Текст книги "Ярость в сердце"

Автор книги: Камала Маркандайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Несколько мгновений мы сидели в нерешительности, потом Ричард поднял стекла автомобиля, а я причесала грязные от пыли порыжевшие волосы и вытерла платком потное лицо.

Обычно, стоит лишь поставить машину где-нибудь возле базара, как около вас, словно из-под земли, вырастают нищие, а вокруг нищих скоро собирается целый сонм зевак и детей, которые только и смотрят, как бы чем-нибудь поживиться.

На этот раз вокруг нас никого не было. Ни души. Мы вылезли из машины. Ричард взял меня под руку, и, миновав несколько переулков, мы прошли на торговую улицу. Двери домов были плотно закрыты, окна занавешены. От чего? От солнца? Ставни на витринах магазинов опущены. А почему бы и нет? Сегодня воскресенье. Но лотки, прежде никогда не закрывавшиеся, теперь были затянуты рыжей мешковиной; натыкаясь на эту неожиданную преграду, мухи раздраженно гудели.

Ричард спросил:

– Что случилось? Ты знаешь?

– Нет. Сейчас спрошу.

На противоположной стороне улицы, в полуоткрытых дверях, стоял человек. В доме горел свет, отчетливо обрисовывая его силуэт.

Я перешла улицу. Человек смотрел на меня почти бесстрастно, лишь с некоторой подозрительностью. Он жевал бетель, и губы его были кроваво-красными от сока. Наконец, смерив меня взглядом с головы до пят, он проговорил:

– Вы хотите знать?..

– Поэтому я и спрашиваю.

Он презрительно бросил в ответ:

– Где же вы пропадали все это время?

– Меня здесь не было шесть недель.

Видимо, смягчившись, он подался вперед и прошептал несколько слов, но я их не разобрала. Он хотел было повторить, но в это время подошел Ричард, и он остановился на полуслове, сплюнул жвачку в канаву и повернулся к нам спиной. Дверь с шумом захлопнулась.

– Что он сказал?

– Ничего.

– Но он же что-то сказал.

– Я не расслышала.

Мы пошли дальше. Улицы были не убраны, прохожих попадалось совсем мало. Будь это не днем, а вечером, можно было бы предположить, что объявлен комендантский час. У нас было такое ощущение, будто по пятам за нами, словно некое живое существо, ползет ненависть. Оборачиваясь, мы не замечали ничего подозрительного. Однако мы были уверены, что за каждой занавеской, за каждой наглухо запертой дверью притаились настороженно следящие за нами люди. Я несколько раз инстинктивно поворачивала голову, словно стремясь застигнуть врасплох тех, кто за нами подсматривал, но никого не могла заметить. Да я и не ожидала никого увидеть. Никого и ничего.

И все же на всех улицах за нами велось неослабное наблюдение. С возрастающим беспокойством я разглядывала щиты с объявлениями и афишами, пытаясь найти какой-нибудь ключ к раскрытию, тайны. Тщетно.

– Ты можешь это прочесть? – Ричард показал на выцветшее полотнище, протянутое поперек узкой улочки. На нем были грубо намалеваны какие-то слова. Краска подтекла, строки сливались, и трудно было их расшифровать. Но смысл угадывался безошибочно – лозунг начинался и кончался непристойной бранью и был исполнен такой ненависти, какую способна накопить в себе только оккупированная страна.

– Пойдем, – сказала я, беря Ричарда под руку.

– Что здесь написано?

– Ничего такого, что я могла бы перевести.

Он сказал:

– Кое-что я понимаю. Но не все.

– Пойдем, – повторила я. И пошла сама, надеясь, что он последует за мной. Но он продолжал стоять под трепетавшим на ветру полотнищем, стараясь разобрать черные расплывшиеся буквы.

В этом месте улица круто сворачивала; сделав еще несколько шагов, я вдруг оказалась за углом. «Пожалуйста, пойдем, – мысленно умоляла я Ричарда. – Пожалуйста, пойдем. Ну, пожалуйста…» И тут я услышала громкий звон – звон разбитого стекла, приближаясь по извилистой улице, этот звук непрерывно нарастал. Он был так оглушителен, что я впала в оцепенение. Несколько секунд я стояла, подняв голову: все небо вдруг застлали крылья каких-то зловещих птиц. Затем послышался другой звук, похожий на слабое шипение выходящего газа. И тогда я побежала, чувствуя, что страх вот-вот обрушится на меня, словно падающая башня.

Ричард не двигался, он стоял там же, где я его оставила. Он поймал меня в свои объятия и крепко прижал к себе. Сначала я не слышала, что он говорит, в ушах у меня все еще гремело. Я плотно прильнула к нему. Только бы его не выпустить. Если разниму руки – меня унесет прочь. Уйду – он останется. Или его унесет прочь, я же пропаду здесь одна.

Немного погодя я обрела дар речи.

– Что случилось? Тебя ранило?

– Нет, все в порядке. Пойдем.

– Что случилось? – повторила я.

Он толкнул ногой острый треугольный кусок янтарного стекла.

– Точно не знаю… В меня кинули вот это.

Что бы это ни было, бросок был точным и сильным. Стеклянная посудина пролетела мимо Ричарда на расстоянии всего нескольких дюймов и разбилась о вымощенную камнями сточную канаву. Ее осколки упали в густую, вязкую жижу, а содержимое, вспенившись, брызгами разлетелось по улице, наполнив воздух едким запахом.

Поблизости находился небольшой альков, образованный покосившимися стенами двух полузаброшенных домов. Судя по остаткам тростниковой крыши и копью с широким наконечником, водруженному перед каменным жертвенником, здесь некогда помещалась молельня.

Ричард завел меня в это убежище, и я присела на камень. Только тогда я почувствовала, что силы меня покидают. Над головой все еще кружились вороны и коршуны, казавшиеся совершенно черными на светлом фоне неба.

– Подожди здесь, – сказал Ричард. – Я схожу за машиной.

Я встала.

– Нет. Я пойду с тобой.

– У тебя немного усталый вид. Дай уж я…

– Нет. Пожалуйста. Я пойду с тобой.

– Зачем? Ты думаешь, так для меня безопасней?

– Я только хочу…

– Ты думаешь?..

– Ну, пожалуйста, Ричард! – сказала я в отчаянии. – Не спрашивай меня ни о чем. Я хочу пойти с тобой. Хочу быть вместе с тобой. Разве это не естественно?

Он не стал больше спорить. Мы пошли обратно тем же путем. Реальность, которую мы не хотели признать, впилась в нас, точно вампир, сосущий кровь, и наша любовь, этот, казалось бы, нерушимый союз, оказалась под угрозой.

И вот настала перемена – такая незаметная, почти неуловимая, что я не могла сказать, как она произошла, эта перемена, я только знала, что она произошла; и хотя я внушала себе, что ошибаюсь, в глубине души росла уверенность, что никакой ошибки здесь нет. Тишина, царившая на этих улицах, завладела и мной. Я стала ее неотъемлемой частью, она уже не отвергала меня; и что бы ни делал тот, кто оказался под невидимым покровом тишины, он уже не может с такой легкостью протянуть руку оставшимся снаружи.

С некоторым удивлением я обнаружила, что автомобиль стоит на прежнем месте. Его никто не тронул. Ричард включил заднюю передачу и стал выруливать из тупика. Тишина подхватила шум двигателя, усилив его до хриплого рычания. Шум этот казался вульгарностью, бестактностью по отношению к столь полной тишине.

Ричард сказал:

– Поедем другим путем. В объезд базара.

– Хорошо.

– Правда, это займет у нас гораздо больше времени. Хорошо еще, что бак полон.

– Да.

Непринужденная беседа. Словно между случайно встретившимися знакомыми. Разговор о пустяках, чтобы заполнить щели, которые могут превратиться в пропасти – непроходимые пропасти.

Целый час мы петляли по кривым улочкам, прежде чем добрались до противоположного края базара. Атмосфера тут была уже не такая напряженная. Угнетенное состояние мало-помалу проходило. Потребность в непрерывном поддержании разговора уменьшалась, пока не отпала совсем. Теперь можно было и помолчать; между нами установился неустойчивый мир.

Через некоторое время мы въехали в жилой район; и здесь, среди респектабельных особняков и веселых газонов, трудно было поверить, что случай, только что происшедший с нами, был чем-то реальным. В паническом страхе убегая от действительности, я молилась, чтобы это был сон. Ах, если бы это был только дурной сон! Я готова была терпеть, сколько хватит сил, лишь бы в конце концов избавиться от него. Но ведь я знала, все время знала, что бежать не так-то просто, дверь открывается только в одну сторону, и если из нее выйдешь, то обратно уже не вернуться.

Ричард что-то сказал, но я не расслышала. Ему пришлось повторить:

– Куда едем? К твоему брату?

– Нет, к Рошан. Мои вещи у нее.

Дом Рошан, в котором она бывала так редко и который оставляла с легким сердцем, даже не испытывая сожаления. Старый дом строгого, без педантизма, колониального стиля, но с изящным сводчатым порти? ком и подъездами, а также двумя наружными витыми лестницами ажурной работы, живописно поднимавшимися до самой крыши.

Ехать нам оставалось совсем немного. И то, что еще не было высказано, таилось в нас, словно злой дух, который можно изгнать только одним способом.

«Сейчас я скажу ему», – подумала я. Еще миля осталась позади. «Сейчас». Еще миля. Мы съехали с гудронного шоссе на проселочную дорогу, ведущую к дому Рошан. Отсюда уже была видна бугенвиллея в полном цвету; ее тяжелые оранжевые и пурпурные листья ярко горели на фоне белых стен дома.

– Ричард, – наконец выдавила я. – Ты не думай, что…

Мы уже почти приехали, мы были у ворот, от которых начиналась мощенная каменными плитами подъездная дорога. Переполнявшие ум мысли никак нельзя было выразить в словах, испуганно шарахавшихся от бурных водоворотов, образованных этими мыслями.

Машина замедлила ход, потом остановилась. Нужные слова все не находились. Вот стих двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как шелестят вафлеобразные листья бугенвиллеи. Казалось, это шуршит бумага.

Ричард молча обнял меня. Я прижалась к нему, плотно закрыв глаза. Любовь болью отдавалась в груди. Но это длилось лишь несколько мгновений. Потом мной снова завладел злой дух – назойливый, беспокойный. Отстранясь от Ричарда, стараясь смотреть на него в упор, я сказала:

– Ричард… Это не тебя ненавидят… не таких, как ты. Поверь мне! – с отчаянием в голосе воскликнула я. – Не могу я…

Он спокойно посмотрел на меня.

– Ужасно неприятно чувствовать себя нежеланным. Хуже того, ненавистным.

– Разве ты не слышал, что я тебе сказала: ненавидят не тебя. Я же знаю!

Он мягко возразил:

– Ты действительно считаешь, что ко всем можно подходить по-разному? К каждому с отдельной меркой? В наше время? После того, что сегодня случилось?

Конечно, нет. На это никому не хватает ни терпения, ни мужества, ни времени. Либо на этой стороне, либо на той. Совсем просто, даже ребенок поймет. А что посередине? Да ничего! Ты показываешь свой значок и занимаешь место либо справа, либо слева. Середины нет. У тебя нет значка? Его заменит твое лицо, цвет твоей кожи, твое произношение, твоя одежда. Ты не просила, чтобы тебя куда-нибудь зачисляли? У тебя нет выбора и нет другого места. Но ведь человек – сам себе хозяин, он может…

– Ты дрожишь, – сказал Ричард, прижимая меня к себе. – Что с тобой, милая? Чего ты боишься? Все уже кончилось.

Но это был не конец, а только начало. Начало чего? Этого я сказать не могла.

Говорят, что в жизни бывают моменты, когда человек отворяет дверь будущему. Мне казалось, что такой момент наступил. Но‘у меня не было ни сил, ни мужества посмотреть в лицо грядущему. Поэтому я и не могла говорить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я немного удивилась, застав Рошан дома. Как она объяснила, освободили ее потому, что понадобилось место для других.

– Сначала я не жалела, что меня выпускают, – сказала она. – Тесновато стало в камере. Но когда вышла на свободу, то увидела очередь: люди ждут, когда их посадят. Если б я знала об этом, то не вела бы себя, как ягненок.

Слушаешь Рошан и никогда не поймешь, серьезно она говорит или шутит. Я спросила:

– Много было беспорядков?

Рошан пожала плечами.

– Не так много, как ожидали некоторые.

– Например, Говинд?

Она ответила не сразу.

– Да, и Говинд… Но он требует от людей больше, чем они могут дать.

– Мы были сегодня около базара, – сообщила я.

– И что же?

– Нам пришлось объехать его стороной.

Рошан кивнула.

– Да, да, это, пожалуй, самый неспокойный район.

Я поняла, что не сказала ей ничего нового. Мы обе молчали, обе думали о Говинде, и нам казалось, что он сейчас рядом. Мы так хорошо понимали друг друга, что когда я чуть слышно пробормотала: «Надеюсь, его не…», – то Рошан сразу догадалась, кого я имею в виду и что хочу сказать.

– Он на свободе. Ведет активную пропаганду… Особенно в районе около базара.

Я кивнула. Я уже об этом догадывалась. Да, в сущности, и не догадывалась, а была уверена.

– Ему следовало бы получше отдохнуть, – проговорила я наконец устало. – У него тогда был такой измученный вид.

– Ты же знаешь его не хуже меня. Разве он умеет отдыхать?

Я отправилась к себе в комнату собирать вещи. Рошан пошла за мной следом, но не для того, чтобы помочь. Она уселась о ногами на кушетку, обитую шелковой малиновой тканью, оттенявшей унылый цвет ее одежды, и стала смотреть, как я укладывала в саквояж вещи. Когда я кончила, она спросила:

– Едешь обратно к Киту?

– Да.

– Жаль.

– Почему?

Она, видимо, хотела что-то сказать, но передумала и лишь бросила беззаботным тоном:

– Разумеется, не потому, что мне будет скучно без тебя. Из-за всей этой суетни мы, кажется, ни разу и в доме-то не были вместе.

Это была правда. Я невольно рассмеялась, чувствуя себя немного смущенной. А мой вопрос так и остался без ответа.

Помолчав, она весело добавила:

– Скоро, может быть, мы опять будем работать вдвоем… Мое долготерпение начинает приносить чудесные плоды. – Она сказала эти слова с серьезным видом, как будто даже в тюрьме у нее была какая-то возможность выбора.

Я спросила:

– Ты знаешь что-нибудь точно?

– Нет, но так считает Мохун, а он никогда не делает необоснованных предположений.

Я невольно подумала: разве можно быть в чем-нибудь уверенным, когда имеешь дело с такой женщиной, как Рошан? Но я не стала высказывать своих сомнений вслух. Как бы то ни было, слова Рошан меня обрадовали. В этом настроении я и отправилась домой, к Киту.

Премала встретила меня, улыбаясь. Она была одета в сари из мягкого узорчатого ситца, на бедре у нее сидел ребенок. Ее безмятежное настроение еще больше ободрило меня.

Она усадила меня в саду, под золотым дождем^[16], где сидела до моего прихода.

– Милая, как я рада тебя видеть! – с чувством воскликнула она. – Тебя так долго не было. А отпуск пошел тебе на пользу: свежая, загорелая, просто прелесть… Такой и оставайся…

– Да ты и сама недурно выглядишь, – с улыбкой заметила я. – Лицо немного округлилось и стало не такое бледное, как раньше.

Премала была довольна.

– Спасибо на добром слове. Обязательно скажу Киту, он ведь хотел отправить меня в горы. Считает, что жара на меня плохо действует. А у меня столько дел…

Между тем девочка, уже переставшая меня бояться, зашлепала ладошкой по руке Премалы и стала нетерпеливо вертеться, пытаясь соскользнуть на пол. Премала нагнулась и посадила ее в манеж. Но малютка и там не успокоилась. Старательно упершись широко расставленными ручонками в пол, она приподнялась и начала медленно разгибать ноги в коленях. Еще одно усилие – она решительно оторвала руки от пола и выпрямилась, слегка пошатываясь, но все же сохраняя равновесие.

Премала засмеялась, – глаза ее нежно смотрели на ребенка, радующегося своей победе.

– Славная малышка… У меня еще ни разу не было с нею хлопот, даже в разгар лета… Когда Кит собирался отправить меня в горы, я хотеда взять ее с собой. Но у меня столько дел!

– В деревне?

Она кивнула и с жаром сказала:

– Ты должна, непременно там побывать. Школу и не узнаешь, такой она стала большой… Я бы и сама не поверила, что так будет, но оказалось, что Хики был прав.

– Прав? В чем?

– Он всегда говорил, что деньги найдутся… Мужественно делал свое дело, и деньги в самом деле нашлись. Недавно приняли еще четырнадцать ребят. Пристраивают флигель, потом мы рассчитываем…

Она подробно, с любовью рассказала о том, что сделано, и столь же подробно – о том, что предстоит сделать. Говорила она спокойным, уверенным тоном, словно веревки, которыми эти воздушные замки будут притянуты к земле, уже свиты. От волнения кровь прилила к ее щекам; в. ее облике появилось нечто новое, почти неуловимое – блеск в глазах, спокойствие, которого она не испытывала с тех пор, как переехала в этот город. От нее словно исходил спокойный жар, какой излучает раскаленный в тигеле – кусок золота, с которого сбили окалину. Такого состояния достигают лишь люди, прошедшие долгий путь страданий.

Она сказала:

– Сначала казалось, что нам ни за что не справиться с такой оравой… Конечно, нам много помогали, люди у нас замечательные, когда заставишь их слушать.

– И вам удается заставить?

– Вот это-то и трудно.

Порывами набегал ветер, осыпая дождем лепестки цветов. Девочка стояла с поднятой головой в своих яслях и, охваченная восторгом, тянула вперед руки, пытаясь поймать золотистые лепестки^ ускользавшие от ее неловких пальцев.

Премала сказала:

– Дожди в этом году задержались… Надеюсь, будет не слишком поздно…

– Слишком поздно? – повторила я. – Для чего?

– Для посевов.

Не понимаю, почему ее ответ так расстроил меня, ведь я давно уже знала, что ее дом там, в деревне, и что она прочно вросла в деревенскую жизнь. Не потому ли, что я была в отъезде и стала забывать об этом? Премала догадалась, что происходит в моей душе, и мягко сказала:

– Не думай, Мира, что я никогда не бываю дома… Я уезжаю только тогда, когда нет других дел. Да и Кит ничего не имеет против.

Так вот до чего у них дошло. Оказывается, они живут врозь, молчаливо признавая таким образом, что их брак не удался. Ну и что же? На этой основе зиждется немало браков, которые могли бы вовсе разрушиться. Иногда подобные браки сохраняются до конца жизни. И если душа моя болит за Кита и Премалу, так это потому, внушала я себе, что они – близкие мне люди. А для тех, кто нам дорог, мы хотим полного совершенства – ничто меньшее нас не устраивает.

Премала опять заговорила о деревне: о своих планах, о планах Хики, о школьниках, о пристройке.

– Хики хотел открыть флигель в эту субботу, – сообщила она, – но потом, узнав, что я не смогу приехать, решил отложить… Он очень предупредителен – во многих отношениях.

– Но почему ты не сможешь?

– Да ведь будет прием, – уныло ответила она. – Я обещала Киту…

– Прием? Какой прием?

– Обыкновенный. В Доме правительства. Разве ты не знаешь? – удивилась она.

Конечно, я знала. Такие приемы устраиваются ежегодно, именно в это время. Но я никак не ожидала, что и в этом году также состоится прием: традиция не должна быть нарушена.

Но ведь до субботы еще целых шесть дней, к тому времени, возможно, все изменится.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

За шесть дней тишина, установившаяся в центре торгового района, распространилась на всю его обширную территорию, затем быстро двинулась, дальше. Скоро она охватила почти весь город. Казалось, раскручивается какая-то гигантская пружина, не теряя при этом своей упругости. Только жилой район, ничего не замечая, продолжал жить своей обычной жизнью. Но теперь, благодаря странной инверсии, обычное обрело нереальность, поэтому покинуть опасный мрачный мир снаружи и вступить в этот обыденный неподвижный мир значило оторваться от реальной почвы.

Все субботнее утро я провела с Рошан в редакции – мы готовились возобновить выпуск газеты. Днем я навестила Ричарда, которого уложил в постель легкий приступ малярии, и домой приехала только к вечернему чаю. К моему удивлению, Премалы дома не оказалось. На мой вопрос, где она, слуга ответил, что не знает; знает только, что та вызвала такси и тотчас уехала, взяв с собой ребенка. Киту она оставила записку, набросанную торопливым почерком. Вместо привычных аккуратно выведенных мелких букв на бумаге виднелись размазанные каракули.

Вскоре пришел Кит, и я вручила ему записку, которую слуга ошибочно отдал мне. Должно быть, она содержала не более двух строк, потому что Кит, едва взглянув на нее, повернулся ко мне и резко спросил:

– Ты знала?

– Что знала? – спросила я, удивившись его прокурорскому тону.

– Что она едет сегодня вечером в деревню?

– Нет. Более того, она сама мне сообщила, что останется в городе.

– Так вот – не осталась, – отрезал он. – Пишет, что ей надо было уехать. Зачем – не объясняет, но рассчитывает вернуться вовремя… Конечно, не успеет. Скоро уже шесть. – Кит нахмурился. – Придется идти без нее. Это так… неловко.

Я молчала. Кит взглянул на меня и вдруг заговорил ласковым голосом:

– Что это я на тебя накинулся? Извини. Я не хотел тебя обидеть.

– Знаю, – успокоила я его и, поддавшись внезапному порыву, с жаром добавила: – Кит! По-моему, тебе не стоит туда ехать. Я имею в виду – на прием. Один раз можно пропустить.

– Не ехать? – Кит с удивлением посмотрел на меня. – Это почему?

– Не могу сказать с уверенностью… боюсь, что будут беспорядки.

– Беспорядки? Какие беспорядки?

– Точно не знаю. Может быть, демонстрация… волнения… Ничего страшного, надеюсь, не произойдет, но все же…

– Откуда ты знаешь?

Откуда я знаю? Все это знают. Все, кто рожден в этой стране, хотя каждый из них – всего лишь капля в общем потоке. А те, кто только плавает на поверхности? Как могут они чувствовать силу течения, как могут измерить глубину? Откуда им знать? Как им объяснить?.. Что я могла ответить?

Впрочем, Кит и не настаивал на ответе. Он угадывал мое замешательство, но не хотел допытываться, в чем его причина. Кит перевел разговор на другую тему:

– А ты разве не поедешь? Ричард там будет.

– Ричард – в постели, – сообщила я. – Но я поеду.

Он с легкой усмешкой сносил:

– Чтобы присмотреть за мной, милая? Или еще для чего-нибудь?

Но я опять-таки ничего не могла ему сказать. Разумеется, я и не думала за ним присматривать – это была бы крайне нелепая мысль. Тогда зачем же? Могу лишь предположить, что во мне говорило чувство родства, некий инстинкт, который в трудную минуту сплачивает всю семью в одно целое. Чувство настолько сильное, что ему невозможно противиться.

Пробило семь. Премала все не возвращалась. Кит посмотрел на часы и нахмурился.

– Подождем еще пятнадцать минут.

Мы молча сидели в гостиной: Кит в вечернем костюме, его черные волосы приглажены и блестят; я – в подаренном им сари из переливчатой зеленой ткани с золотыми блестками. Снаружи доносились тихие низкие звуки песни; эту песню обычно поют вечерами перед сезоном дождей.

Громко тикающие стенные часы отмерили пятнадцать минут. А сколько времени пролетело в нашем нетерпеливом воображении? Но вот часы отбили половину восьмого, заглушив доносившуюся из темноты песню.

Кит встал.

– Едем.

– Да.

Я пошла наверх за сумочкой и шалью. Когда я спустилась, Кит резко спросил:

– Интересно все-таки, что побудило ее так внезапно уехать? Ты не знаешь?

– Неужели я бы не сказала, если б знала?

Он посмотрел на меня испытующе.

– Сказала бы?

Его тон обеспокоил меня.

– Что ты, Кит! Конечно, сказала бы. Зачем мне было бы скрывать?

– Конечно, незачем, – заключил он и отвернулся. Потом, оживившись, добавил: – Ну, поехали!

Обычно в такие поездки Кит брал с собой шофера. На этот раз он сам сел за руль. Шофер был явно доволен, что его отпустили.

Тьма стояла кромешная. – Едва очутившись на улице, вы сразу погружались в непроглядный мрак. Впрочем, так обычно и бывает перед началом дождей, когда густые тучи опускаются все ниже и ниже, полностью заслоняя свет звезд.

Кит включил фары, и их ослепительно белый свет моментально образовал перед машиной как бы изолированную камеру, окруженную со всех сторон стенами темноты.

В этой камере мы и ехали, пока не приблизились к Дому правительства; там границы раздвинулись, стены растворились, кругом был свет, и перед его натиском мраку пришлось отступить.

Не знаю, кому было поручено устроить иллюминацию, но свое дело этот человек выполнил превосходно. Вдоль подъездной дороги на небольшом расстоянии друг от друга стояли столбы с праздничными фонарями, а к решетчатым оградам и. деревьям были подвешены гирлянды разноцветных лампочек. Стены дворца тоже были залиты светом; освещенные дуговыми– лампами газоны казались изумрудно-зелеными, а клумбы, усаженные каннами, сверкали, как пестроцветные ковры. По обеим сторонам этой залитой ярким светом аллеи толпился народ. Так бывало и прежде, люди каждый год приходили сюда полюбоваться иллюминацией, поглазеть на подъезжающие ко дворцу автомобили, подивиться на женские наряды, выразить свое одобрение оркестрантам. Только на этот раз не было слышно никаких возгласов: темные толпы застыли в немом ожидании.

Вдоль дороги, спиной к зрителям, стояли шеренги полицейских в мундирах цвета хаки, в обмотках и алых тюрбанах. Сколько их было? Горстка – не больше. Столько же, сколько и в прежние годы. Как обычно, командовал ими один-единственный сержант-европеец. На нем также был мундир цвета хаки, но на голове у него, красовался не тюрбан, а фуражка, и талию туго стягивал кожаный ремень.

Автомобилей было так много, что они ползли друг за другом впритык. Мы двигались со скоростью пешехода между двумя шпалерами полицейских и зрителей, лица которых казались фиолетовыми при свете красных и синих лампочек. Тяжелый спертый воздух нагнетал тревогу, казалось, будто на вас вот-вот набросится приготовившийся к прыжку дикий зверь. Может быть, это ложный страх? Может быть, другие – и те, кто устроил прием, и гости – даже не ощущают этой гнетущей атмосферы? Я огляделась вокруг, заглянула в боковые аллеи, стараясь увидеть то, что, может быть, скрыто за блеском огней – лишнего полицейского, охранника, солдата, заграждение, – словом, хоть какие-нибудь дополнительные меры предосторожности. Нет, никого и ничего больше не было. Только кучка полицейских и командир-сержант.

Мы медленно тянулись вперед, то останавливаясь то опять трогаясь с места и озаряя светом фар летающих мотыльков. Когда мы проезжали мимо сержанта, я присмотрелась к нему: немолодой коренастый мужчина с раскрасневшимся, немного вспотевшим лицом. Вид у него был спокойный и уверенный.

У ворот нас остановили часовые – двое молодых солдат в хаки военного времени. Кожа у них, как у всех, недавно прибывших из Англии, еще не потеряла свежести, глаза смотрели ясно, на лицах также было написано спокойствие.

За воротами, на Лужайках, стояли еще солдаты: некоторые – такие же молодые, как те двое, еще даже не успевшие загореть, некоторые – постарше, с кожей цвета тикового дерева. Но и те и другие выглядели одинаково невозмутимыми.

Что это – слепота? Сознание того, что ветер посеян, теперь неминуемо грянет буря? Или предвидение – настолько полное, совершенное, что оно способно заглядывать за неисчислимые повседневные дела, предвидение, которое давно уже отметило признаки опасности, дало им верное истолкование и приготовило к худшему; предвидение, которое усматривает в, этом спокойствии лучший способ предотвратить опасность?

Сколько лет уже прошло с тех пор, а я все еще не знаю ответа. Каждая нация вырабатывает свой собственный неповторимый характер, дистиллирует свое собственное сознание. Я видела лица мужчин, выросших в другой стране, воспитанных в иных традициях, и на них не было следов страха; возможно, потому, что эти мужчины загрубели и зачерствели, но, разумеется, не все. В этом я уверена, потому что одного из них я хорошо знала и любила.

Часовой махнул рукой; мы въехали в портик и вылезли из машины. Подоспевший полицейский сел за руль вместо Кита и отвел автомобиль на стоянку. Мы вошли во дворец. Многие, уже прибыли – в зале собралось, наверное, не менее половины приглашенных. Как это обычно бывает в начале приема, все стояли в странно нерешительных позах. Индийцы и европейцы обоих полов. Бенаресские шелка, атласные вечерние платья. Обнаженные руки и плечи, туфли на босую ногу; приоткрытые животы, полуобнаженные груди. Лакированные ногти, бледные ладони и сверкающие, как бриллианты, голубые, зеленые, карие глаза. Драгоценные камни, одинаково выделяющиеся как на белой, так и на смуглой коже, ярко вспыхивающие в свете люстр.

Для танцующих было приглашено два оркестра: один из них предназначался специально для танцевальных вечеров, другой – принадлежал губернатору; в первом оркестре играли маленькие тихие музыканты в поношенных вечерних костюмах, в другом оркестре музыканты были одеты в великолепные алые, шитые золотом мундиры с золотыми галунами и бахромчатыми эполетами, а их барабаны были обтянуты леопардовыми шкурами.

Один из оркестров заиграл, и мы направились в танцевальный зал. Кит, вокруг которого уже успела собраться небольшая компания, шел сияющий, оживленный, как всегда обаятельный, уверенный в себе и непринужденный.

А между тем ветер на улице усиливался, он проникал даже сюда, в этот веселый многолюдный зал, звеня подвесками люстр. Скоро ветер рассеет напряжение, но как только он утихнет, все начнется сначала. Если, конечно, не хлынет дождь – но этого никто не может сказать заранее.

Кто-то – не помню, кто, – пригласил меня танцевать. Играли вальс. Мы закружили по залу. На стенах в тяжелых золоченых рамах висели портреты губернаторов и вице-королей: картины, изображающие битвы и капитуляции; Клайв^[17], Гастингс^[18], Плесси^[19], Серингапатам^[20]… английские лица, история Индии – все это вращалось и вращалось вокруг нас.

Танец кончился, оркестр умолк, мы сери. Кит принес мне бокал чего-то холодного и обжигающего. Заиграл второй оркестр, и снова по паркету заскользили пары. Ветер подул еще сильнее, и вдруг по залу пронесся сильный вихрь. Тяжелые люстры закачались. Слуга кинулся запирать окна, потом двустворчатые резные двери. Я видела, как он вынул шпингалеты, закреплявшие двери в открытом положении, а потом, отшатнувшись, прижался спиной к стене. Двери бешено захлопали. Слуга даже не пробовал их удержать. Я с удивлением смотрела на него, не понимая, что происходит. Двери продолжали неистово стучать. Во мне зашевелился страх. Но не успел еще этот страх разрастись, завладеть мной целиком, не успела я еще оправиться от удивления; как в конце коридора появилась толпа мужчин, решительно направлявшихся к танцевальному залу. Вот они уже у дверей, входят внутрь, заполняют зал. Воздух сотрясается от криков, только я не могу разобрать, что кричат. И нет уже больше времени для раздумий.

Несколько томительно долгих секунд оркестр продолжал играть, а пары, как бы по инерции, – кружиться в танце. Потом музыка стала спотыкаться; последний дребезжащий звук – и она оборвалась. Танцы кончились.

С того места, где я сидела, мне был виден весь танцевальный зал: толпы людей, раскачивающиеся люстры, застывшие в странных позах танцоры, все еще обнимающие своих дам, окружившие их мужчины со строгими непроницаемыми лицами; полицейские в полном обмундировании и в красных тюрбанах, словно посылающих тревожные предупредительные сигналы. Потом свет погас. Осталось только сверкающее видение, запечатлевшееся, помимо моего желания, на сетчатке глаза.