Текст книги "Ярость в сердце"

Автор книги: Камала Маркандайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Появление Премалы, конечно, не вызвало у нас такого переполоха, как приезд Ричарда: Премала принадлежала к нашей касте, и ее привычки почти не отличались от наших. Но с Китом было иначе: несмотря на самые отчаянные усилия, приспособиться к нему ей было чрезвычайно трудно. «Прем! – кричал он. – Поехали играть в теннис!» Прохладная погода придала ему энергии и вновь возбудила жажду физических упражнений. Крутя в руке ракетку, он бегом спускался с лестницы, и они тотчас уезжали.

Когда солнце клонилось к закату, они возвращались домой; Кит бывал явно не в духе, да и Премала казалась подавленной из-за того, что плохо играет в теннис, который она к тому же всей душой ненавидит.

Было бы куда лучше, если бы она призналась в этом; но она не признавалась. Видимо, ей внушили, что женщина должна научиться быть мужу не только женой, но и товарищем.

– Знаешь что? – сказал ей однажды Кит. – У тебя получилось бы совсем неплохо, если бы не сари. Бегать в нем, должно быть, невероятно трудно.

Премала кивнула, довольная хотя бы тем, что он пытается найти ей оправдание.

– Попробуй в шортах, как Мира, – продолжал Кит. – Она тоже совсем не могла играть, пока их не надела.

– А я всегда играю в шортах, – неожиданно вырвалось у меня. – Но все равно ничего не получается.

– Ну и что? – возразил Кит. – А у тебя, Прем, получится, я в этом уверен. Честное слово. У тебя бывают отличные удары, не хватает лишь подвижности.

На следующий день Премала пришла ко мне просить шорты. Зная, что для Кита она готова на все, я ничуть не удивилась. Надевая их, она краснела от смущения; когда же ее голые ноги, прежде всегда прикрытые сари, увидел Кит, она вся залилась румянцем. Но это проявление скромности, обычно украшающее женщину, у Кита не нашло никакого одобрения.

– Да что ты, Прем, в самом деле! – воскликнул он, и в голосе его прозвучали веселое удивление и досада одновременно. – Тебе кажется, что ты неприлично одета? Но ведь в шортах гораздо легче играть, вот увидишь.

Не знаю, стало ли ей удобнее и легче играть в теннис, только выезжали они все реже и реже. Видимо, свобода движений, которую она обрела, надев шорты, не пошла ей на пользу: смущение ее оказалось гораздо худшей помехой, чем сари.

Еще одним тяжелым испытанием для нее были посещения клуба: как и я, она не знала, что там делать и о чем говорить. Ее положение было даже хуже моего, ведь я бывала в клубе много раз, а она попала туда впервые. В Индии невозможно усвоить все тонкости европейских обычаев; тем более трудно это было семье Премалы, менее европеизированной, чем моя семья. Глядя на нее, смущенную, не знающую, куда деть руки, с натянутой улыбкой на губах – в то время, как остальные непринужденно смеются, – или молча сидящую со скорбным выражением лица и опущенными глазами, я чувствовала, как расту в собственных глазах. Моя уверенность в себе питалась ее слабостью, мне даже стало казаться, что я чуть ли не светская дама; да, собственно, в сравнении с Премалой, так оно и было.

Если бы Кит знал, как страдала Премала, думаю, он не возил бы ее в клуб. Но откуда ему было знать? Ему нравилось общество, нравились выезды, он не был робок, и если когда-то страдал застенчивостью, то давно уже забыл об этом. Сам он нравился людям своей веселостью, приятной наружностью, умением держать себя. Кроме того, он жил в Англии и благодаря этому находился на высокой ступеньке общественной лестницы (выше была лишь та, на которой стояли англичане), к тому же и вернулся оттуда совсем недавно. А в нашем кругу всякая, даже малозначительная связь с Англией внушала уважение, симпатию – во всяком случае, среди завсегдатаев клуба. Они тянулись к моему брату, звали его в свою компанию, тащили в бар или в бильярдную, просили повторить какой-нибудь анекдот; Кит со смехом откликался на приглашения и, стоя на вершине своей популярности, не находил времени посмотреть на холодные, унылые скалы внизу.

Премала не жаловалась. Она думала, что поступает правильно, сопровождая его, и всякий раз, когда он ее звал – иногда это случалось дважды-трижды в неделю, – она отвечала, что с удовольствием поедет. Но как было юной, неоперившейся, не овладевшей искусством притворства (это искусство приходит лишь после многократных горьких испытаний, да и то не всегда) девушке скрыть свое настроение? Нужные слова она еще как-то находила, а вот придать своему голосу соответствующий тон не умела. Сконфуженный румянец, выражение глаз всякий раз выдавали ее неискушенность.

Если мои родители и замечали что-нибудь, то молчали. Им казалось совершенно нормальным, что Премала старается угодить их сыну. Говинд относился к этому иначе, но и он не высказывал своего мнения прямо.

– Не так уж это необходимо – бывать в кругу англичан, – сказал он однажды, окинув Премалу суровым взглядом.

– Верно, – согласилась она. – Но это может оказаться полезным.

– Тебе?

Она молчала. Говинд повторил вопрос:

– Тебе полезно?

– Да, мне.

Но этот ответ его не удовлетворил.

– Глупо принуждать себя. Нельзя…

– Почему же не попытаться? – спокойно возразила она. – Плохая из меня получится жена, если я не буду пытаться.

Он молча посмотрел на нее, потом тихо ответил:

– Ни один мужчина не пожелал бы лучшей жены.

К концу месяца не было в нашей семье человека, который не отзывался бы о невесте моего брата с любовью: так она была учтива, скромна и ласкова в обращении. И Додамма, не умевшая скрывать мысли, которые другие считают более уместным держать при себе, сказала, что из Премалы выйдет хорошая жена.

– И возраст у нее подходящий, – с удовлетворением заметила она. В глазах ее мелькнул красноречивый, почти бесстыдный огонек. – Хороша, как только что распустившийся цветок. К тому же уступчивая, мягкая, мужчины таких любят.

Мама кивнула.

– Что ж, семнадцать лет – хороший возраст, – сказала она как бы про себя. – Правда, для него чуточку молода, но потом разница в годах сгладится. Опасаться ей нечего – стареть-то вместе будут.

Вскоре все уже знали – и радовались, что Премала будет женой моего брата. Даже мама, считавшая, как все матери, что нет на свете девушки, вполне достойной ее сына, казалась удовлетворенной. И когда она назвала октябрь, как возможный срок свадьбы, Кит сразу согласился.

– А у тебя нет никаких сомнений? – озабоченно спросила она, испытующе вглядываясь в его лицо. – Или ты идешь на это только ради меня?

– Ради тебя я готов идти на все, – игриво ответил он. – Но тут у меня действительно нет сомнений.

– Правда?

– Правда, дорогая. Никаких.

Но мама все еще сомневалась и коснулась кончиками пальцев его лица, как это делают слепые, когда хотят убедиться в искренности своих любимых. Желая еще раз проверить себя, она спросила:

– Она тебе действительно нравится? Не ошиблась твоя мать в выборе?

– Нет, выбрала ты удачно. Премала очень мне нравится.

Я знала, что Премала ему нравится, как и всем нам. С тех пор как она к нам приехала, он перестал хандрить. Приступы угрюмой раздражительности случались с ним все реже и реже – казалось, к нему возвращается прежняя жизнерадостность. Вне стен клуба он чувствовал себя в обществе Премалы почти счастливым и любил с ней беседовать, потому что она умела слушать. Он гордился ее достоинствами, восхищался ее красотой. Чего же не хватало ему в девушке, которую он собирался назвать своей женой? Я внимательно наблюдала за ним, ища ответа, и не находила: он наглухо запер тайники своей души и бдительно охранял их.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Хотя до свадьбы оставалось два месяца, приготовления к ней уже начались, ибо предстояло еще многое сделать. Мать Премалы писала нам, что очень хочет помочь. Но беда в том, – с некоторой горечью объясняла она, – что младшие сыновья ходят в школу, а муж говорит, что нельзя мешать их учебе. С собой она взять их не может, а оставить с ним он не позволяет. Очень уж мужчины несговорчивы, да и руки у нее связаны.

Обязанности, которые обычно ложатся на плечи матери невесты, взяла на себя – без особых возражений – моя мама. Со дня на день ждали прибытия ювелиров, хотя не было никакой уверенности в том, что они приедут: хороших ювелиров немного, люди они капризные, и залучить их нелегко. Когда же они наконец приехали, она вместе с Премалой изучала каталоги, рассматривала драгоценные камни, вдавленные в воск (так лучше видна форма), и спорила о преимуществах той или иной огранки. Вдвоем они наносили визиты родственникам – акты вежливости, которыми не только нельзя пренебрегать, но которые следует осуществлять очень тщательно и с соблюдением всех правил, ибо от этого зависит отношение родных к молодой чете.

И, конечно, покупки: браслеты, сари, сандалии, серебряные и медные украшения, мыла, благовония. Весть о предстоящей свадьбе распространилась по всей округе, и к нам потянулись уличные торговцы. Они раскладывали на верандах свой товар и скромно усаживались рядом. Спокойные, терпеливые, они могли ждать часами: как и у бродяг, у странствующих торговцев времени всегда сколько угодно. Иногда их терпение вознаграждалось, и либо мама, либо Премала покупала отрез натурального шелка у улыбающегося услужливого китайца, шелковое сари у купца из Бенареса или выбирала из груды сверкающих хрупких изделий несколько разноцветных браслетов.

Все эти хлопоты почти не оставляли маме времени для занятий домашним хозяйством; Премала и Додамма тоже завязли в делах, и значительная часть обязанностей по дому легла на меня. Так что и я оказалась загруженной непривычной для себя работой.

Каждое утро мне приходилось следить, как доят коров, не разбавляют ли молоко водой, прокипячено ли молоко к завтраку, запасена ли на весь день кипяченая вода, – одним словом, я делала то, что нельзя доверять слугам. Потом надо было отпустить фураж и провизию: сено для коров, жмых для коз, овес для лошадей, рис и пшеничную муку – для всех нас. Фрукты и овощи полагалось промыть в марганцевом растворе – таково было непреложное требование отца. И ездить за ними на рынок приходилось тоже самим – таково было требование мамы. По сравнению со всем этим, приготовления к приезду Кита, как бы внушительны они ни были, казались детской игрой. Тогда, как я теперь думала, у нас в доме была тишь да гладь.

– Через год все это начнется сначала, – угрюмо сказал Говинд. Я с удивлением посмотрела на него. Он улыбнулся. – Семнадцать лет – возраст подходящий, разве ты не слышала? Скоро твоя очередь.

– Сначала ваша, – возразила я. – Вы же старше меня.

– Но ты – женщина.

– Ну, знаете ли, некогда мне с вами болтать, – .выпалила я. – И без того забот хватает. – И с этими словами вылетела из комнаты.

За дверью стояла Додамма.

– Милая моя девочка, я почти не вижу тебя последние дни, – ласково пропела она. – Ты занята?

– Да, – ответила я, сдерживаясь, чтобы не бросить язвительное замечание. Если б я сказала «нет», она придумала бы для меня какое-нибудь занятие.

– А ты лучше выглядишь, когда занята, – заметила она. – И мечтать стала меньше.

– Откуда вы знаете?

– Времени на это не хватает, – ответила она, потирая руки от удовольствия.

– Было бы очень хорошо, – наморщив лоб, сказала мама, – если бы ты отпросилась на несколько дней» Дома много дел» Ты бы поговорила с директором колледжа, а?

При иных обстоятельствах я обеими руками ухватилась бы за это предложение. Я не испытывала к колледжу ни любви, ни ненависти, – ходила туда, да и все. Но сейчас я думала иначе.

– Зачем? – спросила я. – Это же не моя свадьба.

– Я полагала, тебе легче будет, – спокойно ответила она. – Да и мне было бы хорошо с тобой.

– А как же я сдам экзамены?

Наступило молчание. «Так ли уж это важно?» – спрашивали ее глаза. «Для меня – да», – отвечали мои. Однако вслух мы ничего не сказали.

– Мне кажется, ты переменилась, – медленно выговорила мама, – с тех пор, как приехал… Китсами.

Было ясно, что, называя Кита, она имела в виду Ричарда. Я с удивлением поняла, что она права, но до ее слов мысль эта ни разу не приходила мне в голову. Прежде я не придавала особого значения приезду Ричарда; это была для меня просто дата для отсчета времени. Но мама усматривала во всем этом особый смысл.

Время шло, и в доме стало многолюднее, чем когда-либо. Самые большие комнаты решено было отремонтировать, и там уже трудились маляры и штукатуры. Садовник и сторож давно уже отчаялись и перестали отгонять деревенских мальчишек, которых невозможно было отличить от детей рабочих. Летом, в пору созревания манго, сад охранял гуркх^[9]-сторож, которого специально нанимали для этой цели. Широкоплечий, приземистый, с узким разрезом глаз, этот человек наводил ужас – за что ему и платили деньги – своим диким рычанием и коротким кривым ножом «кукри», пристегнутым к поясу либо, для большей острастки, отстегнутым. Но сейчас ребятишек никто не отгонял, и они либо бегали по саду, либо сидели, чирикая, как птицы, на стене. Фрукты, конечно, были недоступны даже самым смелым и ловким, но на кухне всегда оставалась еда, поскольку готовить приходилось помногу, чтобы все были довольны и не жаловались на скупость хозяев.

Они ждали, настороженные даже во время игры, эти озорные смуглые мальчишки, истощенные постоянным голоданием. Несмотря ни на что, глаза у них весело поблескивали. Из-за этих сорванцов и произошла ссора, нарушившая радость предсвадебной суеты в нашем доме.

Наблюдая ежедневные потасовки детей из-за кухонных отходов, Премала глубоко огорчалась: очевидно, ей не приходилось видеть голодных. Богатые родители, слуги, уютный дом, автомобиль, каменная ограда – все это удерживает нищету на почтительном отдалении. Впечатление такое, будто вы видите нищету, ощущаете на себе ее укоризненный взгляд – подобно тому, как спящий воспринимает проплывающие во сне образы, – однако полного понимания нет, реальность остается неосознанной.

Увидев голодных детей, неискушенная в житейских делах Премала простодушно предложила накормить их. Эта мысль чревата такими опасными последствиями, что ее редко высказывают вслух. Можно накормить детей сегодня, но что будет завтра и послезавтра? Если накормить несколько человек сегодня, то сколько их придет завтра? Сотня? Легион? Бессчетное множество? Вопросов, на которые нельзя ответить, никто не задает. Но иногда этот моральный принцип, которого придерживаются все порядочные люди, нарушают либо по наивности, либо по злому умыслу. И когда это случается, люди звереют, потому что аккуратно прикрытые парализованные конечности внезапно обнажаются, и они чувствуют сильную боль.

Моих родителей при этом разговоре не было. Ответил Премале старший дядя.

– Нелепое предложение, – хмуро сказал он и отвернулся, давая понять, что говорить больше не о чем.

– Да они нас съедят с потрохами! – воскликнула Додамма. – Ты что, рехнулась, девушка? Это все равно, что кормить целое стадо обезьян.

– Или рой саранчи, – добавил дядя, не устояв перед соблазном ввернуть что-нибудь язвительное.

Я уже упоминала о послушании и уступчивости Премалы. Но, как это иногда бывает, ее покладистость объяснялась не робостью, а врожденной добротой. И тут она, забыв о долге вежливости и почтительности к старшим, с упреком сказала:

– Но это же не обезьяны и не саранча, а дети.

Все с оскорбленным видом молчали. Кит раздраженно сказал:

– Пожалуйста, сдерживай свои чувства, Прем. Есть же предел сентиментальности.

– В том, что я назвала детей детьми, нет никакой сентиментальности, – не сдавалась Премала.

– Но надо же соблюдать чувство меры, – возразил Кит тоном человека, который пытается смотреть на вещи здраво. – Ну, начнешь ты их кормить, а потом что?

Молча слушавший их разговор Говинд скривил рот в насмешливой улыбке и сказал Премале:

– А зачем вообще начинать? Может быть, ты рассчитываешь на благодарность за эти крохи с твоего стола? Или хочешь прослыть благотворительницей?

Не знаю, в каком огне были выплавлены эти разящие, как стальной меч, слова. Даже не верилось, что так мог сказать Говинд, который относился к Премале добрее всех нас, понимая, видимо, лучше других, как легко она ранима. И все-таки их сказал он.

Премала метнула на него быстрый взгляд и смутилась: только тогда осознав значение его слов, она медленно, совсем по-детски прикрыла рукой глаза, и лицо ее как-то странно увяло. Сопротивление ее было сломлено, и она ничего больше не сказала.

Наступило молчание – тягостное, безобразное, тревожное, чреватое дикими выходками. Кит в ярости закричал:

– Да ты понимаешь, с кем говоришь? Она моя невеста! Премала выходит за меня замуж, ты это знаешь?

– Разумеется, – холодно ответил Говинд. Он старался сдержать себя, но его старания только раздражали Кита.

– Так изволь разговаривать с ней уважительно! – Голос Кита становился все звонче. – Помни, кто она и кто… – Он осекся, не решаясь произнести жестокие слова, которые вертелись у него на языке.

Они смотрели друг на друга. Кит – сверкал глазами, щеки его пылали, Говинд сурово хмурил брови; кровь отхлынула у него от лица, оно было пепельно-серым.

– А я и не забываю, – вымолвил он наконец. Он уже овладел собой. – Я знаю, кто она и кто я.

Я больше не желала слушать – и без того уже было сказано слишком много. Другие поддержали меня. Поднялся общий гвалт, голоса становились все громче. Особенно выделялись пронзительный крик Додаммы и громкое ворчание старшего дяди. Мама, которая сидела с ювелиром на веранде, поспешила к нам. При виде двоих разъяренных молодых людей лицо ее вытянулось, но она подошла не к Киту и не к Говинду, а к Премале, обхватила ее рукой и притянула к себе. Весь свой гнев она обратила на мужчин.

Я долго искала Говинда, пока не нашла его в дальнем, не огороженном конце сада – там, где начинались дикие заросли. Здесь росли магнолии, колючий кустарник и высокие толстые побеги травы; разнообразные ползучие лианы, отяжелевшие от влаги, спутали траву, оплели кусты, обвили стволы деревьев, превратив растительность в непроходимую зеленую массу, буйно вздыбившуюся, как морская волна, после недавних дождей.

Когда я подошла к нему, он не взглянул на меня и не сказал ни слова, только чуточку подвинулся, уступая мне место на бревне. Оно уже давно здесь лежало, это бревно. Но его было трудно заметить, поэтому его так и не распилили на дрова или для других нужд. Бревно, одетое толстым слоем мха, было прохладным и влажным, и от него еще пахло дождем. Я села рядом с Говиндом и, сбросив сандалии, стала голыми ступнями на бархатистую поверхность. Мы молчали, но молчали как добрые друзья; это молчание успокаивало, словно тихая монотонная песня, в нем слышался шум крыльев и шелест ветра в траве.

Как долго мы там пробыли? Не знаю. Мне это время показалось мгновением – не более. Потом я услышала, как чей-то голос позвал меня, и, судя по тону, уже не в первый раз; я поспешно встала и оглянулась: это был Говинд. Задумчиво, еле слышно он произнес:

– Должно быть, я люблю ее, если испытываю такое желание причинять ей боль.

Я с удивлением смотрела на него, а он поднял на меня глаза и со странной усмешкой сказал:

– Ну, вот тебе еще одна причина для беспокойства.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– По тебе вижу, – ответил он. – И ты тоже против меня, милая?

Я отвернулась и пошла домой. Он шагал рядом и, когда мы уже подходили к дому, сказал, на этот раз шутливо:

– Не позволяй мне обижать тебя, я ведь тебя тоже люблю.

Но когда человек высказался от чистого сердца, ему уже нелегко потом опровергнуть свои слова. Здесь не поможет ни шутливое «тебя тоже», ни наигранная патетика, ни насмешка, ни тем более отрицание. Правда есть правда, а все остальное – лишь пустые отговорки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Несмотря на то, что подготовка к свадьбе началась заблаговременно, она не прекращалась до последнего дня. Оставалось меньше недели, а драгоценности, заказанные для Премалы, все еще не были готовы, свадебное сари еще не кончили вышивать, фаянсовая посуда застряла где-то в пути, а на кухню не доставили еще никаких продуктов, кроме небольшого мешка риса, и повара грозились бросить все и уйти.

У индусов стало почти традицией вести приготовления к свадьбам в ужасной спешке до самой последней минуты; кажется, они даже бывают недовольны, если гонка прекращается раньше, чем наступает торжественный момент. Естественно, что и у нас все метались по дому– потные, измученные, раздраженные. Ювелиры работали до полуночи, а для изготовления гирлянд пришлось позвать еще несколько цветочниц. Мама была так занята, что не успевала поесть, а отец заперся у себя в кабинете и не показывался.

Мама сказала Киту, что он может пригласить, кого захочет, ей только надо знать количество гостей. Кит составил список и первое время аккуратно отмечал принявших приглашение. Но рвения его хватило ненадолго, и когда наступил день свадьбы, никто толком, включая самого Кита, не знал, сколько же будет гостей.

– Я, как и ты, не имею об этом никакого понятия, – со смехом сказал Кит маме и с покаянным видом добавил: – Дорогая, я очень виноват.

Было в Ките нечто такое, что не позволяло на него сердиться. Он буквально обезоруживал вас. Мама была очень расстроена и хотела сделать ему выговор, но вместо этого невольно улыбнулась.

Однако, зная Кита, можно было предположить, что он пригласил самый широкий круг друзей. И это предположение подтвердилось.

На самой свадьбе, разумеется, присутствовали только индусы, да и то в большинстве своем родственники. Но после свадьбы состоялись два приема, на которые были приглашены и мусульмане, и парсы, и много англичан обоего пола. «Мы вместе учились в Оксфорде», – говорил Кит о ком-нибудь из них, или: «Мы плыли на одном пароходе», или: «Познакомились на вечеринке в Лондоне». Это были опорные пункты его знакомств, хотя он и по возвращении на родину успел приобрести немало друзей.

Естественно, в большинстве своем это были те, кого наши родственники, не без скрытого осуждения, относили к категории «ультрамодерн»: молодые люди в европейских костюмах, с чистым английским произношением, гордящиеся своим свободомыслием и несколько (совсем немного) хорошо владеющих собой девушек с короткими прическами и передовыми взглядами, которые они не боялись обнародовать. Но всех их затмевала Рошан в своем шифоновом сари, отливавшем всеми цветами радуги, сандалиях, украшенных фальшивыми бриллиантами, с яркими, точно цветы герани, губами.

Рошан всегда производила необыкновенно сильное впечатление. Много лет спустя мне довелось увидеть ее в дешевеньком сари из домотканой материи и с порыжелыми от пыли волосами, а потом я увидела ее в тюрьме: па губах ее не было никаких следов помады, а кожа на лице погрубела, но никогда, ни при каких обстоятельствах она не утрачивала этой способности привлекать к себе всеобщее внимание.

– Рошан Мерчант, – небрежно представил нам ее Кит. – Мы встречались в Англии. Тогда она писала стихи. Чем занимается сейчас – не знаю. Но уверен, чем-нибудь совершенно необычным.

– Прежде я считала себя поэтессой, – весело сказала Рошан. – Но никто другой не разделял этого мнения, и мне пришлось избрать себе другое занятие. Теперь я обозреватель.

– Обозреватель? – В голосе Кита звучала ирония. – А ваши обозрения кто-нибудь читает?

– Нет, – вздохнула Рошан. – Но будут.

По лицу мамы видно было, что она еще не определила своего отношения к Рошан. Да, она «ультрамодерн», но в ней нет ничего вызывающего, она тоже «передовая», но не отдает себе в этом отчета, поэтому никому не действует на нервы. Но что значит «обозреватель»? К тому же Кит, представляя ее, даже не намекнул относительно ее положения: замужем она или нет? На вид ей лет двадцать восемь, не меньше, – значит, в невесты она давно уже не годится. Но если она замужем, то где ее муж?

Мама вознамерилась выяснить этот важный вопрос немедленно.

– Должно быть, трудно одной-то путешествовать? – вежливо поинтересовалась она.

– Нет, что вы, – ответила Рошан. – Мне не привыкать.

– А вы всегда… одна путешествуете? – не унималась мама.

– Когда как, – с улыбкой ответила Рошан. – Это зависит от моего настроения.

Мама, не удовлетворенная ответом, сделала еще одну попытку:

– А как вы живете? – уже без обиняков спросила она. – На свой заработок?

Рошан посмотрела на нее с непритворным простодушием.

– Я как-то об этом не думала, – призналась она. – Газета, в которой я работаю, принадлежит мне, но да разразит меня бог, если я знаю, приносит ли она достаточный доход. Я ведь ничего не смыслю в бухгалтерии.

После свадьбы мы пригласили Рошан погостить у нас несколько дней, и я пошла с ней наверх – показать ее комнату. Когда мы остались одни, она с усмешкой заметила:

– Боюсь, твоя мама не удовлетворена моими ответами, а?

– Я тоже боюсь, – согласилась я и невольно улыбнулась.

– С мужем своим я рассталась. Но мне не хотелось ее шокировать. А ведь она была бы шокирована, правда?

– Да, – честно призналась я.

– В таком случае я постараюсь держать язык за зубами. Только мне это плохо удается.

Это была правда: хотя далеко не всем удавалось вызвать ее на откровенность, слишком долго обманывать она не умела – честность не позволяла, да и лень было. Поэтому она скоро призналась, что у нее был муж.

– Мы с ним уже много лет не живем, – сообщила она. – Все время ссорились, когда были вместе, а теперь, как ни странно, мы самые добрые друзья.

Такое отношение к браку мама считала легкомысленным и не одобряла; она испытывала к Рошан неприязнь и за все время их знакомства ни разу не вышла за рамки официальных, холодно-вежливых отношений.

Но мне Рошан нравилась: было в ней что-то непокорное и бесстрашное, легко угадывавшееся под яркой внешностью; и я восхищалась мужеством, с каким она сносила свое одиночество. Я знаю, что она и Премале понравилась, и если бы пожила у нас подольше, они могли бы близко сдружиться. Даже Говинд, и тот смягчился настолько, что нашел ее привлекательной.

Однако благорасположением старших она не пользовалась. По-видимому, они догадывались, что она не побоится посягнуть на их авторитет и не станет повиноваться голосу благоразумия. И чем больше они нервничали, боясь, как бы она не увлекла нас на неверный путь, чем больше старались уберечь нас от ее влияния, тем сильнее мы к ней привязывались.

Лично я всегда буду благодарна Рошан. Благодаря ей я нашла дорогу во внешний мир. И хотя жаль было расставаться с отчим домом, с мирной размеренной жизнью, с нежным сельским колоритом, с прелестными видами, с множеством привычных запахов, хотя я променяла все, что так любила, на жизнь в унылом пыльном городе, все же я считаю, что игра стоила свеч: я подошла к воротам, ведущим к свободе мысли, и перед моим зачарованным взором открылись необъятные дали.

Киту не очень-то нравился сложный ритуал бракосочетания. Будь его воля, он провернул бы всю эту процедуру за один день, а то и – еще лучше – за полчаса, ограничившись посещением местного бюро регистрации. Однако на него ополчились обе стороны, и он вынужден был уступить; не так-то легко противостоять коллективному мнению.

Если бы речь шла о чем-то более важном, то он, может быть, все же воспротивился бы, а тут – решил покориться традиции. Как ни старался он не выдавать своих чувств, ему это так и не удалось. На лице его было написано снисходительное презрение с тенью насмешливой враждебности. Ни слуги, суетившиеся возле него, ни родственники, читавшие ему наставления, ни священнослужители, молившиеся за него и принуждавшие выслушивать советы и указания, не хотели считаться с тем, как трудно ему все это выдержать.

Новобрачной тоже, наверно, нелегко было высидеть целую неделю под неотрывными взглядами толпы – взглядами, иногда осторожно-любопытными, иногда откровенно-оценивающими, в большинстве же своем – угодливыми и выжидательными. Но она была скромна и покорна и не жаловалась, на утомительность церемоний, к тому же она знала, сколько удовольствия доставляет ее и моим родным это свадебное торжество, справляемое неторопливо, с соблюдением всех обычаев, и не хотела портить им удовольствие.

Что бы она ни думала о бесконечных формальностях, религиозный обряд, как таковой, не вызывал у нее протеста. Наоборот, я несколько раз наблюдала, как самозабвенно она молится, – закрыв глаза, забыв о присутствии посторонних, с тем выражением отчаянной мольбы, какое бывает иногда на лицах маленьких детей.

В последний день, когда Кит уже собрался повязать ей тали^[10], она отвернулась, закрыла лицо руками и, склонив голову, погрузилась в молитву. Несколько минут она молилась, не обращая внимания ни на священнослужителя, ни на кого-либо другого, потом выпрямилась, бледная, спокойная, тихая, повернулась лицом к Киту, обнажила шею, давая повязать тали, и улыбнулась ему так, словно в зале, кроме него, никого не было.

Снова заиграла умолкшая было свадебная музыка, и к новобрачным устремились люди, поздравляя и благословляя их. Обе матери стояли рядом – растроганные, заплаканные и в то же время счастливые, как все женщины, чьи дети женятся или выходят замуж. И оба отца стояли рядом – сдержанно-приветливые, как все мужчины, которые еще недавно не были даже знакомы, а теперь вдруг породнились.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В конце года Кит получил назначение и уехал, оставив Премалу у нас до тех пор, пока его не переведут в какое-нибудь более подходящее место. Она хотела с ним ехать и просила его взять с собой, но он отказался («Не повезу же я жену в такую глушь!»), хотя должен был жить почти в таком же городке, как и наш, только чуть меньше. Условия жизни в тех краях, заявил он, не такие, к каким привыкла Премала; в эти условия он не поставит ни одну женщину, тем более собственную жену. После его отъезда воцарилась унылая, безрадостная пустота. Жизнь наша потекла спокойнее, но в доме стало как-то сумрачно, точно из него вынесли светильники. Но прошло какое-то время, веселье снова озарило нас своим светом, и скоро мы зажили, как прежде.

Говинд тоже решил уехать и попросил разрешения родителей. Конечно, это был только вежливый жест с его стороны, так как ему уже исполнился двадцать один год (празднование его совершеннолетия было отложено из-за свадьбы); мама понимала это и все же попробовала его отговорить.

– Нет никакой нужды хвататься за первую попавшуюся работу, которую тебе предлагают, – сказала она. – Не лучше ли подождать? Ты молод, еще успеешь.

– Я могу потерять это место. Что тогда?

– Будут другие места. Еще лучше.

– Это не первая попавшаяся работа, – спокойно возразил он. – Мне предлагают именно то, чего я хочу. Другой такой возможности может уже не быть.

Помолчав, мама ласково сказала:

– Ты думаешь, мы не позаботимся о тебе? Думаешь, нам будет приятно, если. ты не устроишься на хорошую работу?