Текст книги "Фараон"

Автор книги: Карин Эссекс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Сын мой, убери ее, – громко произнес Цезарь, и толпа взорвалась воплями.

Некоторые поддерживали отказ, другие же требовали, чтобы Цезарь принял корону. Антоний сделал вид, будто оскорблен. Он вскинул голову и бросил сердитый взгляд на Цезаря, потом обвел глазами толпу, чтобы все могли видеть, насколько он недоволен. Антоний кликнул троих своих товарищей, и те подняли его на плечи и двинулись вперед, словно фантастическое громоздкое животное. Так Антоний снова приблизился к ростре и теперь уже насильно попытался возложить корону на голову Цезарю. Цезарь выждал мгновение, а затем вскинул руку, отводя корону.

Толпа снова завопила и принялась выкрикивать его имя. Клеопатре подумалось, что оценить реакцию римлян весьма непросто. Она-то полагала, что это будет нетрудно – истолковать поведение толпы так, будто она желает, чтобы Цезарь принял корону. В конце концов, если это вызовет возмущение, не поздно будет и снять знак царской власти. «Если большинство будет против, ты можешь сорвать ее с головы, швырнуть на землю и растоптать», – так она сказала Цезарю.

Но Цезарь предпочел действовать более сдержанно. Антоний снова протянул ему корону, и на этот раз Цезарь покачал головой, медленно и эффектно, так, чтобы это видели все. А затем, согласно плану, он громко велел Луцию Котте внести запись об этом событии в общественные хроники.

– Запиши, что в этот день, четырнадцатого февраля, Цезарю на глазах у римского народа трижды предложили царскую корону и он трижды отверг ее.

И как бы ни хотелось Клеопатре услышать обратное, она все же не могла не признать, что эти слова вызвали у римлян взрыв настоящего восторга.

Весталки, римские жрицы-девственницы, хранительницы пламени Весты, богини домашнего очага – от этого пламени, неугасимо горящего днем и ночью, зажжен каждый очаг в Риме, – не чуждались подкупа. Помимо ухода за священным огнем на них еще лежала обязанность хранить у себя в храме все официальные документы города Рима, в тайне и безопасности. Аммоний наладил отношения с одной из младших весталок, Белиндой. Белинда до сих пор не простила своим родичам, что они вынудили ее отказаться от мужской любви ради удовлетворения семейного тщеславия, и эта горечь сделала ее склонной к предательству.

Она боялась за свою жизнь, так что Аммонию необходимо было вести себя особенно осторожно. Он поклялся в этом всеми богами и пообещал, что заставит поклясться и самое царицу, хотя на самом деле он был всего лишь ее слугой и не мог ни к чему ее принудить.

– Пожалуйста, дай ей клятву памятью отца, – попросил он Клеопатру. – Если эту девушку разоблачат, ее утопят в Тибре.

И Клеопатра дала обещание, понимая, что доставшиеся ей сведения все равно придется держать при себе.

Цезарь написал завещание. Он удалился в загородное поместье, дабы документально засвидетельствовать свою последнюю волю, и отказался сообщать, какова она.

– Я еще не настолько стар, – сказал он Клеопатре, – чтобы нам стоило бояться моей кончины. Но я запланировал двухлетнюю военную кампанию, и боги могут распорядиться так, что она окажется для меня последней. Я не хочу, чтобы кто-нибудь спорил из-за моих владений. С Рима довольно междоусобных схваток за деньги и собственность. А кроме того, я уже говорил тебе, что римские законы не позволяют оставлять свою собственность иностранцу. И пока нам не удалось изменить закон, наш сын считается, к сожалению, именно иностранцем.

– Именно так? – спросила Клеопатра.

– Да, дорогая. Именно так.

Цезарь пообещал, что сразу же после победы над Парфией его друг и сторонник Луций Котта с группой единомышленников выдвинет законопроект о том, чтобы Цезарю была дарована особая привилегия: брать себе столько жен, сколько потребуется, чтобы произвести на свет наследника. И никто – ни Цицерон, ни Брут, ни самые крикливые сторонники Республики – не смогут возразить. Ведь Цезарь присоединит к римскому государству огромные, но до сих пор остававшиеся непокоренными просторы Парфии.

– Это самое целесообразное решение, Клеопатра. Мне не придется восстанавливать против себя своих соотечественников, отсылая Кальпурнию. Мы с тобой поженимся в Египте, и я буду там твоим царем. Я останусь диктатором Рима до тех пор, пока кто-нибудь не придумает варианта получше. Наш сын будет признан законным, ты станешь моей женой, и мы претворим наши планы в жизнь.

Клеопатра знала, что большего добиться не сможет, но ей хотелось каких-то гарантий. А этого ни Цезарь, ни боги дать ей не могли. Ей предстояло рискнуть снова. Собственно, вся ее жизнь была дорогой от одного рискованного выбора к другому.

– Дорогая, ты выглядишь такой несчастной, словно без моих денег наш сын умрет с голоду, – сказал Цезарь. – В отличие от тебя, я не имею никакого титула, который мог бы ему передать. Это всего лишь вопрос имущества – и его куда меньше, чем то, которым владеешь ты. Ну пожалуйста, будь благоразумна. Сейчас это лучшее, на что мы можем рассчитывать.

И все-таки Клеопатре хотелось знать, не скрывает ли Цезарь чего-либо от нее. А потому она вручила Аммонию тяжелый кошелек с золотом, чтобы он втайне передал его Белинде. Весталка сообщила, что главным своим наследником Цезарь назвал римский народ. Он отписал значительную часть своего состояния отдельным гражданам. Вторым по значимости наследником, получавшим все остальное, был Октавиан, его худосочный племянник.

– Это всего лишь деньги, – сказал Аммоний, и Клеопатра с ним согласилась. – А твой сын – царь и владеет царскими сокровищами. Деньги – это как раз та составляющая власти, которую ему совершенно не обязательно получать от отца.

У Марка Лепида был лучший особняк в Риме – или, как шутил Антоний, лучший из тех, который был куплен на собственные деньги, а не присвоен в ходе гражданских войн. Клеопатра прогостила в этом доме неделю, так что у нее была возможность проводить с Цезарем больше времени, пока он не покинул Рим.

Маленький же Цезарь оставался на вилле, под опекой Хармионы. Клеопатре хотелось бы использовать эти последние оставшиеся дни, чтобы укрепить привязанность отца к сыну, но Цезарь не желал, чтобы мальчик оставался в городе, где мог стать жертвой какой-нибудь чужеземной болезни или врагов диктатора.

Они собрались за десятью большими круглыми столами; мужчины полулежали на ложах, а женщины уселись в кресла, как это было в обычае у римлян. Был четырнадцатый день марта, месяца, посвященного Марсу, римскому богу войны. Через четыре дня Цезарь собирался отбыть, дабы начать величайшую в семисотлетней истории Рима военную кампанию.

Лепид устроил обед в честь Цезаря и пригласил самых верных его друзей и сторонников. Все были уверены в том, что этот великий человек вернется в родные пенаты не ранее чем через два года.

– Марк Брут демонстративно отсутствует, – шепотом сказала Клеопатра Цезарю и Лепиду. – Никто из дома Сервилии не пришел.

– Ну и пусть. Зато Брут не будет портить нам веселье своим унылым видом, – отозвался Лепид.

– Он просто серьезен по натуре, – сказал Цезарь. – Не так уж просто скрыть свой темперамент, чтобы лучше уживаться в обществе.

На протяжении всей трапезы Антоний был в приподнятом настроении, то и дело пил за будущее и осыпал знаками внимания свою жену, Фульвию. Это была высокая светлокожая женщина с очень эффектной внешностью, почти черными глазами и темными волосами, которым хна придала темно-рыжий оттенок. Клеопатра отметила про себя, что среди окружения Антония Фульвия пользовалась большим уважением. Она весь вечер перешептывалась с сенаторами, беседуя с ними о политических и общественных делах. Ее мнением интересовались и даже, похоже, дорожили.

Несмотря на все выказываемое ей уважение, улыбки и нежности, которые расточал ей красавец-муж, Фульвия то и дело хмурилась. Единственная морщина на ее лице врезалась между бровями, нарушая симметричную красоту лица. Она казалась настолько же серьезной, насколько Антоний был игрив. В конце концов он отказался от попыток развеселить супругу.

Несколькими ночами раньше, в уединении спальни, Цезарь заметил Клеопатре, что плохо понимает Антония: как может мужчина командовать легионами и при этом так легко подпадать под женское влияние?

– Когда Антоний крутил роман с той актрисой, он сделался кутилой и развратником. Теперь, когда он женат на Фульвии – вот уж истинный надсмотрщик! – он стал образцовым государственным деятелем.

– Быть может, женщины вообще обладают большим влиянием, чем в это готовы поверить римляне, – ответила Клеопатра.

Интересно, а что думает сам Цезарь по поводу того влияния, которое она оказала на его жизнь?

– Это наводит меня на мысль о тех древних ритуалах, когда мужчины переодевались в женские платья, чтобы похитить часть их загадочной силы, – сказал Цезарь. – Наверняка именно этим и занимался Клодий, когда его застали вместе с моей женой, Помпеей, на празднестве Благой богини. Он напялил на себя женский наряд, тайком пробрался на празднество и улегся на одно ложе с моей женой. Я уверен, что он пытался похитить ее силу, а через нее – и мою.

– Богиня дает жизнь всем, – сказала Клеопатра. – Нет ничего плохого в том, чтобы пытаться обрести ее мудрость через смертных женщин.

– Дорогая, тебе совершенно незачем убеждать в этом меня.

Сегодня вечером, по завершении трапезы, Антоний пробрался к столу, за которым сидела Клеопатра, и шепотом сообщил ей, что ему необходимо поговорить с ней.

– Не хочешь ли ты прогуляться по саду, подышать свежим воздухом? – произнес он громко.

Клеопатра заметила, как взгляд Фульвии скользнул по комнате – она явно разыскивала Антония, – и остановился на ней самой. Царица подала Антонию руку и позволила проводить себя наружу; и все это время, пока они не вышли из пиршественного зала, Клеопатра чувствовала спиной взгляд черных глаз Фульвии – два черных копья.

Антоний провел царицу в небольшой садик. В Риме ни один из городских особняков не имел тех просторных, ухоженных садов, к которым Клеопатра привыкла в Александрии. Но и здесь стояли в кадках лимонные и апельсиновые деревья, усыпанные плодами, а изысканные вьющиеся розы оплетали стены, наполняя воздух ароматом.

Антоний отвел Клеопатру в уединенный уголок.

– В чем дело, Антоний? Отчего ты так мрачен? Что такого стряслось, чтобы заставить тебя прервать веселье и рискнуть вызывать подозрения у жены?

На губах Антония снова заиграла улыбка, но ясно было, что он привел ее сюда не просто ради возможности поухаживать.

– Ты заметила, что Цезарь за трапезой ни к чему даже не прикоснулся?

– Он вообще в последнее время очень мало ест. Я думаю, он настолько погрузился в планирование кампании и размышления о том, как уладить дела в Риме на время своего отсутствия, что у него пропал всякий аппетит.

– Все не так просто. Я боюсь, он слишком болен для путешествия, но меня он не слушает. Быть может, он хоть к тебе прислушается.

Клеопатра скривилась. Она надеялась, что ее подозрения касательно здоровья Цезаря беспочвенны, что они проистекают, как часто говорил сам Цезарь, из обычной женской склонности к беспокойству.

– Я привезла с собой лучшего врача Александрии, настоящего гения медицины. Я много раз просила Цезаря, чтобы он позволил врачу осмотреть себя, но он постоянно отказывается, невзирая на все мои уговоры. Он заявляет, что причина всех болезней кроется в сознании и если сознание Цезаря отказывается принимать мысль о болезни, то тело и не вздумает болеть.

– И тем не менее он болен. Несколько дней назад я созвал заседание Сената, чтобы обсудить в присутствии Цезаря некоторые неотложные дела. Когда мы собрались, Цезарь сидел, откинувшись на спинку трона и запрокинув голову. Он едва осознавал наше присутствие, словно находился на грани одного из своих припадков. Большинство сенаторов были оскорблены тем, что он даже не потрудился подняться, дабы поприветствовать их. Прочие же поняли, что он болен. И это еще хуже. Ибо они наверняка изыщут способ использовать всякую слабость Цезаря против него. Некоторые из сенаторов, уходя с совещания, говорили, что, дескать, Цезарь сделался теперь настолько царственным, что считает ниже своего достоинства подняться и поприветствовать людей своего круга. Другие принялись распускать слухи о том, что Цезарь болен и не в состоянии возглавить ни кампанию в Парфии, ни государство. В любом случае это происшествие сослужило ему дурную службу.

Клеопатра не посмела рассказать Антонию о последних, слишком красноречивых признаках, свидетельствующих о том, что здоровье Цезаря подорвано. В последние дни он впервые оказался неспособен заняться любовью. Цезарь приписал это усталости, а Клеопатра – излишним заботам, но втайне она заподозрила худшее. Желтый цвет лица, тусклая улыбка, а теперь еще и импотенция – все это признаки длительного физического истощения.

– Но что же нам делать? Он никого не слушает.

Клеопатра видела, что Антоний всерьез расстроен – возможно, потому, что он был вполне с нею согласен. Все их замыслы зависели от Цезаря. Что с ними будет, если он погибнет, неважно как, от болезни или на войне? Невысказанный вопрос повис в воздухе.

Антоний заговорил негромко, но настойчиво, склонившись так, что их лица оказались совсем рядом. Клеопатра почувствовала исходящий от него запах вина, хотя Антоний совершенно не выглядел пьяным.

– Я уверен, госпожа, что тебя он послушает. Подумай, что произойдет, если я буду находиться в Македонии, ты – в Александрии, а Цезарь – да не допустят этого боги и да простят они мне эти слова! – заболеет во время похода? Что будет, если он умрет? Ты представляешь, сколько клик тут же сцепится между собою, деля его власть? Мир окажется ввергнутым в хаос.

– И с кем в тот час будешь ты? – язвительно поинтересовалась Клеопатра. – Со мной и моим сыном? С Брутом и ему подобными? С Лепидом и его деньгами?

Антоний придвинулся еще ближе, и Клеопатра ощутила его дыхание.

– Похоже, что женщины всегда соображают быстрее мужчин. Ты отважна, царица, и пользуешься куда большей благосклонностью богов, чем моя жена, которой следовало бы заседать в Сенате, не родись она, на свою беду, женщиной.

– Я буду тебе очень признательна, если ты не станешь забывать о том, что царица не просто удачлива – она избрана богами. Про Фульвию же никак нельзя сказать, что она неудачлива. Она просто не входит в число избранников Фортуны.

– Неужели я, желая сказать изысканный комплимент, невольно нанес оскорбление?

Улыбка Антония лучилась обаянием.

– Нет. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

– Что бы ни случилось с Цезарем, я должен понять, как быть Цезарем – хотя, разумеется, полностью заменить его не сможет никто. И, поняв это, я приму на себя все самые важные его обязанности.

Когда Клеопатра осознала, что имеет в виду Антоний, у нее перехватило дыхание. Антоний взял ее за руку, и ладонь царицы утонула в огромных лапищах римлянина. Ее кожа была нежной и прохладной, а его – горячей и грубой.

– Что бы ни ждало Цезаря впереди – будь то даже поражение или смерть, – я всегда буду защищать и тебя, и царевича. Независимо от того, кого я возьму в союзники.

– Твои слова – большое утешение для меня, Антоний.

Клеопатра отняла руку, поскольку не поняла еще, какую именно сделку скрепило это проявление нежности.

– А ты – ты будешь верна нашему союзу? Или выбросишь из головы своего друга, когда он окажется в Македонии, и обратишься к сенаторам, которым не терпится присвоить богатства твоей страны?

Интересный вопрос. Насколько далеко союз Антония и Клеопатры сможет продвинуть их мечты и честолюбивые стремления, если с ними не будет гения Цезаря, дабы направлять их? Одним лишь богам это ведомо. Хотя Клеопатра в душе молила их, она так и не получила от них в тот момент прямого отклика и совета. И ей оставалось руководствоваться лишь пронизывающим взором Антония, его славой великого воителя, умеющего руководить многотысячным войском, его вычурным красноречием, способным навязать мысли самому упрямому сопернику, и еще тайным ощущением, говорящим, что Антонию – как бы ни обернулись события – суждено стать частью ее будущего.

Когда Клеопатра думала о тех, кто может попытаться взять власть после Цезаря, – о Бруте, Кассии, Лепиде, Цицероне, – ей казалось, что ни с кем из них она не сумеет установить сколько-нибудь прочный союз. Хотя многие из них были вежливы, они ненавидели и ее саму, и ее сына. Ненавидели и страшились.

Но имелся еще и Антоний, предлагающий ей верность и просящий в ответ лишь верности с ее стороны. Сдержит ли он свое обещание, Клеопатра не знала и предсказать этого не могла. Люди часто клянутся, а затем нарушают клятвы, когда Фортуна отворачивается от них. Быть может, Антоний попытается занять место Цезаря в ее постели лишь затем, чтобы продать ее своим римским союзникам. Его предложение – шанс, который следует принять. Во всяком случае, до тех пор, пока не предоставится лучшая возможность.

Однако Клеопатра полагала, что мнение Цезаря об Антонии сыграло роль в сделанном ею выборе. Если Антоний так легко поддается влиянию женщин, встречающихся ему на жизненном пути, то почему бы ей самой в какой-то момент не стать такой женщиной?

– Марк Антоний, во всем Риме ты – мой единственный друг и союзник. И я хочу, чтобы так оно и оставалось. И неважно, что принесет нам будущее.

Антоний снова взял ее за руку. В глазах его вновь заплясали лукавые огоньки, как будто он пробудился от тяжелого сна. Он поцеловал руку Клеопатры, открыл ее ладонь и провел по ней пальцем.

– Клеопатра, мне хотелось бы смешать нашу кровь, как мы делали с моими друзьями детства, когда заключали наши мальчишеские договоры. Но не могу же я допустить, чтобы ты отправилась обратно к Цезарю, истекая кровью, – ведь верно?

Когда они вернулись в пиршественный зал, их встретили десятки внимательных взглядов, но никто не позволил себе высказаться по поводу их отсутствия. Цезарь ел грушу и потягивал вино из кубка. Он уже давно не выглядел так хорошо, как сейчас.

– Цезарь, неужели это мое отсутствие вернуло тебе аппетит? – со смехом полюбопытствовал Антоний, и прочие гости тоже рассмеялись.

– Сын мой, твой аппетит способен пристыдить любого, – отозвался Цезарь, и смех вспыхнул с новой силой.

Особенно заливисто хохотала Фульвия; она так запрокинула голову, что Клеопатра увидела ее безупречной формы зубы.

– Мы только что играли в игру, – сказала Фульвия. – Каждый по порядку должен был сказать, какой смертью мечтал бы умереть.

– Что за мрачная игра! – заметила Клеопатра. – В моей стране беседы за обедом, хотя и принимают иногда философский характер, все же остаются более жизнерадостными.

– Сперва выслушай – и поймешь, что в ней забавного. Вот Марк Лепид, например, пожелал, чтобы у него остановилось сердце в тот момент, когда он будет заниматься любовью с красивой юной девственницей. Луций Котта хотел бы упасть с любимого коня, после того как проедется на нем верхом на рассвете.

– Понятно. Ну что ж, я бы хотела дожить до глубокой старости, а потом улететь на небо на спине Пегаса.

– Это – смерть для божества, – сказала Фульвия.

– Совершенно верно, – парировала Клеопатра. – Если не считать той малой подробности, что боги бессмертны.

Антоний поспешил вмешаться в назревающую женскую перепалку.

– А я хотел бы умереть, занимаясь любовью с моей женой, ибо по сравнению с этими бесподобными ощущениями вся прочая жизнь кажется скучной и пресной. Вот каково мое желание.

Он поцеловал Фульвию в нос; та тут же расслабилась, и на губах ее вновь появилась улыбка. А Клеопатре стало любопытно: неужто он сказал правду? Внезапно она ощутила укол ревности и усомнилась в глубине чувств, которые, как ей казалось, испытывал Антоний несколько минут назад, когда объектом его внимания была она, Клеопатра.

– А ты, Цезарь? – спросила Фульвия.

Цезарь не колебался ни мгновения. Он поднял руки и изобразил ладонями подобие крыльев.

– Способ особого значения не имеет. Лучшая смерть, моя дорогая, – это смерть внезапная и уместная.

Он пришел на заседание Сената один. Кальпурния, которая тем утром чувствовала себя нехорошо – ее измучили скверные сны, – упрашивала его остаться и побыть с ней. Она схватила его за край тоги, когда он уже выходил из дома, твердя, что небеса сегодня выглядят зловеще и предвещают дурное, что ему не следует сегодня выходить под открытое небо, пока не появится солнце. Но Цезарь не хотел давать своим противникам еще один повод порицать его. Они не преминут истолковать его отсутствие как свидетельство того, что он считает себя настолько могущественным и великим, что ему уже не обязательно бывать на заседаниях Сената.

Ему нельзя колебаться. Он слишком близок к цели. Он вот-вот покинет Рим во славе, возглавив величайшую армию, равной которой еще не бывало. Это будет долгий поход, но когда он завершится, никто уже не сможет ни в чем упрекнуть Цезаря.

Его сторонники откопали в древних Сивиллиных книгах строку, гласящую, что парфян может победить лишь царь. И потому Сенат постановил, что Цезарь может именоваться царем до тех пор, пока находится за пределами Рима.

Это был первый из цепочки шагов, ведущих его к высотам, которых намеревался достичь Цезарь.

Однако тем утром он чувствовал себя уставшим, как будто ночной сон не омыл его своей освежающей росой. Прогнать усталость не удавалось, и это ощущение было для него странным. Он уже давно плохо спал по ночам. Всякий раз, когда он закрывал глаза и погружался в сон, он оказывался где-то в неведомом месте, и она уже была там, и расспрашивала о его планах, и интересовалась, уверен ли он, что готовился достаточно долго и хорошо. «Конечно, я уверен», – всегда отвечал он, глядя в ее глубокие синие глаза, пока от ее силы у него не начинала кружиться голова.

Она была той самой женщиной, которую все они искали, женщиной, воплощающей в себе саму красоту, саму силу, саму жизнь. Все исходило от нее, и она навещала его каждую ночь. Любовь всей его жизни.

Цезарь подумал о дурацкой тревоге Кальпурнии. Что значит хмурое небо, когда с ним – вечное солнечное сияние самой Венеры?

По дороге к залу совещаний он прошел мимо Антония; тот с головой ушел в бурный спор с Брутом Альбином, чрезвычайно велеречивым типом. Цезарь не знал, как лучше поступить: то ли оставить Антония и дальше разглагольствовать с этим занудой Альбином (ведь иначе Альбин притащится в Сенат, заведет очередную обличительную речь и опять испортит весь день), то ли перебить Альбина и избавить Антония от утомительной обязанности выслушивать его. Цезарь избрал путь наименьшего сопротивления: он просто помахал Антонию рукой и пошел дальше.

Он вошел в курию Помпея, расположенную по соседству с театром. Сенат потребовал, чтобы сегодня заседание проходило здесь. Интересно, они усмотрели в этом нечто символичное? Неужто ему опять придется сидеть и выслушивать длительные проповеди о необходимости возродить Республику, пересыпанные бесконечными обращениями к памяти Помпея и тем древним ценностям, которые тот защищал?

Республика мертва, в точности как и бедолага Помпей, и никакое словоблудие стариков, погрязших в самообмане, не вернет ее обратно. Ни при их жизни, ни при жизни Цезаря.

Статуя Помпея – высокая и исполненная достоинства, каким был он сам, – возвышалась на своем пьедестале, как будто желая поприветствовать Цезаря. Цезарь вскинул правую руку, здороваясь со старым другом; ему вспомнились счастливые времена, когда Юлия была рядом с ними и они с Помпеем верили, что их счастье и их союз вечны.

Когда Цезарь вошел, сенаторы встали, тут же окружив его, и, не теряя времени, принялись излагать свои ходатайства. Тиллий Цимбер, чей брат находился в ссылке, всучил Цезарю письменную просьбу о его возвращении, сопровождая все это устными доводами и пытаясь воззвать к прославленному милосердию Цезаря. Прочие тоже толпились вокруг, выкрикивая свои требования, так что голос Цимбера потонул в общем гуле.

– Потише! – раздраженно воскликнул Цезарь. У него звенело в ушах, и это было нестерпимо. Он обхватил голову руками. – Не сегодня!

Он хотел сейчас лишь одного – чтобы они ушли. У него закружилась голова, и Цезарь не знал, то ли это свидетельство приближения приступа, то ли просто из-за того, что он, стремясь поскорее убраться прочь от зловещего паясничанья Кальпурнии, забыл позавтракать.

Цимбер отдернул руку и спрятал свиток с прошением в складки тоги. Он уставился на Цезаря, а затем с чрезвычайно решительным видом рванул тогу на груди. Цезарь не понял значения этого жеста. Неужели Цимбер собирается отказаться от сенаторского поста в знак протеста против ссылки брата? Впрочем, сейчас диктатор был не в том состоянии, чтобы терпеть подобные представления, и от души надеялся, что Цимбер не попытается устроить ничего подобного.

В Сенате воцарилась тишина – милосердная тишина, которой Цезарю так не хватало. Один из братьев Каска, Публий Лонгин, двинулся к нему. Хоть бы это не было очередное прошение! Лонгин занервничал, покрылся потом и запустил пальцы в складки тоги – должно быть, пытался нашарить свиток со своим ходатайством. Цезарь сделал жест, желая остановить его прежде, чем тот заговорит. Но в дрожащей, веснушчатой руке Каски появилось нечто блестящее – Цезарь не мог толком разглядеть, что именно, – и Каска вонзил эту вещь Цезарю в шею. Цезарь ощутил боль – мучительно острую, как от самых серьезных ран, какие он только получал в боях, – и увидел хлынувшую из шеи кровь. Он вскинул правую руку, пытаясь защититься, а левой схватился за кинжал Каски, мокрый от его крови, и заглянул в безумные глаза нападающего.

Собрав все силы, Цезарь выкрутил ему кисть и грозно вопросил:

– Что все это значит?

Невзирая на боль и текущую кровь, диктатор осознал, что рана не смертельна. Оторвав взгляд от Каски, диктатор оглядел комнату – посмотреть, кто первый схватит этого безумца. На всех лицах был написан ужас, но никто даже не шелохнулся, чтобы помочь Цезарю.

– Братья, на помощь! – выкрикнул Каска, и внезапно Цезарь увидел множество устремленных в его сторону кинжалов.

Он получил удар в ногу, еще один – в живот, а несколько тычков в спину швырнули его вперед, навстречу очередному клинку. Цезарь увернулся, но лишь для того, чтобы встретиться с еще одним кинжалом.

Он превратился в загнанного зверя, окруженного со всех сторон врагами. Еще один удар диктатор принял от Кассия; тот бил спокойно, решительно, чуть прищурив глаза. Цезарь схватил Кассия за волосы и вцепился зубами ему в ухо, да так, что отгрыз кусок. Он выплюнул комок плоти и ударил локтем кого-то, кто как раз всадил кинжал ему в спину.

Цезарь сражался, словно дикое животное, пытаясь отыскать взглядом Антония – и не находя его. Вместо Антония он увидел совсем рядом с собой Брута; тот схватил Цезаря за тогу и рванул к себе. Неужто Брут пришел, чтобы спасти его? Цезарь поймал напряженный взгляд Брута и увидел в его глазах свою смерть.

– И ты тоже, дитя мое? – спросил Цезарь по-гречески, на том языке, на котором они с Брутом так часто беседовали.

Лицо Брута было исполнено ужаса, кустистые брови встопорщились, а искривленный рот превратился в зияющую дыру. Цезарь увидел замешательство Брута и улыбнулся ему. Это словно подтолкнуло Брута, как если бы отец посмеялся над угрозой, исходящей от сына. Брут вскрикнул, и Цезарь почувствовал сильный удар в живот, проникший глубже всех предыдущих.

Цезарь задохнулся от боли; у него вырвался хриплый возглас, но никто не обратил на это внимания. Его окружали люди, которых он знал всю жизнь, – и сейчас он был среди них совершенно одинок.

Цезарь увидел сноп солнечных лучей, прорвавшихся сквозь тучи и образовавших пылающий крест. Свет ширился, заливая все вокруг, и вскоре Цезарь уже не видел ничего, кроме этого света. Он больше не слышал даже собственных криков, хотя и сознавал, что тело его терзает мучительная боль и что голос, все еще зовущий на помощь, – его собственный. Он не мог отвести взгляда от этого света, от белизны, равной которой он не видел никогда. Она была ярче даже белоснежных шапок, покрывающих вершины Италийских гор, а по краям отливала золотом.

И из этого сияния вдруг появилась она. В блистающем ореоле онаказалась прекрасной, как никогда прежде. Теперь онабыла огромной, выше Цезаря, выше любого смертного, и свечение окружало ее, как будто было частью еесущества. Онаприблизилась к Цезарю, неся этот свет с собой, словно бы купаясь в нем.

«Тебе нравится мой небесный свет?» – спросила онаего, улыбаясь. В нейбыли и переменчивая красота, дарованная ему великой Фортуной, и безопасная гавань всей его жизни.

Он знал, что сейчас онане играет с ним, как это случалось в прошлом. Онанаконец-то готова навеки воссоединиться с ним в безупречном, божественном союзе. «Пойдем со мной, – казалось, говорила ее улыбка. – Займи же, наконец, свое место среди нас».

Цезарь оглянулся на свое тело, все еще корчащееся под ударами сенаторов, и сделал свой последний сознательный выбор, касающийся того «я», которое он оставлял на земле. Последнее, что совершил Гай Юлий Цезарь, диктатор Рима, – он прикрыл свое тело плащом и позволил врагам прикончить себя, поскольку это был единственный способ избавиться от боли и вступить в ту радость, которую она предлагала.

«Готов ли ты навеки присоединиться к своим собратьям, богам?» – спросила она.

Вот оно, окончательное доказательство. Цезарь был счастлив: наконец-то он убедился, что прав, что он и вправду бог, происходящий от богини. Они сомневались в нем, но, как обычно, он посмеялся над ними.

– Так значит, я был прав? – спросил он.

– О да! – объяснила она. – Не только ты – бог, но и все смертные – боги, скрытые под личиной бренности, отлученные от своего божественного наследия, от своей истинной сущности.

Вот что онаоткрыла ему ныне: Цезарь был одним из тех редких людей, которые не позабыли о связи со своей божественной сущностью и на земле жили как боги.

Цезарь стоял вместе с богиней у входа в зал; отсюда ему было видно, как Антоний все еще пытается отделаться от Альбина. По крайней мере, этот сын остался ему верен. Октавиан получит деньги Цезаря, а Антоний – его власть, и все будет так, как должно. Богиня тут же прочла мысли Цезаря. «Это всего лишь одна из возможностей в мире бесконечного количества возможностей», – сказала онаи расколола небо, обнажив перед ним множество слоев возможностей, относящихся к будущему, в котором ему уже не оставалось места. С благоговейным трепетом смотрел он на все возможные варианты той драмы, которую покидал, и у него появилось новое зрение, какого никогда не было в земной его жизни. Он видел, как изменялась история, когда ее персонажи принимали те или иные решения, как их жизни сворачивали в то или иное русло, как каждый их поступок воздействовал на них самих и все вокруг них.