355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Карен Джой Фаулер » Книжный клуб Джейн Остен » Текст книги (страница 3)
Книжный клуб Джейн Остен
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 12:19

Текст книги "Книжный клуб Джейн Остен"


Автор книги: Карен Джой Фаулер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Март. Глава вторая, в которой мы читаем «Чувство и чувствительность» с Аллегрой

Вот неполный список того, чего нет в книгах Джейн Остен:

убийства с узким кругом подозреваемых

ожесточенные поцелуи

девочки, одетые как мальчики (обратное бывает реже)

шпионы

маньяки-убийцы

плащи-невидимки

архетипы Юнга, прискорбнее всего – двойники кошки

Но не будем о минусах.

– По-моему, самые лучшие страницы у Остен – это где Фанни Дэшвуд обстоятельно, шаг за шагом, уговаривает мужа не давать денег его мачехе и сестрам, – сказала Бернадетта. Она повторяла эту мысль на разные неубедительные лады, а Аллегра слушала, как дождь тихо стучит по крыше, окнам и веранде. Сегодня Бернадетта явилась в каком-то сиреневом бедуинском одеянии. Она подстриглась, оставив волосам меньше простора для импровизации, и выглядела очень хорошо; самое удивительное, что достигнуто это было чудесным способом, без зеркал.

Погода стояла холодная и сырая, как бывает в апреле, когда ты уже решишь, что весна пришла. Последняя насмешка зимы. Мы сидели вокруг камина в огромной гостиной Сильвии; через открытую дверцу было видно, как огонь стелется по дровам. С высокого потолка из клена «птичий глаз» на маленькую компанию смотрела сотня глазков.

В дождь у Аллегры часто ныл локоть; она машинально потирала его, но, заметив, что мать смотрит, остановилась и попробовала ее отвлечь.

– Я люблю, когда есть развитие, – согласилась она. – Повторение надоедает, – подразумевалась Бернадетта, но Аллегра промолчала бы, если б та могла понять, – потому что ни к чему не ведет. Особенно мне нравится такое развитие, которое все переворачивает с ног на голову. От одной крайности к другой.

Аллегра жила противоположностями – либо объедалась, либо умирала с голоду, либо замерзала, либо горела, либо валилась с ног, либо бурлила энергией. Она вернулась домой в прошлом месяце, когда ушел отец. Джослин смотрела на Аллегру с одобрением. Очень хорошая дочь. Без нее Сильвии было бы совсем одиноко.

С Аллегрой никому не бывало одиноко. Столько жизни – любой воспрянет духом. Единственное – но Джослин об этом думать не хотелось, – Аллегра... она необычайно глубоко все переживала. Одно из ее восхитительных качеств: плакать вместе с плачущими.

Сыновья Сильвии тоже могли ее подбодрить, особенно Диего. Энди не умел сочувствовать долго, хотя на час-другой его хватало. Жаль, Диего не удалось приехать – у него работа, семья. Но Диего развеселил бы Сильвию. Аллегра же могла распереживаться так, что в итоге приходилось ее утешать, даже если трагедия лично твоя.

Джослин поняла, что Сильвия держит себя в руках ради Аллегры. Вынуждена притворяться счастливой, когда ей так плохо. Кто посмел бы такого требовать? Она представила, как Сильвия варит Аллегре суп и наполняет ванну, закутывает в шали, укладывает на диван и отпаивает чаем. Нет, чтобы Сильвия носилась с Аллегрой сейчас – это уж слишком. Украдкой взглянув на разбросанные вокруг плеера коробки от компакт-дисков, Джослин поняла: кто-то упивался своим горем, причем не Сильвия – если только она вдруг не увлеклась Фионой Эппл[9]9
  Фиона Эппл (р. 1977) – американская поп-рок-исполнительница и автор песен.


[Закрыть]
. Откуда в Аллегре столько эгоизма?

Впрочем, она всегда была трудным ребенком. Красивым, без сомнения. Она унаследовала темные глаза матери и блестящие волосы отца, в лице сочетались лучшие черты обоих, фигура была как у Сильвии, только сексуальнее. А вот родительского самообладания и спокойствия ей не досталось. Счастливая Аллегра была безудержна, несчастная – безутешна, но потом, когда ты уже давно сдался, вдруг затихала сама. У Сильвии в репертуаре имелось несколько приемов для маленьких сыновей. «Был бы ты песиком, я бы потерла тебе за ушками, чтобы не плакал, – говорила она и терла за ушками. – Был бы ты котиком, почесала бы тебе шейку, – и чесала. – Был бы ты лошадкой, потрепала бы по носику. Был бы птичкой, погладила брюшко, – гладила, – но, – быстро задирала ему рубашку, – ты мальчик», – и громко дула в живот, прижимаясь мокрыми губами, пока он не заходился от смеха. Аллегру такая игра привела бы в ярость.

Однажды, листая женские журналы Сильвии, четырехлетняя Аллегра расстроилась, что в них столько белых мест. «Я не люблю белое, – сказала она. – Это так скучно. – И разрыдалась. – Так скучно, так много белого». Всхлипывая, она просидела больше часа, просматривая каждую страницу и закрашивая белки глаз, зубы, пространство между абзацами, вокруг рекламы. Она плакала потому, что видела; ей такое не под силу; вся жизнь пройдет в безнадежных, бесконечных попытках исправить эту безвкусицу. Она постареет, но никуда не денется от белых простыней, белых стен, своих белых волос.

Белого снега.

– Начало чем-то напоминает сказку, – заметил Григг. – Интересный вариант. Давным-давно доброй мачехой после смерти ее любимого мужа стала помыкать злая падчерица.

Официально в этом месяце нас принимала Аллегра, но поскольку дом и еда принадлежали Сильвии, получалось, что хозяйка Сильвия. И в этой роли, как ее ни назови, Сильвия поклялась себе: Григг останется доволен. Он пришел последним – она успела забеспокоиться и от этого обрадовалась ему еще больше. Бернадетта никогда не простит им, если Григг снова сбежит. Он только что высказал очень интересную мысль.

– Интересная мысль, – ответила Сильвия. – В обществе, где деньги переходят к старшему сыну, ничего необычного тут нет, правда? Но часто ли об этом пишут в книгах? Большинство писателей равнодушны к проблемам пожилых женщин. Мисс Остен, как всегда, молодец!

– Но на самом деле книга не столько о миссис Дэшвуд, сколько о юных и красивых дочерях, – возразила Пруди. Она пришла с собрания учительского профсоюза, непривычно накрашенная и политизированная. Ее брови слегка отросли, или же она их подрисовала, и слава богу; только ораторский голос все портил. Профессиональная болезнь, предположила Сильвия, надо посочувствовать и так далее. До конца вечера ее произношение наверняка исправится. – За исключением вводной части. Полковник Брэндон не намного моложе, но влюбился не в миссис Дэшвуд, а в ее младшую дочь. Пожилой мужчина еще может влюбиться. Пожилой женщине – не стоит.

Пруди сказала это без задней мысли, однако мысль не заставила себя ждать. Какой faux pas[10]10
  Промах (фр.).


[Закрыть]
она только что совершила. Справедливости ради, такие проколы ей вроде несвойственны, да? Но тогда это было тем более заметно. Ходили слухи, что у Дэниела есть другая, что Сильвию он бросил не из-за несчастливого брака, а сгоряча. Пруди решила уточнить, что не имела в виду Сильвию, хотя – для своего возраста Сильвия выглядит хорошо, но, если честно, какие могут быть перспективы в пятьдесят с чем-то?

– Не... – сказала Пруди, однако Бернадетта начала одновременно с ней и продолжила. И останавливаться не собиралась. Дождь отмерял длину ее речи. Пламя из синего сделалось оранжевым – от одной крайности к другой. В топке упало полено.

Бернадетта умела говорить и в то же время наслаждаться тишиной. Ничто не нарушало ее покой меньше, чем звук собственного голоса. У Сильвии такая благодать, не то что у Джослин. Сильвия жила в центре, рядом со студенческим городком, но в стороне от улицы – прямо за женским обществом, то ли «Фи Бета Пи», то ли «Пи Бета Фи». Место было укромное, мирное, если не считать конкурсных дней, когда целую неделю толпа девиц распевала на лужайке; «Мечты мои – "Фи Бета Пи" (или наоборот), бум, бум», – словно русалки морякам. Само собой, на конкурсной неделе клуб здесь не собрался бы. Уйди Дэниел в такую неделю, Бернадетта поняла бы. Джослин рассказывала ей, что Дэниел встречается с женщиной, которая годится ему в младшие сестры.

Джослин знала, каково покинутому отцом ребенку. Но конечно, все иначе, когда ребенок взрослый и живет отдельно. Аллегра имела полное право скучать по отцу, хотя иначе, нежели Сильвия. Сильвия теперь одна изо дня в день; Аллегре просто испортили Рождество. У нее больше нет настоящего дома. Праздники будут разрезаны пополам, словно грейпфрут.

Декабрь еще далеко, но, зная Аллегру, Джослин подозревала, что она об этом уже задумывалась. Рождество всегда столько значило для нее. В детстве она за несколько дней начинала терзать себя страхами: вдруг ей не понравятся подарки, вдруг ее желания останутся неуслышанными. По ночам Аллегра засыпала в слезах, предчувствуя разочарование. К рождественскому утру вся семья бывала сыта по горло.

На самом деле она никогда не просила чего-то редкого или дорогого – почему бы ее не порадовать? Завидев наконец подарки, Аллегра приходила в дикий восторг.

Она любила сюрпризы и, разорвав обертку, визжала от счастья, что бы ни было внутри. «Это мне? – спрашивала она, словно не могла поверить. – И это мне?»

Каждый год ей давали некоторую сумму на подарки другим, и Аллегра тратила ее разумно, однако денег все равно никогда не хватало. Поэтому она стала добавлять свои поделки – рисунки для братьев, сшитые из картинок книжечки для родителей и Джослин, Пепельницы и игрушки. Камешки и сосновые шишки в блестках. Обложки и календари. Аллегра взрослела, и самодельные подарки вытесняли покупные. Художественного дара – она подчеркивала – у нее не было. Просто способности. Отец научил ее обращаться с электроинструментами, и в старших классах она выбрала не кулинарию, а ремесло. К тому времени Аллегра моделировала мебель и украшения. Тогда она и сделала стеклянный кофейный столик, куда Джослин только что поставила сумочку, – по всем меркам вполне приличный.

Теперь она продавала свои поделки в магазинах, через Интернет и на ремесленных ярмарках. В последнее время Аллегра выискивала на блошиных рынках сломанную бижутерию, треснувшие бусины и разбитые камеи, дробила их, а из полученных осколков делала мозаику, вроде рыбьей чешуи. Сильвия носила новый браслет – изящную цепочку из непарных сережек. Выглядело гораздо симпатичнее, чем может показаться, и подтверждало, что сердце у Аллегры чуткое – как всегда. Весь прошлый сочельник она вместе с рождественским хором обходила больницы и дома престарелых в Сан-Франциско, пела гимны вторым сопрано. У Сильвии над камином стояла ее фотография – в фиолетовой мантии и с горящей свечой. Серебряную рамку Аллегра сделала сама. Мадонна с пылающими щеками, глаза как зеркала.

– Второстепенные персонажи у Остен превосходные, – заметил Григг. – Не хуже, чем у Диккенса.

Сильвия была рада, что Григг разговорился. Возразить она не посмела бы, да и что тут возразишь? Некоторых авторов она старалась не упоминать наравне с Остен, но Диккенс в свое время писал очень хорошие книги. «Дэвид Копперфилд», например.

– Кстати, о Диккенсе, – сказал Григг (нет, сколько можно о Диккенсе!), – я задумался, кто из современных писателей уделяет столько внимания второстепенным персонажам, и понял, что это типичный прием в комедийных сериалах. Легко представить, как сегодня Остен написала бы «Элинор-шоу»: Элинор – моральная опора, а остальные то и дело заваливаются в ее нью-йоркскую квартиру со своими заморочками.

Сильвии такое представить было трудно. Искать у Остен сказочные мотивы – пожалуйста; Сильвия и сама это делала. «Гордость и предубеждение» – «Красавица и чудовище», «Доводы рассудка» – «Золушка» и т.д. и т.п. Можно даже утверждать, что там, где блистает Остен, Диккенс тоже неплох. Но «Элинор-шоу»! Ну уж нет. Зачем такие ресницы достались мужчине, который смотрит комедийные сериалы?

Даже Бернадетта замолчала от негодования. Дождь барабанил по крыше, огонь потрескивал. Женщины смотрели на свои руки или на пламя, но только не друг на друга. Первой заговорила Аллегра:

– Второстепенные персонажи, конечно, хороши, но я все-таки думаю, что Остен научилась их писать только в последних книгах. Женщины – миссис Дженнингс, миссис Палмер и еще одна – смешались в кучу. Не различить. И мне понравились едкие реплики мистера Палмера, но потом он меняется и очень скучно исчезает.

На самом деле в язвительном мистере Палмере Аллегра вдруг узнала себя. Ей тоже нередко приходили в голову колкости, и она высказывала их чаще, чем сама хотела. Мистер Палмер не терпел дураков, Аллегра тоже, но гордиться тут нечем. Что бы там ни говорила Остен, это происходит не из желания казаться лучше – если не считать нетерпимость положительным качеством.

– А еще, – Аллегра все никак не могла простить усмирение мистера Палмера, – я бы сказала, что в конце «Чувство и чувствительность» злоупотребляет нашей доверчивостью. Эта неожиданная свадьба Роберта Феррарса и Люси Стил! В поздних книгах сюжет глаже.

– Немного притянуто за уши, – согласился Григг. (И испортил суровое молчание! Что ему, сложно было?) – Конечно, авторский замысел понятен: небольшой розыгрыш – но зря она так увлеклась.

Избиение Остен выходило из-под контроля. Сильвия взглянула на Джослин – у той было стоическое лицо, спокойный, но твердый голос:

– Мне кажется, Остен все очень хорошо объясняет. Моей доверчивостью никто не злоупотребил.

– Я ничего странного не заметила, – сказала Сильвия.

– Все вполне органично, – добавила Пруди.

Аллегра очаровательно нахмурилась, покусывая ноготь. Было видно, что она работает руками: ногти короткие, кожа вокруг грубая и сухая. Было видно, что она все принимает близко к сердцу: заусеницы отодраны, на их месте остались болезненные голые участки. Пруди сводила бы ее к маникюрше. За такими длинными, изящными пальцами надо ухаживать.

– Может быть, – уступила Аллегра. – Запрети автору вытаскивать из шляпы кролика – и ты лишишь его всякого удовольствия.

Кому, как не Аллегре, знать, подумала Пруди, что доставляет писателям удовольствие. Сама Пруди не возражала против отношений между женщинами. Чтобы продемонстрировать это, а заодно прояснить ситуацию для Григга, она открыла рот, собираясь поддразнить Аллегру насчет ее подружки-писательницы.

Но Григг снова согласился. Какой он стал шелковый с Аллегрой! Он сидел рядом с ней на диване, и Пруди задумалась, как так вышло. Не осталось других мест или он специально туда сел?

Обычно Аллегра ухитрялась вставить свою ориентацию в любой разговор. Мать этого не одобряла, считая неприличным навязывать интимные подробности едва знакомым людям. «Разносчику не обязательно знать, – говорила она. – Твоему автомеханику все равно». Аллегра не могла поверить, что гомофобия тут ни при чем. «Я не стану скрываться, – заявляла она. – Это не по мне». Но теперь, когда эта информация была бы весьма уместной, она почему-то словно язык проглотила.

– А как там Коринн? – ехидно спросила Пруди. – Кстати, о писателях.

– Наши пути разошлись, – ответила Аллегра, и Пруди вспомнила, что ей уже об этом говорили. Лицо Аллегры окаменело. Но ведь история с Коринн случилась много месяцев назад. Пруди надеялась, что теперь это не слишком болезненная тема. Никто не запрещал упоминать имя Коринн, а когда нужно, Пруди умеет держать язык за зубами.

Григг листал свое огромное собрание сочинений. Почему у мужчин всегда самые толстые книги? Кажется, он даже не слышал.

Хотя Аллегра любила называть себя заурядной лесбиянкой, она знала, что действительность сложнее. Сексуальность редко бывает столь же простой, сколь естественной. Аллегра не была совершенно безразлична к мужчинам – только к мужским телам. Ей часто нравились мужчины в книгах; они, как правило, казались более страстными, чем женщины в книгах, хотя в живых женщинах было больше страсти, чем в живых мужчинах. Как правило.

Больше всего Аллегру волновала сама страсть. Исповедальные стихи. Пейзажи, любые, даже болотистые. Драматичная музыка. Опасность. Ей надо было чувствовать, чтобы чувствовать себя живой.

Она сидела на адреналине. Вот об этом ей не нравилось говорить, особенно со знакомыми матери. Сильвия считала, что осторожность превыше всего, хотя и осторожность не всегда спасает. Мир виделся ей полосой препятствий. Надо продумывать каждый шаг, вокруг сходят оползни, что-нибудь рушится, или взрывается, или и то и другое. Сплошные бедствия: аварии, убийства, землетрясения, болезни и разводы. Она старалась вырастить разумных, осмотрительных детей. В старшей школе Сильвия радовалась аппетиту дочери, хорошим оценкам, приличным друзьям, благоразумному поведению, Аллегра же, зная это, резала вены.

Аллегра познакомилась с Коринн в самолете на свой двадцать восьмой день рождения. Она ночевала у родителей, на завтрак отец приготовил ей вафли. Потом она сказала, что едет в город к друзьям. А сама отправилась на маленький аэродром в Вакавилле, как запланировала несколько месяцев назад. Это был ее первый самостоятельный прыжок. В последнюю минуту, когда небо с ревом неслось мимо, Аллегра засомневалась – она ведь не сумасшедшая – неужели все-таки решится? Было еще страшнее, чем при первом прыжке в тандеме. Ее предупреждали, но все равно удивительно. Она не могла отказаться при людях и, чтобы не позориться, выбросилась наружу. За кольцо она дернула слишком рано и в тот же миг пожалела, что свободное падение позади. Это была самая чудесная часть, Аллегра решила ее повторить, причем еще лучше. Парашют раскрылся, рванув ее вверх, дыхание перехватило, лямки врезались в грудь. Она схватилась за стропы, подтянулась поудобнее. Как странно – думать о мешающих лямках в те секунды, когда мчишься от самолета к земле. «Для человека это маленький шажок[11]11
  По легенде фраза в действительности звучит так: «Для меня это маленький шажок, но для человечества это огромный шаг вперед» – якобы первые слова, произнесенные астронавтом Нилом Олденом Армстронгом (р. 1930), едва он ступил на поверхность Луны.


[Закрыть]
, и в скафандре жарковато».

Полет стал медленным, созерцательным. Аллегра удивилась, как долго он тянется, как четко ощущается каждая секунда. Приземлилась она неудачно; ударилась пятой точкой и повалилась на локоть; задница заболела сразу, а локоть сначала нет. Она лежала и смотрела вверх; парашют распластался сзади. Плыли облака, летали птицы. Кровь еще сладко пульсировала. Над ней висели в тандеме Коринн с инструктором. Аллегра видела подошвы Коринн, значит, Коринн в неправильной позе. Как Мэри Поппинс.

Аллегра попыталась встать, и когда поднималась, руку прострелил обжигающий разряд. В ушах шумело море; в глаза бил свет. Пахло смолой. Она сделала шаг и рухнула в пустоту.

В себя ее привел голос Коринн: «Ты жива? Можешь говорить?» Слова мелькали, как тени птиц, а из этих теней тихо расползалась темнота. В следующий раз она очнулась у Коринн на руках.

Это было волнующее знакомство. Добравшись до больницы, они уже стали сообщницами. Сильвии не следовало знать о прыжке, но Аллегра не рискнула говорить с матерью по телефону: она была еще слишком слаба, то и дело тонула и выплывала.

– Ничего ей не рассказывай, – попросила Аллегра. Она вспомнила, как много лет назад, в детском саду, упала со шведской стенки и сломала ногу. Сильвия всю ночь просидела у больничной койки в ужасном пластиковом кресле, не смыкая глаз. Аллегра лучше ладила с Дэниелом, чем с Сильвией – та даже в семье оставалась какой-то замкнутой, – но теперь, когда рука адски болела, ей нужна была мать. – Пусть приезжает.

Она лежала на каталке, и мысли порхали под белым кружащимся потолком, словно снег. Коринн набрала на мобильнике номер, взяла здоровую руку Аллегры и стала поглаживать большим пальцем.

– Миссис Хантер? – сказала Коринн. – Вы меня не знаете, я подруга Аллегры. С Аллегрой все нормально. Она, кажется, сломала руку, но я здесь же, в вакавилльской Кайзеровской, и с ней все будет хорошо.

Коринн в мельчайших подробностях описала несчастный случай. Дружелюбная собака, мальчик с мячом, тряская дорога, Аллегра на велосипеде. Сильвия поверила. Такое случается, даже если собаки дружелюбны, даже если ехать в шлеме. Аллегра никогда не забывает шлем, она осторожная. Но иногда никакой осторожности не хватает. Они с Дэниелом выезжают сию же секунду. Надеются поблагодарить милую Коринн лично.

Аллегра впечатлилась. С человеком, который лжет так непринужденно, как Коринн, надо дружить. Пусть лучше лжет ради тебя, а не тебе.

Однако Аллегра ошиблась, приняв Коринн за экстремалку. Позже, когда в постели она предлагала тем или иным способом добавить адреналина, Коринн не реагировала. В парашютном спорте она искала выход из творческого тупика. Рассчитывала встряхнуться. Она видела пустоту как белую страницу и бросалась на нее. Прыжки в небо были метафорой.

Но это не помогло, и повторять эксперимент бессмысленно. «Ты сломала руку!» – твердила она, будто Аллегpa сама не знала. Коринн держалась на земле, на безопасной скорости, не выходила из квартиры, нервно пила чай. Она работала стоматологом-гигиенистом, но не по призванию – профессия понравилась ей лишь тем, что оставляла время писать. Жизнь у нее была скучнее некуда, только Аллегра влюбилась по уши, не успев это понять. Та Коринн, которую она видела тогда в больнице, летая на болеутоляющих и проваливаясь в любовь, была враньем.

Сильвия открыла бутылку приятного «Пти Сира», которое хорошо идет с сыром и крекерами, в дождь, у огня. Джослин выпила ровно столько, сколько нужно для общительности, но чуть меньше, чем нужно для остроумия. Она подняла бокал и посмотрела сквозь него на пламя. Тяжелый, граненый хрусталь, свадебный подарок, увы, потускневший от тридцати двух лет мытья в машине жесткой водой. Жаль, что Сильвия такая небережливая.

– В «Чувстве и чувствительности» представлен один из любимых характеров Остен – красавец-искуситель, – сказала Джослин. – Мне кажется, к привлекательным мужчинам она относится с большим подозрением. Ее главные герои, как правило, абсолютно никакие.

Она крутнула бокал, и рубиновое вино всплеснулось по стенкам. Дэниел был никакой, хотя Джослин этого не сказала бы, а Сильвия никогда не признала бы. Впрочем, в мире Остен это лишь добавляло ему очков.

– Не считая Дарси, – сказала Пруди.

– До Дарси мы еще не дошли, – строго напомнила Джослин. Пруди не стала развивать тему.

– Главные герои у нее чище сердцем, чем негодяи. Они достойные. Эдвард – хороший человек, – сказала Бернадетта.

– И правда, – ответила Аллегра самым плавным, самым мелодичным своим тоном. Наверное, только мать и Джослин знали, как бесят ее такие банальные высказывания. Аллегра сделала настолько большой глоток, что Джослин услышала, как вино булькнуло вниз.

– В реальной жизни, – сказал Григг, – женщинам нужна покорность, а не душа.

Он говорил с горечью, хлопая ресницами. Джослин знала множество мужчин, которые думают так же. Мол, женщинам не нужны добрые мужчины, плачутся они за пивом любой доброй женщине, готовой выслушать. Громко ругают себя, оплакивают свою непомерную, безрассудную доброту. А если познакомиться поближе, не все они такие добряки. Но что толку, если она скажет это вслух?

– И все же в конце Остен немного сочувствует Уиллоби, – сказала Бернадетта. – Мне нравится та часть, где он исповедуется Элинор. Заметно, что Остен, сама того не желая, смягчается вместе с ней. Она не признает его хорошим человеком, потому что это не так, но дает нам пожалеть его, всего на миг. Приходится балансировать на лезвии бритвы – еще чуть-чуть, и нам захочется, чтобы он все-таки был с Марианной.

– Структурно это признание подкрепляет длинную историю, которую рассказывает ей Брэндон. – Еще одно писательское наблюдение от Аллегры. Пусть Коринн уже не с ней, подумала Джослин, но призрак остался: читает с Аллегрой книги, высказывает мысли. Наверное, Джослин была слишком строга к Аллегре. Упустила из виду фактор Коринн, когда учитывала потерю Дэниэла. Бедная девочка.

– Как не пожалеть Элинор! С одной стороны Уиллоби, с другой – Брэндон. Она поистине entre deux feux[12]12
  Меж двух огней (фр.).


[Закрыть]
.
– У Пруди на зубах была помада, а может, вино. Джослин хотела наклониться и стереть пятно салфеткой, как делала с перепачканной Сахарой. Но сдержалась: Пруди не принадлежит ей. Пламя подчеркивало рельеф ее лица: впалые щеки оставались в тени, глубоко посаженные глаза горели. Пруди была интересной, привлекательной, хотя и не столь красивой, как Аллегра. Притягивала взгляд. Наверное, она будет хорошо стареть, как Анжелика Хьюстон. Если бы только она перестала говорить по-французски. Или уехала во Францию, где это не так заметно.

– А еще Люси, – добавила Бернадетта. – В Элинор что-то есть. Все делятся с ней секретами. Она невольно располагает к откровенности.

– Не понимаю, почему Брэндон в нее не влюбился? – спросила Джослин. Она никогда в жизни не посмела бы критиковать Остен, но такая пара казалась ей удачной. – Они идеально подходят друг другу.

– Нет, ему нужен огонь Марианны, – сказала Аллегра. – Потому что своего у него нет.

Коринн обожала признания. Аллегра искала дразнящий страх перед тем, как заняться любовью, а Коринн – успокоение в тайнах после.

– Я хочу знать о тебе все, – говорила она, но так говорят псе любовники, и это не вызывало подозрений. – Особенно то, что ты никогда никому не рассказывала.

– Как только я расскажу, все изменится, – запротестовала Аллегра. – Это будут уже не секреты.

– Нет, – ответила Коринн. – Это будут наши секреты. Поверь мне.

И Аллегра рассказала:

1. В нашей средней школе был специальный класс. Для умственно отсталых. Иногда мы видели этих детей, но обычно их держали отдельно. И перемены, и обеду них были в другое время. Может, они учились только половину дня.

Там был мальчик по имени Билли. Он всюду таскал с собой баскетбольный мяч, а иногда и говорил с ним. Это был лепет, абракадабра. Сначала я думала, он просто подражает нормальной речи, не понимая, что нужны осмысленные слова и собеседник. Он носил тесную кепку, из-под которой уши у него торчали, как у Глупыша в «Белоснежке». Из носа постоянно текло. Мне было неприятно о нем думать, об остальных тоже. Обычно я не думала.

Однажды я увидела его на краю спортплощадки, где ему находиться не полагалось. Я подумала, что ему влетит, если кто-то заметит. Учитель спецкласса вечно на кого-то орал. Я направилась к нему, гордясь собственным великодушием: я собираюсь говорить с Билли, как с нормальным мальчиком. Но, подойдя ближе, увидела, что он держит в руке свой пенис. Он показывал его мне, положив на ладонь. Пенис вздрагивал, будто его кололи булавками. Я вернулась к друзьям.

Через несколько недель папа приехал за мной после уроков. Он о чем-то задумался и забыл обо мне. Тогда я ему рассказала, что один мальчик в школе показывал мне пенис. Старший мальчик. Папа испугался больше, чем я рассчитывала; я тут же пожалела, что проболталась. Он спросил фамилию мальчика, остановился около аптеки, посмотрел телефонный справочник, подъехал к их дому и постучал в парадную дверь. Открыла женщина. У нее были детские косички, только седые; это показалось мне странным. И очки с крылышками. Папа начал говорить, а она заплакала. Сначала злобно:

– Все вы, сволочи, на нас плевать хотели.

Я не привыкла к ругательствам и была потрясена. Но она перестала злиться и как-то безнадежно сказала:

– Что, по-вашему, я должна сделать?

– Вы должны поговорить с сыном... – начал папа, и тут за ее спиной появился Билли со своим идиотским мячиком, что-то бормоча. Папа осекся.

У папы был умственно отсталый младший брат. В пятнадцать лет его задавила машина. Я всегда боялась, что не буду любить ребенка, если он окажется некрасивым. И потому всегда боялась иметь детей. Но папа говорит, что его мать больше всего любила отсталого сына. Она твердила, что материнская любовь сама знает, где нужна.

После смерти брата папа стал уговаривать свою мать чаще выходить в люди. Они с мамой пытались вытащить бабушку в кино, на концерт или в театр. Но обычно та отказывалась. Бывало, он зайдет ее проведать, а бабушка сидит на кухне за столом и смотрит в окно. «Уж и не знаю, куда приткнуться», – говорила она.

Билли стоял за спиной матери, что-то рассказывая своему мячу, все тревожнее и тревожнее. Папа извинялся, но мать Билли его и слушать не хотела.

– Что вы понимаете? – спрашивала она. – Ваша куколка однажды поступит в колледж. Выйдет замуж. Родит вам красивых внуков.

Мы сели в машину и поехали домой. Папа сказал:

– Я ни за что на свете не прибавил бы горя этой женщине. Ты ведь знала, что умалчиваешь о чем-то важном. Почему ты меня не предупредила? Я бы вел себя иначе. Иди к себе. – Я не знала, что он умеет так сердиться. И боялась, что он меня разлюбил. Он не брал мою протянутую руку. Не смотрел на меня.

Оправдаться я не могла, даже перед собой. Я пробовала. Кто же мог подумать, что он так огорчится, что она так огорчится, говорила себе я. Я не знала, что дойдет до слез. Если бы я знала, я не сказала бы ни слова. Но зачем я вообще рассказала? Просто приврала от нечего делать, хотела внимания. Я скрыла от папы, что Билли дурачок, зная, что так внимания будет больше. Когда Билли показал мне пенис, я даже не обиделась. Может, он по дружбе.

2. Однажды мы пошли в музей, где были картины Ван Гога. Мне понравилось, какие они насыщенные. Папа сказал, что художники рисуют так, как видят; может, он как-то по-другому сказал, но я услышала именно это. Я представила, как Ван Гог видит такой насыщенный мир. Я никогда не задумывалась, как вижу мир сама: как все, или, может, лучше, или неправильно, или иначе. А как узнать? Разве Ван Гог сказал бы: «Этот мир не кажется вам насыщенным?» Ему бы такое и в голову не пришло. На следующий день я лежала в траве на заднем дворе и смотрела прямо на солнце – мама запрещала мне так делать, потому что это вредно для зрения. Я думала, что стану знаменитым художником и от всех вещей, всех людей, что я увижу и нарисую, будет слепить глаза.

3. Мои родители считали, что у детей должно быть много свободного времени. Что дети должны мечтать. Я брала уроки фортепьяно, но скоро бросила и до самой старшей школы не ходила ни в спортивные секции, никуда. Я много читала и мастерила. Искала четырехлистный клевер. Наблюдала за муравьями. У муравьев почти все время распланировано. Им некуда ходить, не с кем встречаться. Я выбрала себе один муравейник, в мамином саду, у камня. И сначала очень любила своих муравьев. Приносила им печенье с цветным сахаром, раскладывала раковины, думая, как бы мне понравилось найти такую большую раковину, забраться внутрь, исследовать ее.

Я делала крошечные газеты с муравьиными новостями: сначала размером с марку, потом побольше, слишком большие для муравьев, я знала, что так не годится, но иначе истории не умещались, а мне нужны были настоящие истории, не просто черточки вместо строчек. Но представь, какой маленькой должна быть муравьиная газета на самом деле. Даже марка им, наверное, казалась баскетбольной площадкой.

Я придумывала восстания, интриги, государственные перевороты и писала репортажи. По-моему, тогда я читала биографию шотландской королевы Марии Стюарт. Ты читала эти оранжевые биографии, когда была маленькой? Те, что о детстве знаменитых людей, с их достижениями в последней главе? Я обожала эти книги. Я помню Бена Франклина, Клару Бартон, Уилла Роджерса, Джима Торпа, Амелию Эрхарт[13]13
  Бенджамин Франклин (1706-1790) – американский государственный и политический деятель, изобретатель, просветитель, один из авторов Декларации независимости США. Клара Бартон (1821 – 1912) – основательница Американского Красного Креста. Уилл Роджерс (1879—1935) – американский актер и юморист. Джим Торп (1888—1953) – американский атлет-многоборец, олимпийский чемпион по бегу. Амелия Эрхарт (1898– 1937) – первая женщина, совершившая одиночный трансатлантический перелет.


[Закрыть]
, мадам Кюри и первого белого ребенка, рожденного в колонии Роанок, – Вирджинию Дэр? – но это, наверное, сказка.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю