Текст книги "Ярость в сердце"

Автор книги: Камала Маркандайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Нет, – задумчиво ответил он. – Я так не думаю. Только ваши взгляды не совпадают с моими. Ваш выбор может мне не понравиться.

Мама растерянно посмотрела на него и печально покачала головой, как это делают женщины, когда не в силах понять своих выросших детей. Больше она ничего не сказала.

После этого Говинд разговаривал с отцом. Тот сказал, что ни один человек не может решать за другого.

Но Говинд все же хотел знать его мнение, и он посоветовал подождать с отъездом:

– Через шесть месяцев ты получишь степень. А она не помешает.

Это было все. Говинд задумался: он знал, как и все мы, что отец меньше всего заботится о собственном покое и выгоде, поэтому он сказал, что обдумает все еще раз.

Прошла неделя, а Говинда все не было видно. Хотя он исчезал уже не первый раз, его отлучки никогда не бывали столь длительными. Мама тревожилась: нашел ли он себе подходящее жилище (точно вся наша страна– сплошная глухомань!) и кормят ли его по-человечески. Она даже отправила несколько слуг на порски, и те, весь день проболтавшись, к своему удовольствию, в соседней деревне, к ночи вернулись домой. Рассказ о своих утомительных розысках они оживляли выдумками. Люди будто бы видели, как Говинд проезжал через какое-то селение, или ехал в междугороднем автобусе, или садился в поезд, следовавший на север.

В конце второй недели он вернулся, угрюмый, замкнутый, и объявил, что решил не уезжать до будущего года, пока не получит ученой степени. Мы так и не узнали, куда и зачем он ездил, вид у него был такой неприступный, что никто из нас не осмелился его расспрашивать.

Его решение устраивало обоих моих родителей, но по разным причинам. Маму – потому, что ей трудно было бы расстаться сразу с двумя сыновьями (Говинда она всегда считала своим сыном); с отъездом Кита в доме воцарилась гнетущая атмосфера, стало совсем пусто и одиноко. Отец полагал, что так лучше для самого Говинда. Когда речь шла о другом человеке, соображения уместности, целесообразности или выгоды не имели в его глазах никакого значения. Отец даже заглушал в себе естественное беспокойство за судьбу этого человека.

Оглядываясь теперь назад, я удивляюсь: как это они оба не предвидели опасности, которой Говинд мог бы избежать, если бы они не удержали его тогда при себе, опасности, от которой сама судьба, кажется, хотела оградить его, послав ему работу? Но они действительно не предвидели опасности, и судьба зло посмеялась над нами: когда каждый из нас – Говинд, Премала, Кит, Рошан, Ричард и я – пошел своей дорогой, она расставила свои сети и захватила нас всех сразу. Никому из нас так и не удалось вырваться на свободу. Да и вряд ли можно было проскочить сквозь такие мелкие ячейки!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Приезд и отъезд Кита, пребывание у нас Ричарда, наезды родственников и свойственников, а главное, свадьба – все это так ускоряло бег времени, что мы не успевали переводить дух. И только теперь жизнь вошла в свою колею. Последующие шесть месяцев протекли спокойно.

Подошел Новый год, год моего семнадцатилетия. Отец никогда и ни в чем мне не отказывал. Ко дню рождения Он купил мне велосипед. «Ну, что она с ним будет делать? – недоумевала мама. – Ведь у нас же есть автомобиль». – «А я не знаю, – ответил отец. – Ничего лучшего я не мог придумать». От мамы я получила золотой соверен для своего монисто, где уже висело шестнадцать таких же монет. Додамма подарила мне кухонные принадлежности, пополнив коллекцию посуды, которую я возьму с собой в дом будущего мужа, а Кит с трехнедельным опозданием прислал мне сари из великолепной, радужной, переливающейся, как голубиная шея, ткани. Когда я извлекала ее из муслиновой обертки, выпала плоская коробочка. Я подняла ее и открыла: в ней лежала резная фигурка той самой богини, чье гипсовое изваяние Ричард кинул тогда со скалы; но эта вещица была сделана чьими-то любовными руками из белой слоновой кости и укреплена на золотой подставке. Мне хотелось поставить ее на видном месте, чтобы она постоянно напоминала о себе, но потом я решила, что это вряд ли разумно: что, если меня заставят отослать подарок обратно, ведь он получен от чужого мужчины? Я с огорчением положила фигурку обратно в коробочку и спрятала в шкафу у себя в спальне. Остаток дня я провела взаперти, боясь выдать своим сияющим видом охватившую меня радость.

Миновал Новый год, за ним пришел Новый год телугу, а потом и тамильский Новый год: в Индии год празднует много дней рождения. Кончилась весна с ее прохладой и мягкой свежестью, с набухающими и уже распускающимися почками, подули суховеи, в растениях заиграли соки, просохла почва, на особенно теплолюбивых деревьях под лучами добела раскаленного майского солнца появилось множество бутонов, готовых вот-вот вспыхнуть красным или синим пламенем. В это время мы, как обычно, отправились в горы («мы» – это мои родители, Премала, Говинд, я, полдюжины слуг, кошки, собака и хохлатый какаду).

Додамма, по обыкновению, осталась дома. «Не сахарная, не растаю», – сказала она. Она говорила так всякий раз, когда мы уезжали в горы. Эти ежегодные переезды раздражали ее. Она считала, что нам не пристало уподобляться европейцам. Впрочем, не так уж и плохо, что она оставалась дома, – надо же было кому-то присматривать за домашними животными, которых мы не могли брать с собой.

В том году дождливый сезон пришел в горы рано, и мы бежали оттуда до того, как начались бури, когда целую ночь не утихает скрип голубых эвкалиптов. Когда мы спустились в долину, там был еще разгар лета. Хотя небо заволокло тучами, дождя не было. Стояла нестерпимая духота, ссохшаяся земля стала коричневой. Но в конце июня полили дожди, коричневый цвет уступил место зеленому, а зеленый, потемнев, сделался изумрудным, и опять началась весна – вторая буйная весна с пышными всходами.

В следующем месяце Говинд сдал выпускные экзамены и почти сразу же уехал работать. Что это была за работа, никто не знал. Когда его спросили, он ответил очень уклончиво. Его спросили еще раз, и он сказал маме, что это общественная работа. Мама забеспокоилась и поговорила с отцом. Но все, что тот сказал, было: мужчина должен делать то, что ему положено, не отчитываясь ни перед кем, кроме себя самого. Высказывал он и другие мудрые мнения, которые, к сожалению, так и не пригодились.

– Ты мне только скажи, – мама с тревогой посмотрела на Говинда, – будет ли твой заработок соответствовать твоей квалификации и… воспитанию?

– За то, что я буду делать, плата вполне справедливая, – ответил он.

– Но жалованье приличное? – не отступала мама.

– Жалованье такое, что не разжиреешь, – сказал он, и лицо его, что случалось редко, осветилось слабой улыбкой. – Но мне хватит.

Не успели мы свыкнуться с мыслью о его предстоящем отъезде, как он уже уехал, – уехал на день раньше, чем мы предполагали. Так что торжественные проводы, которые мы хотели ему устроить, не состоялись. В некотором отношении разлуку с ним я переживала даже сильнее, чем с Китом: Кит долгое время находился в Англии, я привыкла к его отсутствию, да и вообще-то с тех пор, как ц себя помню, мы виделись не так уж часто, а с Говиндом я жила под одной крышей всю свою жизнь (он приехал к нам за год до моего рождения), и он никогда не уезжал из дома надолго.

Не прошло и недели после отъезда Говинда, как неожиданно явился Кит. Дело было утром.

– Вот так сюрприз! – воскликнула мама, обнимая его. И с укоризной добавила: —Что же ты заранее-то не сообщил? Вот ведь вы какие, молодые люди, никогда ничего толком не скажете!

В голосе мамы слышалась досада. Неожиданный отъезд Говинда не позволил устроить ему подобающие проводы, а теперь неожиданно нагрянул Китсами, и ему тоже не устроили подобающей встречи.

– Но я же сообщил, – возразил Кит, недовольный тем, что ему пришлось добираться домой пешком.. – Я же телеграмму послал.

Телеграмма пришла только на следующий день, когда Кита уже и след простыл: ему дали отпуск всего на один день, чтобы он мог взять с собой Премалу.

– Меня перевели, – объяснил он ей и назвал город, в который его перевели. – Думаю, тебе там понравится– место приличное. И дом хороший. Сам я его, правда, еще не видел, но человек, который только что оттуда уехал, описал мне его в письме.

– Мы будем жить там постоянно? – спросила, улыбаясь, Премала и села у его ног.

– Ну, конечно же нет! – ответил Кит. – На государственной службе такого не бывает. Но года два, по крайней мере, проживем. Это будет чудесно. Мне просто не терпится добраться туда.

До этого мне ни разу не приходилось слышать, чтобы он с подобной теплотой говорил о каком-либо месте в Индии: обычно все его восторги и симпатии были обращены на Запад. Видимо, после жизни в захолустье он готов был оценить достоинства любого крупного города.

– Когда же я к тебе приеду? – спросила Премала, прислонясь головой к его колену. – Скоро ли?

– Через тридцать шесть часов, если поезд не потерпит крушения, – с улыбкой ответил Кит. – Я заказал билеты на сегодняшний вечерний экспресс.

– Как! – с испугом воскликнула Премала и выпрямилась. – Как же я смогу?.. Когда же я буду укладываться, и?..

– Если будешь вот так сидеть, то, разумеется, не успеешь, – перебил ее Кит.

– Что за легкомыслие! – запротестовала мама. – Ну как бедная девочка управится за такой срок?

– А слуги зачем? – возразил Кит.

– Ты же прекрасно знаешь, – холодно ответила она, – как опасно доверяться слугам.

– Знаю, дорогая, – Согласился Кит. – Конечно, слуги не могут сделать так, как ты. Но ведь и никто не сможет.

Комплимент отнюдь не смягчил ее.

– Что ж, делать нечего, – со вздохом сказала она. – Может, справимся как-нибудь… А все-таки жаль, что ты не предупредил нас заранее.

– Да я и сам не знал, – с подчеркнутой искренностью сказал Кит. И хотя мы не поверили ему, никто из нас не выразил никаких сомнений: это было бы слишком жестоко.

Кит обладал удивительным уменьем всегда сваливать вину на других.

– Ну, я пойду, пожалуй, – небрежно бросил он. – А то вы еще скажете, что я путаюсь у вас под ногами. – И вышел, предварительно посоветовав нам не переутомляться.

Но как избежать тяжкой работы, если тебе надо упаковать вещи, необходимые для устройства первого в твоей жизни домашнего очага? Это невозможно, даже если и помогают слуги. К тому времени, как мы сели ужинать, у нас не было сил даже для разговора. Зато Кит и отец чувствовали себя превосходно. Между ними установилось то взаимное понимание, тот дух товарищества, который объединяет мужчин, когда они смотрят на изнемогающих от усталости женщин, а сами думают, какие все-таки глупые существа эти женщины – работают, как рабыни, и даже довольны этим, потому что рабство– в самой их природе.

Кит привез с собой множество свежих историй и анекдотов. Отец с удовольствием слушал и смеялся, не забывая расспрашивать о том, куда его переводят, на какую должность и как он предполагает все устроить; Кит охотно отвечал. Мы постепенно забыли про свою усталость, и тягостное молчание, в котором мы садились за стол, грозило прорваться бурным весельем.

До сих пор не могу вспоминать об этом вечере без чувства острой печали. Тогда мы этого не знали, но ведь он был последним, когда мы собрались все вместе, единой счастливой семьей…

Мы сидели умиротворенные, согретые смехом, беззаботные, чувствуя себя так, как никогда уже больше не будем чувствовать, не замечая никаких теней, не слыша никакого шепота, который предупреждал бы нас, что это в последний раз. Ну, а если бы и слышали, что тогда? Все равно каждый из нас пошел бы своим путем. Все равно каждый вращался бы по той орбите, которую сам себе выбрал, не мог не выбрать, потому что мы – это мы. Скажу о себе: если бы мне пришлось выбирать заново, я выбрала бы то же самое. Хотя в жизни моей были и боль, и горе, и ненависть, в ней была и любовь; а счастье, которое приносит с собой любовь, слишком велико, чтобы можно было отказаться от него.

Время скоро пролетело. В девять часов Кит встал и отправился в свою комнату, где у него оставалось еще много вещей; он так долго оттуда не возвращался, что отец уже начал беспокоиться, как бы он не пропустил поезд, который отправлялся в половине одиннадцатого (хотя ничто так его не обрадовало бы, как возможность побыть с сыном еще немного). В четверть десятого Кит спустился к нам. Он принял ванну и переоделся в белый пиджак. В его облике появилось что-то официальное, отчужденное: куда девалась беспечная веселость, озарявшая нас такой светлой радостью? Он как-то странно притих, ушел в себя. Охваченная порывом любви, я подбежала к нему.

– Кит!

– Да?

– Нет, ничего. – Я смутилась. – Мне просто… приятно было повидать тебя.

– Милая сестренка, – ласково сказал он. – И мне было приятно. Непременно приезжай к нам погостить.

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я приехала?

– Разумеется.

С веранды донесся обеспокоенный голос отца:

– Китсами! Уже начало десятого. Опоздаешь!

Кит повернулся ко мне лицом. Я торопливо проговорила:

– Спасибо, что ты прислал мне подарок Ричарда вместе со своим. Это ты хорошо придумал. Никто и не заметил.

– Ты думаешь, я слеп, да еще и глуп? – И, поцеловав меня, он вышел на улицу, где его нетерпеливо ждали все остальные.

Несмотря на то что Премала прожила у нас сравнительно короткое время, именно ее отсутствие я ощущала сильнее всего: тех двоих я все равно почти не видела. Кит редко бывал дома: то он встречался с приятелями, то играл в теннис, то ходил в клуб. Говинд же любил уединение и редко искал чьего-нибудь общества.

Премала была не такой: спокойная по натуре, домоседка, может быть, не очень общительная, но и не замкнутая до такой степени, чтобы чуждаться людей, она помогала по хозяйству, болтала иногда с Додаммой, а по вечерам играла нам на вине^[11]. Когда я возвращалась из колледжа, она встречала меня у двери или приходила ко мне в комнату и читала «Гиту»^[12], большую часть которой знала наизусть.

А теперь? Что она там делает, в этом окружном центре, куда ее с таким ликованием умчал Кит? Не скучно ли ей в большом пустом доме, о котором он нам рассказывал? Вину она взяла, правда, с собой, но Кит, хотя и гордился ее одаренностью, не любил индийской музыки. И к «Бхагавад-Гите» не питал никакого интереса: строки, которые мы заучивали еще в школе, он давно забыл, пока жил в Оксфорде.

Я спрашивала себя: почему я вообразила, будто дом моего отца – единственное место, где человек может чувствовать себя счастливым? Может быть, с Китом ей куда лучше, чем с нами? Но, подумав, я решила, что глупо мучать себя сомнениями. Говинд прав, называя меня паникершей, которая только и делает, что предсказывает всякие бедствия.

Но как ни старалась я не думать о Премале, ничего у меня не получалось. Все напоминало мне о ней, вышивка, которую она хотела подарить маме, но не успела кончить; мольберт, в суматохе забытый ею на веранде; книги, не уместившиеся в переполненных чемоданах; коробка с мишурой и нитками, которые она распутывала для Додаммы. Потерянная, я бесцельно обошла сначала ее комнату, потом смежную с ней комнату Кита. И там и здесь царил беспорядок. Вероятно, маме не хотелось ни самой приступать к уборке, ни поручать ее другим. Все оставалось в том же виде, что и в момент отъезда. Пол был усеян лепестками цветов, вода в вазах позеленела. Свет почти не проникал сквозь опущенные шторы. В пепельнице было полно окурков: видимо, Кит выкурил не одну пачку сигарет за то короткое время, что был здесь. Корзина, переполненная старыми бумагами, лежала на боку, часть мусора вывалилась и рассыпалась полукругом. Я машинально нагнулась, чтобы поднять корзину, и в глубине ее, под бумагами, заметила фотографию молодой англичанки с шелковистыми волосами. Фотография была разорвана пополам и с силой втиснута в корзину, но углы ее высовывались наружу. Не знаю, зачем я это сделала, но я вынула обе половинки, расправила их, как могла, и разложила на столе Кита. Девушка смотрела на меня юными ясными глазами, которые запомнились мне на всю жизнь. Потом я взяла фотографию, изорвала ее на мелкие кусочки с таким чувством, будто отрывала крылья у бабочки, и поднесла зажженную спичку.

Если бы не уехали Кит, Премала и Говинд, то начались бы, конечно, переговоры и о моей свадьбе. Но мама, видимо, не хотела со мной расставаться и, вопреки настояниям Додаммы, ничего не предпринимала. Она ни с кем обо мне не разговаривала и не позволяла До-дамме, оставаясь глухой к намекам женщин, которые искали невест для своих сыновей.

Однажды она, правда, забеспокоилась, что не выполняет своего материнского долга.

– Жениха бы тебе подыскать. Ты, наверное, очень скучаешь.

– Нет, что ты? – возразила я, стараясь придать своему голосу больше убедительности. – Мне и так очень хорошо.

Эти слова подействовали на нее успокаивающе, она отвела от меня глаза и сказала:

– Что ж… Можно и подождать… Ты ведь еще не старая.

– Погоди, она еще локти кусать будет, – проворчала Додамма, сердито блеснув глазами. Она обращалась ко мне, но говорила достаточно громко, чтобы мама ее слышала. – Запомни мои слова: локти кусать будет.

Возможно, она и была права. Когда мама всерьез задумалась о моей помолвке, было уже поздно – к тому времени я уехала из дому, уехала, как впоследствии оказалось, навсегда. Я убедилась, что отказ от молчаливого повиновения не такое уж страшное дело, как кажется сначала. Я пошла своим путем, а не тем, который начертали для меня родители. И отступать было уже поздно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кит уехал с Премалой в июле, а в августе я получила от него письмо с приглашением приехать в гости. «На субботу и воскресенье мы ждем Ричарда, – писал он. – Он спрашивал, будешь ли ты. Очень хочет тебя видеть и грозится застрелить меня, если я забуду тебя позвать или если позову, а ты не приедешь. Ангелочек мой! – Кит был все такой же сумасброд, что и прежде. – Моя жизнь в твоих руках. Скажи, что приедешь!»

Я хотела поехать, очень хотела, и сказала об этом маме. Та напомнила мне о занятиях в колледже. Мне стало неловко, но я не подала вида.

– Ну, пропущу неделю. Ничего страшного, – убежденно сказала я. – Кроме того, там я тоже могу заниматься.

– Неделю там да три дня в дороге, – возразила мама.

– Ну, пусть десять дней. – Я старалась скрыть нетерпение. – Я же не тупица, быстро наверстаю.

Мама улыбнулась.

– Ладно, поезжай. Если отец согласится.

Но мы обе понимали, что это была уже простая формальность. Я поблагодарила ее и собралась уходить, но она вдруг нахмурилась и сказала:

– Надеюсь, Китсами помнит о приличиях… Он пригласил тебя только на неделю? – Она протянула руку за письмом.

Мне ничего не оставалось, как отдать ей письмо. Пока она молча читала, я со страхом следила за выражением ее лица. Уж не передумает ли она? О Кит, ведь ты же сказал мне тогда, что ты не слеп и не глуп? Неужели ты не понимал, что это может случиться? Но мама, прочтя письмо, ничего не сказала, только потребовала, чтобы я ехала не одна. Она посоветовала взять с собой Даса, привыкшего к дальним поездкам. И раз уж я еду, то могу пробыть у Кита две недели. На все это я охотно согласилась.

Предполагалось, что я выеду в среду вечером, чтобы прибыть к Киту в пятницу утром. Но в среду Дас не вышел на работу. В полдень пришла его жена и сказала, что он внезапно заболел. Нет, ничего серьезного. Печеночная колика. Но ехать далеко он не сможет.

– Бедняга Дас, – весело сказала я, не скрывая бездушного эгоизма. – Ну, что ж, поеду с кем-нибудь другим, только и всего.

– С кем-нибудь нельзя, – возразила мама. – Дас – старый, опытный слуга. Без него я не разрешу тебе ехать. И отец не позволит.

Вот и все. Так я и приехала туда вместо пятницы в понедельник утром. А Ричард уехал накануне вечером.

– Очень приятный человек, – сказала Премала, встретившая меня на вокзале. – Никак не подумаешь, что он так долго прожил в Индии… Кажется, год уже? Просил передать: очень сожалеет, что разминулся с тобой. Он так хотел тебя видеть!

Где-то, среди пепла уныния, затеплился огонек радости. Он жалеет, что разминулся со мной. Хочет меня видеть. Слова эти, такие будничные, настораживали мое «я», заставляли думать, как оградить себя от возможной обиды. Ну, что он такого сказал? Обыкновенную вежливую фразу – и ничего больше. Но мое второе «я» – горячее, порывистое, бесстрашное – говорило, кричало, что эти слова означают нечто большее, гораздо большее, чем любезность. Я взяла на себя роль арбитра и, установив, что истина где-то посередине, решила: огонек все-таки есть, он еще не погас.

– Так или иначе – я рада, что мы снова вместе, – сказала Премала, беря меня под руку. – Пошли!

Дас ушел вперед. Мы последовали за ним, медленно пробираясь между сгорбленными фигурами пассажиров, сидевших на корточках в терпеливом ожидании поездов, между их чемоданами и узлами, между распростертыми на полу телами спящих в этот ранний час завсегдатаев железнодорожных вокзалов.

Тем временем Дас каким-то чудом разыскал наш автомобиль, хотя прежде никогда его не видел, и уложил в багажник мои чемоданы.

– У твоей мамы прекрасные слуги, – сказала Премала. – Сами знают, что делать.

– Дас хорошо обучен, это верно, – согласилась я. Прежде я выслушивала подобные похвалы с кислой миной, но сейчас, в эту радостную минуту, я была настроена более терпимо.

С носильщиками расплатились без нас, но они решили воспользоваться тем, что мы женщины, да еще молодые, и не уходили, надеясь выпросить денег и у нас. Присутствие Даса сдерживало их, но как только тот влез в машину, они кинулись к нам – шумливые, назойливые– и стали громко жаловаться. Чемоданы-де тяжелые, заплатили им мало, а вы, барышни добрые, не обижайте нас, подумайте о наших семьях. А тут еще (не везет, так не везет!) машина не двигалась с места. Целую минуту шофер с похвальной настойчивостью держал ногу на педали стартера, а потом вылез из машины и открыл капот. Но в Индии люди, управляющие вашей машиной, относятся к этому занятию с доверчивым простодушием: они не понимают, как устроен автомобиль, никогда не делают вида, будто понимают, и, когда он ломается, отправляются – невинные, как сама добродетель – к ближайшему «меканико». Так и сейчас: продемонстрировав перед нами свое желание устранить неполадку, шофер закрыл капот, объявил, что сам ничего сделать не может, и отправился за помощью.

Ничто не вызывает такого скопления народа, как застрявший на улице автомобиль. К окружившим нас нищим, которые, – поняв наше безвыходное положение, все настойчивее и настойчивее требовали денег, не преминула присоединиться веселая толпа зевак. Гам стоял несусветный. Прошел уже без малого час, а шофер все не появлялся. Вдруг возле нас остановилось такси, и из него выскочил вне себя от злости Кит.

Индийская толпа точно знает, когда нужно разойтись: у нее есть своеобразный инстинкт, выработанный многими поколениями, которым приходилось жить в страхе и неуверенности. И теперь потребовалось лишь несколько секунд, чтобы толпа вокруг нас растаяла. Кит решительным шагом подошел к машине.

– Что случилось?

– Очевидно, мотор заглох, – сказала я.

Кит поискал глазами шофера и, не обнаружив его, открыл капот. Потом сел за руль и нажал на педаль стартера. Машина вдруг (может быть, потому, что Кит любил автомобили) ожила и зарокотала.

– Я знал, что дело не в машине, – торжествующе объяснил он, и лицо его немного повеселело. – Я же говорил, что он идиот, этот шофёр. Даже на педаль не мог нажать как следует.

– Надо бы дождаться его, – посоветовала Премала. – Он пошел искать механика.

– Пусть пешком идет, – решил Кит, трогаясь с места. – Поделом ему. Болван безмозглый.

Было прекрасное нежаркое утро. Только-только поднявшееся солнце еще не успело рассеять предрассветные сумерки, прохладный ветерок приятно щекотал кожу. Езда, видимо, подействовала на Кита успокаивающе, он стал тихо напевать что-то, а потом, оборвав пение, предложил нам покататься.

– Проветримся перед завтраком, – весело сказал он. – Это полезно. Дивный воздух! Как вино! Такого чудесного утра я еще не видал.

Премала, заражаясь его благодушным настроением, с улыбкой посмотрела на меня: как мог он видеть? Он никогда не просыпался рано, разве только по крайней необходимости, да и то, вставая, громко жаловался. А для тех, кто залеживается в постели, вина в воздухе не остается, утро быстро теряет свежесть.

– Я бы с удовольствием, – ответила она, готовая, как всегда (и довольная, когда ей это удавалось), угождать ему. – Утро действительно приятное.

Мы ехали примерно час. Премала неуверенно предложила:

– Не повернуть ли нам обратно, Кит? А то еще Рошан подумает, что с нами что-то случилось.

Кит засмеялся.

– Насколько я ее знаю, вряд ли. Даже не заметит, что нас нет.

– Рошан? – удивилась я. – Разве она у вас?

– О да, – ответила Премала. – Я забыла предупредить тебя… забыла тебя предупредить…

– Но ведь она живет в этих краях, – проговорила я. – У нее здесь дом, она рассказывала мне.

– Я знаю. – Премала беспомощно развела руками. – Но она чудачка. Ее дом совсем рядом, но она говорит, что ей нужна перемена обстановки. Ну, и попросилась к нам. Я, конечно, согласилась. Она чудесная собеседница, таких мне еще не приходилось встречать.

Так думала не одна Премала; относительная свобода, которой пользовалась Рошан с самого рождения, за годы учебы за границей сильно выросла, и если раньше эта свобода чем-то ограничивалась, то после возвращения на родину превратилась в абсолютную, причем в поведении Рошан не было ни рисовки, ни бравады. Она судила обо всем с беспощадной прямотой; и под ее влиянием вы начинали воспринимать вещи такими, каковы они есть.

Когда мы приехали наконец домой, Рошан сидела на верхней ступеньке крыльца, ведущего на веранду. В одной руке она держала чашку с кофе, а в другой – газету. Вторая газета, сложенная пилоткой, защищала ее голову от солнца.

– Ты, наверно, думала, что мы пропали, – сказала Премала, взбегая на крыльцо. – Извини. Кит… мы решили немного прокатиться – чудная погода.

– По правде говоря, я еще ни о чем не думала, – призналась Рошан. – Только что встала.

Было почти девять часов.

– А я встал в шесть, – гордо заявил Кит. – Славное утро! Ты не представляешь, Рошан, как много потеряла! Расскажи ей, Прем.

Но Премала из вежливости промолчала.

– Для чего мне рано вставать? – лениво протянула Рошан. – Утро создано не для того, чтобы я им любовалась. Ты забываешь, что я всего лишь экс-поэтесса.

– Ну, поторапливайся, – сказал Кит. – Иначе превратишься еще и в экс… как это ты называешь?

– Обозреватель, – с улыбкой ответила Рошан, проч должая спокойно сидеть. – Я распоряжаюсь временем, а не оно мной. Я же не государственный служащий.

Кит засмеялся.

– Пойдем завтракать. Государственные служащие умеют угощать своих гостей, даже если не умеют ничего другого.

– Не спорю, – согласилась Рошан. – Сейчас приду, только досмотрю до конца вот это.

Под «этим» она подразумевала выгрузку моих чемоданов, за которой наблюдала с большим интересом.

– Здесь не все мое, – сказала я в свое оправдание. – Кое-что принадлежит Киту. А кое-что Премале.

– Мне и в самом деле показалось, что для одного человека многовато, – засмеялась Рошан. – Удивляюсь, как это ты довезла столько.

– Не все же такие глупцы, чтоб ездить на буфере, – вставил Кит.

Выражение «ездить на буфере» имеет много значений: ездить без билета, ездить в вагоне третьего класса или, как это делают паломники, не сумевшие попасть в специальный праздничный поезд, висеть на подножке. Однако я не могла представить себе, как может «ездить на буфере» Рошан. Да и зачем это ей? Она не нищая, не крестьянка и вряд ли годится для роли паломницы. Наверно, Кит употребил эту фразу просто так, подумала я, входя в дом. Возможно, она когда-то забыла купить себе билет, а он теперь подшучивает над ней. Решив так, я уже не думала об этом. Но я ошибалась.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дом моих родителей делился на две половины: индийскую и европейскую. Сами мы жили на индийской. В доме же Кита не было ничего индийского, потому что его меблировкой и отделкой занималась европейская фирма. Полы были устланы уилтонскими коврами, в гостиной стояли кресла с подушечками, там же оборудовали и бар, стены спален были затянуты набивным ситцем, а буфет украшал английский фарфор. Но миниатюр пахари^[13] из коллекции Премалы и кашанских ковров, что ей подарили, нигде не было видно.

– Во всем большой вкус, – сказала Премала; показывая мне дом, и нерешительно добавила: – Не хочется ничего менять, только… неплохо бы иметь вторую столовую. Ты ведь знаешь наших родителей, они предпочитают все свое, национальное, особенно еду. Против остального они не будут возражать.

– О, возражать они не станут, – сказала я, чувствуя неловкость оттого, что Премала как бы перехватила мою мысль. – Да и вряд ли они скоро к вам приедут, правда? Может быть, со временем Кит и согласится на вторую столовую.

– Кит считает это излишеством, – ответила Премала. – Тогда бы пришлось выделить целую комнату, а значит, и отдельную кухню устроить. – Я думаю, что он прав. Не так уж много ортодоксов среди наших знакомых, да и дом этот не наша собственность, так что думать о родственниках не приходится.

– Конечно, – охотно согласилась я. – И хозяйство вести проще, когда одна кухня.

– О, хозяйство меня не беспокоит. У нас неплохие слуги. Миссис Холлидей, знакомая Кита, прислала нам своего дворецкого, а повар обучался у Бурдеттов, они тоже друзья Кита. Мне очень повезло.

Мне кажется, она даже испытывала некоторый страх перед хорошо обученными слугами, чувствуя, видимо, что те более привычны к английским обычаям, чем она сама. Я ни разу не слышала, чтобы она отдавала слугам какие-нибудь распоряжения; казалось, ее удовлетворяло все, что они делали. Да и в самом деле, слуги неплохо справлялись без ее руководства. У нее оставалась масса свободного времени; и хотя я знала, что вечерами они с Китом обычно уезжают куда-нибудь иди принимают у себя гостей, для меня оставалось загадкой: что она делает весь день? Но я, конечно, не могла спрашивать ее об этом.

Если Премала не знала, куда употребить свое свободное время, то Рошан, наоборот, не хватало времени, хотя она в этом и не – признавалась. «Я не рабыня, а хозяйка своего времени», – говорила она, сидя на озаренном солнцем крыльце веранды и следя насмешливым ленивым взглядом, как Кит отправляется на службу. Или, медленно попивая кофе, изрекала: «Время эластично, как резина, зачем же торопиться, подгонять его?»

Однако бывали дни, когда она вставала и уезжала прежде, чем мы выходили к завтраку, и даже не возвращалась к обеду, а если и возвращалась, то почти не притрагивалась к еде. Случалось и так, что мы уже давно поужинали, а ее все нет.