Текст книги "Ярость в сердце"

Автор книги: Камала Маркандайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Я по-прежнему неподвижно сидела в безмолвной, как бы колышущейся темноте. Потом словно спали чары, я вдруг почувствовала, как под ногами торопливо шагающих людей сотрясается пол.

До меня явственно донесся голос Кита:

– Мира! Ты здесь? У тебя все в порядке?

– Да. Все в порядке.

– Еще одна антианглийская демонстрация. – В голосе Кита звенели металлические нотки. – Надо надеяться, что обойдется без насилия.

Брат подошел ближе. Вот его рука нащупала мою. И в тот же миг еще чья-то рука схватила меня за плечо с такой силой, что я чуть было не вскрикнула. Внезапно я услышала хриплый резкий голос.

– Мирабай! Мира, откликнись!

Я сразу узнала, кто это.

– Да, – отозвалась я, сдержав готовый было вырваться крик. – Да, Говинд. Чего ты хочешь? Чего?

– Где она? – Его голос дрожал. – Где Премала?

Кит, прежде чем я успела ответить, холодно, грубо сказал:

– Это тебя не касается. Она моя жена.

– Глупец! Слепой глупец! – Говинд едва не рыдал. – Скажи, где она? Если она твоя жена, то должна быть с тобой! Но ее нет, никогда нет. Где же она? Ты знаешь? Или тебе наплевать?

Мне пришлось прервать его, я не могла позволить ему говорить таким тоном.

– Ее здесь нет, – сказала я, невольно повышая голос. – Но Кит здесь ни при чем. Она в деревне, ей надо было туда поехать. Мы даже не знали об этом, ждали ее, но она не вернулась.

Стало тихо. Необычайно тихо! В зале стоял невообразимый шум и грохот, но я ничего не слышала. Мы как будто были отгорожены рвом с черной стоячей водой от бушевавших-вокруг страстей и смотрели на все происходящее со стороны, словно это нас не касалось. Между тем наши глаза постепенно привыкли к темноте. Тьма перестала быть непроницаемой завесой и превратилась в некое подобие экрана, на Котором рисовались темные силуэты охваченных суматохой мужчин и женщин, образовывавшие меняющиеся темные узоры. Ощущение было такое, будто мы смотрели в быстро поворачивающийся калейдоскоп, наполненный кусочками черного стекла.

В коридоре появились бледно-желтые круги света: это слуги несли газовые лампы. Внезапное вторжение демонстрантов, их разгон, появление в темноте Говинда и Кита – все это произошло за какие-то несколько секунд, несколько секунд, которые потребовались па то, чтобы зажечь газовые лампы. Мой смятенный ум отказывался воспринимать действительность, отказывался мириться с неестественностью событий.

Говинд сказал:

– Поехали к ней.

Никто не стал оспаривать его право распоряжаться, не выразил сомнения. Мы должны немедленно уехать. Я встала, Кит все еще держал меня за руку. И я чувствовала на плече цепкие пальцы Говинда, но это было ложное ощущение, потому что Говинд был впереди. Мы шли за ним следом, мимо выстроившихся вдоль стен мужчин, чьи лица были наполовину освещены тусклым светом ламп, наполовину сливались со зловещим мраком. Мне показалось, что на нас смотрят с презрением, хотя и не делают попытки остановить. До самого конца, др этого непредвиденного нелепого конца, они ни на миг не теряли выдержки.

Кто-то_задвинул верхние и нижние шпингалеты, закрепив двери в распахнутом положении, створки уже не хлопали, а только при сильных порывах позвякивали задвижки.

Миновав несколько коридоров; мы оказались на улице. Сверкала молния. При ее свете я увидела тамаринд; буря выворотила его с корнями, и он упал поперек дороги. Это дерево стояло на обочине; провода с прикрепленными к ним почерневшими лампочками все еще опутывали его ветви. От обнаженных корней исходил запах прилипшей к ним земли. Помню, что я попробовала перешагнуть, через это дерево, но не смогла, потому что запуталась в сари, и Кит перенес меня на руках. Помню, что он меня смотреть под ноги, чтобы не наступить на оголившийся провод… Но это было бесполезно, потому что свет молнии то вспыхивал, то гас, и мы шли, не разбирая дороги.

Помню, что я спрашивала себя: скольку же времени потребуется монтерам на то, чтобы привести все в порядок. Наверное, они провозятся до рассвета, когда никакой надобности в иллюминацию. уже не будет.

Если память мне не изменяет, нам пришлось осмотреть довольно много автомобилей, прежде чем мы нашли свой. Если память мне не изменяет, мы сразу же выехали на шоссе, ведущее в деревню. Но как мы добрались туда, кого встретили по пути, как мы разместились в машине и кто был, за рулем, я не помню. Помню только ветер, неистово бушевавший вокруг машины. Иногда он дул нам в лоб, и тогда двигатель начинал усиленно гудеть, иногда подгонял нас сзади, и тогда казалось, будто колеса вращаются сами собой.

Но мне запомнилось несколько фраз, произнесенных во время поездки. Полный мучительной тоски голос Говинда: «Зачем она мне лгала? Я десять раз ее переспрашивал, и она уверяла, что никуда сегодня не поедет». Внезапный шквал, потом – короткое затишье, и голос Кита – резкий, ровный и холодный, как камень: «Но ты ей, должно быть, сообщил что-то важное; неужели ты воображал, что после этого она скажет тебе правду?»

Потом пошел дождь, я слышала, как он барабану по крыше машины; и через несколько минут мы оказались в деревне. Я увидела намокшие соломенные крыши, с которых капала вода; увидела поля, беспрерывно освещаемые зарницей, и сквозь редкие деревья, в пляшущем ярком пламени увидела обгоревшие, но еще не рухнувшие останки дома, где когда-то помещалась школа.

Мы выскочили из машины и, не задумываясь над тем, что сделать уже ничего нельзя, кинулись, кик безумные, к горящему зданию. В горячем воздухе клубился едкий дым, который саднил горло и ел глаза. Разлетавшиеся во все стороны угольки больно жалили кожу. Наконец мы, задыхающиеся, наполовину ослепшие, остановились.

Неподалеку от нас, прямо под дождем, ярко освещенные пламенем, стояли две группы мужчин: горожане и местные жители. Они стояли близко, почти вплотную друг к другу. Среди виднелась согбенная фигура Хижи. Почерневшая, промокшая одежда плотно облегала его тело, а на плечах лежала дерюжка из кокосовой фибры, которую кто-то накинул из жалости. Он стоял на коленях на мокрой земле и молился. Я никогда прежде не видела, чтобы он так молился: руки его были скрещены на груди, ногти впились в плечи, широко раскрытые глаза смотрели пристально, почти не мигая, словно их направляла могучая неумолимая воля. Казалось, отвернуться хоть на миг, прикрыть усталые веки, забыться – значило для него изменить своему долгу.

Видимо, не замечая нас, он продолжал молиться… Я слышала, как он взывает к своему богу; голос его то взмывал над ревом пламени и воем ветра, то снижался до тихого бессвязного бормотания, затем опять слышали ей отчетливые призывы. Вокруг него сгрудились безмолвные крестьяне. Кто-то придерживал его руками, словно опасаясь какой-нибудь безумной выходки, хотя повода для такого опасения не было. Когда мы подошли, они расступились, пропуская нас, затем снова замкнули круг. Все чего-то ждали. Даже Говинд чего-то ждал. Наконец он подошел к Хики. Глядя на их лица, трудно было сказать, кто из них страдает сильнее.

– Где она? Где Премала? – спросил Говинд хриплым надтреснутым голосом.

Хики тупо посмотрел на него, словно не поняв вопроса, потом глухо ответил:

– У бога – И вновь уставился на пламя.

Мне показалось, что Говинд лишился рассудка. Он шагнул вперед. Лицо его перекосилось, руки потянулись к миссионеру. Но тут подскочил Кит, обхватил его сзади и с такой силой рванул назад, что тот едва устоял на ногах.

– Оставь его! – Кит говорил отрывисто и грубо. – Ты что, тоже сошел с ума? Не видишь разве, он рехнулся?

Очнувшись, Хики отвел глаза от огня. С некоторым изумлением взглянув на Кита, он пробормотал:

– Я не совсем здоров… Скоро приду в себя… Благодарю вас… я… – Хики остановил свой взгляд на Говинде и замолчал. Медленно откачнувшись назад, он сел прямо в жидкую грязь и, глядя снизу вверх на полное муки лицо Говинда, расхохотался.

У меня было одно желание – зажмурить глаза, заткнуть уши и пуститься бежать, бежать без оглядки, куда угодно, лишь бы ничего больше не видеть и не слышать. Ио ноги словно приросли к земле. Хотелось закричать, но из горла рвался истерический хохот, и я сдержала – крик. Я обвела взглядом мужчин вокруг меня. Лица у некоторых нервно подергивались, но ни один из них не двинулся с места. Мы стояли недвижно, пригвожденные к земле какой-то беспощадной силой. Казалось, будто в наказание за страшное преступление мы осуждены слушать эти дикие звуки, словно идущие из самой преисподней..

Но вот Хики заговорил, то и дело разражаясь смехом, заговорил визгливо, сбивчиво, обращаясь только к Говинду, хотя слышали и все остальные.

– Ты – Говинд, не так ли?.. Я знаю, я тебя видел!.. Ты любил ее, я это тоже знаю, она мне говорила… Ну, так вот – смотри, что она натворила, твоя любовь! Спроси своих людей – вот они! – Он встал на ноги и указал на толпу горожан. Не только его рука, все его тело дрожало. – Они знают!.. Что же ты их не спрашиваешь? Чего боишься? Спроси!

Я бросилась бежать, преследуемая диким воем. То ли это выл ветер, то ли вопил Хики, – не знаю.

Кит опередил меня. Он подбежал к толпе, собравшейся у хижины, и протиснулся вперед. Я отстала от него всего на несколько шагов, но меня не пропустили. Я пыталась пробиться силой, но тщетно. Тут подоспел Говинд; под его яростным напором толпа раздалась, и я последовала за ним по пятам, пока меня не успели отрезать. Наконец мы вырвались на свободное пространство и оказались под небольшим выступом крыши.

Кит стоял па коленях, крепко прижимая к себе Премалу. Голова его была опущена, лицо скрывали волосы. Премалу я видела совершенно отчетливо и не понимала, почему меня не хотят подпустить к ней. В ней не было ничего пугающего. Может быть, она мертва? Я не могла поверить, что она мертва. Никак не могла. Я смотрела на ее лицо. Она была прекрасна, как всегда. Лоб чист и бледен. Густые смолистые волосы распустились и волной ниспадают на плечи. Почему жизнь так легко оставила ее? Почему разрушился чудесный сплав души и тела? Как сумела душа разорвать все узы, связывавшие ее с телом крепче, чем стежки хирурга, так что при этом не осталось никаких следов борьбы и страданий? И все же ее лицо было овеяно безмятежным покоем.

Но вот Кит опустил Премалу па землю, пламя полностью осветило ее лицо, и я увидела слегка расширившиеся ноздри и красные набухшие прожилки, просвечивавшие сквозь нежную кожу? То, что я приняла за тень, оказалось огромным багровым кровоподтеком. Я поняла, что Премала боролась с удушьем, боролась за свою жизнь. И тогда я наконец поверила, что она в самом деле мертва.

Кит встал. Он не произнес ни слова – я это знаю, потому что была рядом. С другой стороны от меня стоял Говинд. Первым заговорил он, и в голосе его было столько злобы, что я тотчас очнулась.

– Она любила тебя. Но ты ее никогда не любил, ты даже не знаешь, что такое любовь! Ты не дал ей ничего, даже домашнего очага. Это от тебя она бежала в деревню. Ты ее погубил!

Он смотрел на Кита, только на него одного. Черты его опухшего лица исказились. О, Кит! Неужели ты не видишь, что это лицо выражает не только страсть, не только ненависть, но и всепоглощающее горе? Сколько скорби должно быть написано на лице мужчины, чтобы вызвать сострадание?

Но Кит ничего не слышал и не видел. Боль, которую он испытывал, – была слишком сильна, а его собственная слишком разгорячена, чтобы он мог замечать страдания других.

– Она помогала строить эту школу, – сказал Кит. – Ты знаешь, какое важное место занимала в ее жизни школа. А ты и твои прихвостни уничтожили школу, а вместе с ней и Премалу. Ты так же виновен в ее смерти, как если бы задушил ее собственными руками. – Замолчав, Кит повернулся к стоявшим с настороженным враждебным видом мужчинам, оглядел их злые, угрожающие лица и, остановив, наконец, взгляд на Говинде, с ненавистно произнес самое ужасное слово, каким только можно оскорбить мужчину.

Кит, видимо, не чувствовал ни малейшего страха; он просто отвернулся и шагнул, не оглядываясь, в темноту. Я не слышала никакого крика, никакого предупреждения, но кинулась к Говинду, крепко, обхватила его обеими руками, прижала к груди с такой силой, что стало слышно, как бешено колотится его сердце.

Потом все кончилось. B темноте раздался слабый стон и сразу потонул в шуме ветра, дождя и шипения огня. Толпа кинулась бежать, и я – впереди всех.

Кит, мой брат, лежал под дождем, в грязи, освещаемый лишь редкими вспышками молний. Он был без сознания. Я положила его голову к себе на колени и нагнулась, стараясь прикрыть его от дождя. Он пошевелился и приоткрыл глаза; их блеск не могли затуманить даже предсмертные муки. Несколько мгновений он с легким недоумением смотрел на меня, потом узнал и, как мне показалось, хотел коснуться рукой моего лица. Но едва поднявшись, рука его тотчас упала. Он сказал: «Не огорчайся». И улыбнулся. У него не было сил двигаться, но он улыбался.

Я ответила:

– Как я могу не огорчаться!

Мне показалось, что он засмеялся, но, может быть, я ошиблась.

– Ты никогда не умела лгать, – проговорил он.

Потом он умолк и перестал шевелиться, а между тем заведенная пружина его жизни раскручивалась, в самый последний миг он заговорил снова: и вот тогда мне опять представился ее образ – образ золотоволосой девушки, знакомой моего брата, лицо которой я почти забыла.

Я продолжала сидеть, склонившись над Китом и держа его голову на коленях. Кто-то тронул меня за плечо один раз, потом другой, окликнул по имени. Но я не двигалась и не отзывалась. У меня ни на что не было сил.

Внезапно я услышала чей-то плач. Плач становился все громче. Я подняла голову. Совсем недалеко от меня, прислонясь спиной к хижине, сидела удочеренная Премалой девочка. До этого ее там не было.

Я опустила голову Кита на землю. Теперь это был уже не мой брат, а только его бездыханное тело. Я встала и подошла к девочке. Она горько плакала – слишком горько для своих лет. Я взяла ее на руки, и она, испуганная, растерянная, прильнула ко мне теплым комочком.

– Пойдем-ка лучше домой, – сказала я, понимая, однако, что говорю глупость: ни у нее, ни у меня не было дома.

Мне было странно слышать свой собственный голос, странно, что он не изменился. Видимо, его звуки подействовали па девочку успокаивающе. Судорожные всхлипы прекратились; малютка отняла заплаканное личико от, моего плеча.

– Успокойся, моя хорошая! – сказала я. – Успокойся! – Опа засмеялась, хотя слезы еще не высохли па ее глазах, и потянулась ручонками к огню.

– Смотри, как красиво горит, – сказала я, но самой мне не хотелось глядеть на пламя, и я глядела па девочку. Пламя плясало в ее глазах, играло па ее коже яркими отблесками. И я тоже невольно повернулась в ту сторону.

Школа всё еще была на месте. Меня бросило в дрожь. Господи, да сколько же времени-то прошло? Неужели так мало? Так мало, что остов здания не рухнул, еще держится, еще стоит таким, каким я увидела его в первую минуту? Неужели его останки еще не поглотила бушующая преисподняя?

Я прислонилась к стене. На меня волнами накатывалось головокружение. Если бы не тревога за ребенка, то я, наверно, упала бы. Но я держалась и пристально смотрела на огонь. Слабость моя прошла, как только я заметила, что пожар усилился. Каркас начал прогибаться. Размягчившиеся железные балки качались из стороны сторону, пока не вырвались последние заклепки. На какой-то миг балки словно повисли в воздухе; затем – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее – начали рушиться. Раскаленные добела, они с шумом летели вниз, изгибались, сцеплялись и, соединившись в последнем безумном объятии, все глубже и глубже погружались в лиловое лоно огня.

Я закрыла глаза, не в силах смотреть па это ужасное зрелище. Я чувствовала, как сотрясается земля и набегают, одна за другой мощные воздушные волны, слышала грохот падающих тяжелых предметов, сопровождаемый каким-то странным звуком, который напоминал глубокий продолжительный вздох. Когда я снова открыла глаза, на месте школы лежала бесформенная груда пылающих обломков, над которой летали тучи искр, плясали большие и маленькие языки огня. Казалось, будто в ночи неожиданно расцвели красные, белые, оранжевые и багряные цветы. И все это сверкающее великолепие отражалось в удивленных глазах девочки, которую я держала на руках.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Мама говорила, что никогда не сядет на; самолет, и все же прилетела на похороны. Кажется, ее сопровождал отец, но точно я не помню. Кажется, приехали и родители Премалы, но я не могу сказать с уверенностью. Помню только, что была мама. За одну ночь она очень состарилась, и я не могла се утешить.

Я даже не могла ее обнять. И не потому, что она отстранялась. Просто у меня было такое ощущение, будто мы совершенно чужие люди, которых ничто не связывает. Сконфуженная сознанием своей холодности, я подошла к ней, но она, тотчас разгадав скрытый смысл моего бессвязного бормотания, спокойно сказала:

– Не беспокойся, что я одна… Все люди одиноки. – И, помолчав, добавила: – Когда будешь старше – поймешь.

Старше? Насколько старше? Моя душа уже запорошена пеплом прошлого. Что изменится от того, что пройдет еще сколько-то лет? Я молчала, а мама тихо, как бы про себя, продолжала:

– Да и Китсами был не так уж стар… Не могу вспомнить, сколько ему было… Молодой еще, совсем молодой.

Я стояла в полном замешательстве. Она вот спокойно рассуждает о Ките, а я и думать о нем не могу без дрожи.

– Рано ему было еще умирать. Верно? Но ведь он был любимцем богов… Я всегда это знала.

Надо же ей что-нибудь ответить. Я собралась с силами и сказала:

– Да, верно. Он был их любимцем.

Пока я не заговорила, мама, кажется, почти не сознавала моего присутствия. Лишь тогда, посмотрев на меня, она ласково заметила:

– Ты так мало мне рассказала… Считаешь, что лучше не говорить?

– Да рассказывать почти не о чем. Он умер мгновенно.

– Так быстро, что ничего не успел сказать?

– Сказал, чтобы я не огорчалась. И позвал…

– Премалу?

– Heт – ответила я и, набравшись решимости, встретила, ее взгляд. – Нет, он позвал тебя.

Не знаю, поверила ли она мне. Надеюсь, что поверила. Да, наверно, поверила.

Ничто ее не удерживало, и она уехала сразу же после похорон, взяв с собой ребенка. Я бы и сама уехала, да не могла, потому что получила повестку от следователя. Конечно, я бы не посчиталась с этим. Что такое в конце концов повестка? Клочок бумаги, на котором написано, что вам надлежит явиться туда-то и тогда-то и что в случае неявки вы будете наказаны. Угроз я, разумеется, не испугалась, но меня удержал Ричард.

Не помню, что он говорил. Помню только, что я повторяла: «Нет, нет, нет», – кричала: «Почему они не оставят меня в покое?» и «Что еще я могу им сообщить?». Но его голос окружил меня незримой стеной, которую я не могла ни свалить, ни обойти и о которую я з конце концов оперлась. Желание бежать пропало.

Когда» успокоилась, он спросил меня снова, и я ответила «да».

– Это только начало, – сказал он. – Нас еще многое ждет впереди.

Я хотела сказать ему, что знаю, но неожиданно заснула.

Проснулась я в постели, Ричарда. Светящиеся стрелки показывали три. Рассвет еще не начинался, воздух был холодным и влажным, казалось, будто мои руки и ноги покрыты росой. Ривард лежал на спине рядом со мной, я видела его профиль на темном фоне окна. Глаза его были открыты. Должно быть, я поежилась от холода, потому что он повернулся ко мне, обнял и привлек к себе. Я чувствовала переполнявшую его любовь. Страсти не было, была только всепоглощающая нежность. Я лежала не двигаясь, отдаваясь ласкай. Это были не. те ласки, которые бывают в самом начале любви, и не те ласки, которые бывают потом, а какие-то другие ласки – нежные и кроткие, – придающий любви более глубокий смысл.

Немного погодя я, должно быть, опять погрузилась в сон, а когда проснулась, уже рассвело. Ричард по-прежнему держал меня в объятиях. Он лежал неподвижно; вероятно, всю ночь не смыкал глаз. Почувствовав, что я шевелюсь, он позвал меня.

– Мира? Ты не спишь?

Медленно, медленно я приходила в себя, – и вот, наконец, слезы, которых не могли вызвать ни смерть Премалы и Кита, ни горе мамы, слезы, которые, как мне казалось, навсегда высохли, хлынули потоком из моих глаз, откликаясь на зов нового дня, нового пробуждения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Итак, я явилась к следователю. В судебном зале, где он меня допрашивал, было много других свидетелей. Вначале я видела перед собой новый, чистый холст, и можно было подумать, что ничего не случилось, ибо никто ни о чем не знает; можно было подумать, что ничто и не могло случиться, кроме того, о чем мы сумеем вспомнить. Но на холст ложился мазок за мазком, и из этих мазков – их недоставало всего несколько – постепенно возникла картина, которую я не хотела видеть снова.

Кит умер от ножевой раны – это я знала. Премала умерла от удушья.

Кроме них, никто не пострадал, – сказал следователь и, подумав, уточнил: «Никто не погиб».

Значит, были и еще пострадавшие. А я и не заметила.

В ночь, когда произошел пожар, – сказал следователь, – в деревню прибыло несколько человек; хотелось бы знать, какова была цель их приезда. Следователь обвел взглядом друзей Говинда, сидевших рядком па скамье, потом посмотрел на Говинда и потом – на меня.

Говинд давал показания первым. Он поехал в деревню вместе с Китсами и его сестрой, потому что до него дошел слух о том, что на школу готовится нападение.

– Только поэтому?

– Только поэтому.

– Можете ли вы сказать, зачем поехала в деревню Премала, жена Китсами?

– Дрлжно быть, предупредить Хики, – ответил Говинд.

– Кто такой Хики?

– Заведующий школой.

– Ей было известно, что на школу готовится нападений?

– По-видимому… да.

– Она узнала это от вас?

– Но я же и сам-то не знал. Только слышал разговоры.

– Вы сообщили ей об этих разговорах?

– Нет. Вероятно, она сама догадалась. Что-то в мои словах насторожило ее, хотя я и не знаю, что именно. Я только спросил ее, где она будет в тот вечер, хотел убедиться, что она не поедет в деревню. Она сказала, что останется дома. Обещала… – Голос Говинда задрожал и сорвался. Тишина, стоявшая в переполненной комнате, нарушалась только шелестом бумаг и шорохом одежд.

Тщательно выбирая слова, следователь сказал:

– Вы понимаете, что это не перекрестный допрос. Вы не обязаны давать показаний во вред кому бы то ни было.

Овладев собой, Говинд продолжал:

– Все знали, что ночь предстоит… тревожная. Естественно, я хотел удостовериться в том, что ей ничто, не угрожает.

– И вы?..

Речь следователя струилась непрерывным потоком. Я силилась сосредоточиться, но никак не могла. Слова звучали звонко, как колокол, по их смысл доходил до меня лишь запоздалым эхом, а то и вовсе не доходил. Я долго смотрела на следователя пристальным, немигающим взглядом, потом отвернулась и оглядела зал суда. В заднем ряду сидели мужчины, по виду сильно отливавшиеся от всех остальных; я поняла, что это – жители деревни. Их было шестеро. Почему выбрали именно их, я так и не догадалась. Они сидели плечом к плечу на одной скамье, растерянные и напуганные величественным обликом правосудия. Лишь сельский староста старался держать себя в руках. По обеим сторонам скамьи стояли полицейские – должно быть, они опасались, как бы кто-нибудь из крестьян не удрал. Повестки повестками, а, видимо, нелегко было заставить этих людей приехать. Крестьяне подходили один за другим к столу, присягали и давали показания. Да, они живут в этой деревне и были там во время пожара. Да, они знают, что убит молодой человек. Потом они его видели и видели нож, торчавший у него в спине. Следователь спрашивал резким тоном, видели ли они, кто метнул этот нож, но они только качали головами: нет, не видели. Один из них рассказывал о пожаре, другой о буре, третий – о том, как было темно, а староста печально проговорил, как бы подводя итог сказанному: «Это была ужасная ночь».

Допрос продолжался. Следователь спросил старосту:

– Вы стояли на улице?

– Да.

– Смотрели на пожар?

– Да.

– Ваши хижины находятся близко от сгоревшей школы?

– Да.

– Они ведь тоже могли загореться?

– Могли.

– Но вы только смотрели на пожар?

Староста смутился и, разведя руками, тихо сказал:

– А что можно было сделать? Ничего.

– И вы ничего не делали.

Последовало молчание. Староста был стар, гораздо старше следователя, и. голова его соображала туго.

– Ничего и не надо было делать, – выговорил он наконец. – Бог послал нам дождь… Его милостью мы спаслись.

– Вы полагали, что вам не грозит никакая другая опасность.

– Какая еще опасность?..

– Предположим, кто-нибудь поджег бы и ваши хижины. Вы и ваши односельчане могли пострадать от насилия.

Старик поднял глаза. Он, видимо, не понял, с какой целью задан этот вопрос, ответил, не задумываясь:

– Такого не могло быть. Разве мы не индийцы?

Зал вдруг оживился, по рядам, словно ртуть, прокатился гул. Все опять зашевелились, зашуршали одеждами. Старосте предложили покинуть свидетельское место. Начались пререкания, но я ничего не поняла. Когда все стихло, я услышала, что выкликнули-мое имя. Я встала и пошла к тому месту, откуда дают показания. У меня было такое чувство, будто это не я, а кто-то другой.

Следователь был полон сочувствия. Он выразил сожаление, что подвергает меня этой мучительной процедуре, но что поделаешь, такая, уж у него обязанность. Однако он постарается быть максимально кратким и задаст мне всего лишь несколько вопросов. Я сказала, что понимаю, и стала отвечать.

– Да, в тот вечер я была в деревне. Да, я ездила туда, с моим родным братом Китсами и приемным братом Говиндом.

– Можете ли вы объяснить, почему вы вдруг решили ехать туда в такое позднее время?

Я посмотрела на него в растерянности. Как объяснить, что происходило в ту ночь? Как в этом равнодушном зале описать те ужасы, что мы пережили, и выразить наши чувства? Как в спутанном клубке чувств и переживаний отыскать ту единственную нить, которая и нужна суду, – суду, где каждый факт должен быть тщательно отобран и взвешен, прежде чем будет представлен в качестве доказательства?

– Туда поехали мои братья, – сказала я наконец. – Естественно, я поехала вместе с ними.

– Вы слышали или случайно подслушали их разговор?

– Слышала.

– Расскажите, что произошло в деревне?

Мне пришлось взять себя в руки, потому что в голове у меня стало мутиться. Следователь сказал:

– Подтверждаете ли вы, что показания, которые вы давали в полиции, в основном верны?

– Да, верны.

– Вы показали, что ваш брат, незадолго до своей гибели, отошел от группы людей, где находились и вы, и направился к своей машине?

– Я не знаю, где была…

– Ну, в ту сторону, где стояла машина.

– Да.

– Вскоре после этого, точнее – через несколько секунд, услышав крик, вы подбежали вместе с другими к телу брата?

– В ту минуту он был еще жив.

– Но он тут же умер?

– Да.

– И вы не видели, кто бросил нож и убил его?

– Нет, не видела.

Это было все… Меня проводили на мое место. Кто-то принес мне стакан воды, и я залпом осушила его. В зале было душно и тесно. Вентиляторы работали на полную мощность, но окна были занавешены шторами, и воздуха не хватало.

Следователь зачитывал чьи-то показания. Начала я не слышала, но потом, до меня дошло, что это – показания мамы, ее интонации можно было уловить Даже в скупой протокольной записи, которую зачитывали сухим официальным тоном.

Потом раздался голос, который я слышала тогда в деревне и который с тех пор ни разу не звучал в моих ушах, разве что по ночам, во сне. Но это было уже не бессвязное бормотание, не визгливый смех, а тихая, спокойная, почти бесстрастная речь. Наконец, я решилась взглянуть на Хики и чуть было не вскрикнула от неожиданности. Дело не в том, что он выглядел более бледным и худым, чем большинство присутствовавших в зале мужчин; у него всегда было хрупкое сложение, и я знала, чего мне ждать. Не удивило меня и то, что он сильно постарел за это время, потому что я уже видела, как изменилась моя мать. Потрясло меня другое. Казалось, что он умер, и если ему все же удается держаться на ногах, то только благодаря сверхчеловеческому усилию воли; тело еще живет, но сердца и души в нем нет, и неизвестно, что на их месте.

Следствие между тем продолжалось.

– Да, я заведовал сожженной школой. Да, я находился там во время пожара.

– В самом помещений?

– Я там живу… жил…Но в момент, когда школа загорелась, я был в клинике…

– Что-вы предприняли, когда узнали о пожаре?

– В деревне же ничего нет – ни… – начал было Хийи, но следователь перебил его – не потому, что испытывал к нему неприязнь, а просто не хотел выслушивать то, что уже известно.

– Что же вы предприняли?

– Я побежал к школе. Почти все здание было охвачено огнем. Я пытался спасти все, что можно. Это было очень нелегкое дело. Потребовалось много, очень много времени, прежде чем… прежде чем…

Следователь резко сказал:

– Разумеется, сначала вы разбудили детей. Они ведь уже спали?

Хики долго смотрел на него, потом бесстрастным тоном ответил:

– В этом не было нужды. Их всех предупредили и заранее вывели из здания.

– Что было дальше?

– Я заходил в школу пять или шесть раз, не помню точно. В последний раз я увидел… увидел Премалу.

Хики задыхался: видно было, что говорить ему очень трудно. Отдышавшись, он продолжал:

– Я не знал, что она приехала в деревню. Не знал, что она в школе. Вероятно, она зашла туда после того, как вывели детей. Никто не знал, что она там.

– Возможно, она искала вас?

– Вполне возможно. Но я ее не искал. Когда я увидел ее, то не поверил своим глазам – думал, что это галлюцинация. Она лежала за дверью. Но дверь никак не открывалась, мне пришлось долго возиться. Иначе я мог бы… я мог бы…

Он запнулся, голос его упал до еле слышного шепота. Следователь мягко спросил:

– Что вы предприняли потом?

– Я поднял ее на руки… – Голос Хики вдруг взметнулся почти до крика. – И вынес на улицу. А потом передал тело ее убийцам!

Зал наполнился гулом голосов, многие вскочили с мест, кто-то громко потребовал тишины. Адвокаты, поднявшись, старались перекричать остальных. Потом шум утих, волнение улеглось.

Снаружи снова и снова слышалось протяжное кваканье. Я никак не могла понять, в чем дело. Мой ум, как опасливый кот, боялся подойти к истине. Наконец я сообразила, что это лягушачье кваканье. Лягушки появляются вместе с дождями, а дожди уже начались… когда? Три дня назад? Или четыре? Почему я не догадалась сразу?

– Вы говорите, что стояли рядом, когда увидели, как он идет к машине? – Это был уже голос следователя.

– Да.

Теперь я понимала смысл того, что говорили, и стала слушать.

– Можете ли вы сказать, на каком, примерно, расстоянии вы находились от того места?

– Шагах в десяти.