человеческая улыбка, то ли обстоятельства не располагали.

– Давай посмотрим, что нам еще про нее известно…

…известно было мало.

Официальные хроники были официально тоскливы.

Некролог.

Репортаж с похорон. Семейный склеп непозволительной роскошью. Да он выглядел едва ли не больше, чем собственная лаборатория Тойтека. И главное, никакого смысла в этом огромном сооружении, украшенном изваяниями из настоящего мрамора, не было.

Хранилище мертвой плоти?

Да проще было бы образцы ДНК в стазисе оставить, если им так уж нужно, но нет… обычаи. Абсолютно лишенные логики, но при том не допускающие вольностей в трактовке.

Вереницы людей, которые шли то ли сочувствие выразить, то ли просто засветиться в нужном месте в подходящее время. Кадры светской хроники.

Подробный отчет об авторском гробе, сотворенном…

…платье покойной.

…похоронных украшениях, которые были изготовлены…

– Я знал, конечно, что они там все слегка того… – его сопровождающий выглядел одновременно озадаченным и расстроенным. И если первое Тойтек еще мог понять – люди с низким уровнем интеллекта плохо адаптировались к новому – то второе заставляло насторожиться. – Но это вообще… похоронные украшения.

Это он еще не знал, про ритуальный этикет и семнадцать траурных платьев.

И не узнает.

Слишком сильные потрясения чреваты.

А Кахрай листал страницу за страницей.

Светская хроника.

Светские сплетни. И первый выход наследницы после окончания малого траура. Снимок, заставивший Кахрая закашляться. Ракурс определенно был неудачным. Или… не ракурс?

Неудачным было все.

Платье серо-стального цвета, украшенное натуральным жемчугом – если верить описанию – и золотым шитьем. Ручным, естественно, ибо особа столь высокого положения не станет размениваться на машинную вышивку.

Платье было узким сверху и пышным снизу. Причем острый угол корсажа устремлялся куда-то к коленям, отчего сама фигура девушки обретала некоторую несуразность. Вытянутый лиф с жестким воротником и пышными рукавами, будто воздухом накачанными. Полосочки манжет, прикрывавшие руки до самых кончиков пальцев. И плоские широкие юбки, в которых не в каждую дверь пройдешь.

А ко всему вновь неестественная белизна кожи.

Зачесанные в башню волосы. И перья, что из этой башни торчали, будто в нее птица залетела, а вылететь не смогла. Образ довершали драгоценности. И если Тойтек хоть что-то понимал – а благодаря матушке с ее безумной страстью к антиквариату, понимал он больше, чем хотелось бы – за одну эту жемчужную нить, что трижды обвивала тощую шею наследницы, чтобы потом спуститься едва ли не до земли, он мог бы отстроить лабораторию с нуля.

Он вздохнул.

Вздохнул и Кахрай. И потом второй раз. Свернул снимок, потер подбородок.

– Думаешь, совпадение?

Вопроса Тойтек не понял.

Кахрай поднялся, обошел кресло, которое медленно повернулось следом, а грудь сдавила лента уплотнившегося мха. Искин нервно запищал, требуя обратить внимание на жизненные показатели пациента, которые вышли за пределы нормы.

– Смотри… наследница… во сколько оценивается ее состояние?

Личное?

Или семейное? Тойтек хотел уточнить, но в горле забулькало. Вот же… а ведь еще недавно казалось, что прогресс наметился.

– Вот-вот… если верить светской хронике, до сего момента она тихо сидела в родовом поместье…

…площадь которого занимала несколько сотен гектар.

– …а тут вдруг решила отправиться в путешествие. На том же корабле, на котором отправился ты… – он остановился у стены и уставился в эту самую стену. – А главное, вас обоих пытаются убрать.

– Хм…

– А ведь специалистов подобного профиля не так и много, если говорить действительно о специалистах.

С этой точки зрения Тойтек проблему не рассматривал.

– Родственники… если хочешь знать, то большинство проблем происходит именно от желания родственников поторопить, скажем так, судьбу, – Кахрай двигал нижней челюстью, будто что-то жевал прямо на ходу. – И чем больше у родственников возможностей, тем более радикальное решение проблемы они выбирают.

Огромный кулак уперся в не менее громадную ладонь. Кахрай пошевелил пальцами.

– Конечно, остается вероятность совпадения, но… девчонке рейс порекомендовали. Она могла бы выбрать любой другой. Если посмотреть, то нынешний не слишком удобен. Лайнер не заходит на Новую Британию, ей пришлось делать пересадку…

Ход мыслей был понятен. И если бы кто спросил у Тойтека, он бы сказал, что теория эта чересчур уж шаткая и имеет слишком много допусков, чтобы можно было принимать ее всерьез. Но его не спрашивали. Да и… он потрогал языком зубы и попытался произнести собственное имя.

Не получилось.

– И что из этого следует? А то, что эту рыжую стоит держать поближе… почему? Потому что два контракта на одну поездку – это много, очень много… и отработать чисто в разы сложнее.

Кахрай, кажется, решение уже принял.

– Следовательно, ошибки неизбежны.

Губы его растянулись.

Как-нибудь потом, когда к Тойтеку вернется способность говорить, он скажет, что некоторым людям улыбаться не стоит.

– Ее ошибки – наш шанс, – Кахрай поднял палец.

И взгляд Тойтека проследил за ним. К потолку, в который уперся палец. Икнул. Сглотнул. И сказал

– Твою мать.

– Прогресс, однако, – искренне восхитился Кахрай и похлопал Тойтека по плечу. Кресло пискнуло и просело, а сам Тойтек подумал, что, если лечение его не убьет, то всяко сделает сильнее.