Текст книги "Ярость в сердце"

Автор книги: Камала Маркандайя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Кит настаивал, чтобы мы пользовались своей обычной столовой. В первый день, когда было наготовлено столько яств, когда в доме царило праздничное настроение, никто не возражал против этого. Но теперь надо было подумать и о приличиях… Мама, со своей стороны, настаивала, что рай уж Ричард гостит у нас в доме, то его надо кормить привычной для него пищей, а не навязывать ему индийских кушаний, которые ему приходилось бы есть из вежливости. Однако доставать каждый день свежее мясо было трудно, и в течение четырех дней она кормила Ричарда солониной. Когда солонина кончилась, мама спросила его, какие мясные консервы он предпочитает; самой ей трудно судить, какие лучше, а какие хуже. Из их разговора она вынесла убеждение, что Ричард может обходиться без мясных блюд, и перестала готовить для него отдельно. Это очень облегчило наше положение.

Потом Кит стал жаловаться на старую беззубую Додамму: вечно она путается под ногами, лезет на глаза; с какой стати она всем докучает своим присутствием? Видимо, она смущала его своим видом: расхаживала по дому, как и подобает вдове, с непокрытой стриженой головой и в сари, накинутом прямо на голое тело, что легко было заметить, так как сари сползало у нее с плеч. Но с Додаммой ничего нельзя было поделать: она жила у нас на правах бедной родственницы и члена семьи, и приходилось принимать ее такой, какая она есть.

Кит надеялся, что она спрячется; и правда, весь первый день она не показывалась. Но вряд ли можно было ожидать, что она будет прятаться все время. Говинд, у которого вдруг развязался язык, стал на сторону Додаммы. Зачем это ей, родственнице, прятаться от какого-то англичанина? Все знали, что Додамма ему не ближе, чем нам, а между тем создавалось впечатление, будто она с ним в прямом родстве. Слова Говинда уязвили Кита, и без того чувствовавшего неловкость. Ссору предотвратила сама же Додамма; большая любительница подслушивать, она стала их увещевать, ну стоит ли двоим прекрасным молодым людям ссориться из-за какой-то никчемной старухи! Додамма выражала неподдельное изумление, но это лишь ухудшило дело. Кит пришел в дикую ярость и выскочил вон.

Не знаю, замечал ли Ричард эти стычки, по его внешнему виду ни о чем нельзя было догадаться. Одно из двух: либо нам удавалось скрыть от него свои распри, либо ему – скрыть свою осведомленность. Как всякий человек, не переносящий дрязг, я была ему благодарна, но иногда его безмятежность раздражала меня, и я начинала подозревать: не скрывается ли под ней обыкновенное безразличие? Любопытно только, что, когда мы оставались с ним наедине, никаких сомнений на этот счет я не испытывала; подобные мысли приходили мне на ум только под влиянием нервозности других.

Мы часто бывали с Ричардом вдвоем. Происходило это обычно благодаря Киту. Только что вернувшись из Англии, где была весна, он плохо переносил жару и, как правило, никуда не ходил до наступления вечерней прохлады. Он постоянно напоминал о данном им в первый день обете никогда больше не сопровождать Ричарда и выполнял этот обет – по крайней мере, в дневные часы, когда так нещадно палит солнце. «Ты лучше сестренку с собой возьми, – говорил он, отхлебывая из стакана пахтанье и потирая покрасневший, покрытый волдырями лоб. – Она хорошо знает здешние места и покажет тебе куда больше, чем я. Лучшего гида не найти». Я старалась утаить свою радость, а мама – дурные предчувствия. Она боялась, что сын рассердится и скажет что-нибудь резкое, вроде: «Дорогая, а почему бы и нет?» Так опа и отпускала нас без единого звука, надеясь, что никто из родственников не увидит нас вместе, и в то же время отлично зная, что нам не укрыться от любопытных глаз; зная, что отпускает вдвоем мужчину и женщину, таящих в себе искру, которая лишь ждет своего часа, благоприятного случая, взгляда, прикосновения, чтобы вспыхнуть ярким пламенем; зная, что родственники не преминут выразить ей порицание, a она даже ничего не сможет возразить.

Но Ричард, казалось, не вникал во все эти сложности. Для него я была тем, за кого меня выдавал Кит: просто ребенком, сестрой Кита и, как он выразился, хорошим гидом. Меня это вполне устраивало. Впервые, со времен своего детства, я ощущала сладость свободы. Если я шла в храм, то меня сопровождала мама; бродить пешком по торговым улицам я не могла – полагалось ездить в автомобиле; а если я непременно хотела идти пешком, то со мной посылали няню или пеона, которые неохотно, как подневольные, плелись сзади и ворчали, если я ходила слишком долго или слишком быстро.

Ричард был мне товарищем, а не докучливым стражем, он хотел видеть все, что бы я ни предлагала, и жаловался только на то, что слишком короток день. Он не знал усталости и доводил меня почти до полного изнеможения.

– Можно подумать, вам осталось жить не более месяца, – сказала я ему однажды и, обессиленная, опустилась на ступеньки лестницы, врубленной в скале, по которой мы карабкались вверх.

– Возможно, вы и правы, – ответил он, вставая и окидывая меня взглядом. – Кто знает?

– А что? Разве у вас?.. Разве вы?.. – начала было я, запинаясь.

– Разумеется, нет. Что за глупости! Разве я похож на умирающего? – Он тронул меня за локоть и сказал, что пора идти дальше.

– Нет, – ответила я, послушно карабкаясь на гору впереди него. – Только мне непонятно, что вы хотели сказать. – В ожидании его ответа я остановилась.

– Что я хотел сказать? – переспросил он и подтолкнул меня вперед. – Ну, начнется служба… пройдет какой-нибудь месяц, и я уже не смогу бродяжничать, как сейчас.

Когда он это сказал, я все поняла, слишком хорошо поняла. Но мне не хотелось думать о том, что будет через месяц; мне было хорошо сегодня, в этот миг; хорошо стоять вот здесь, высоко над землей, вдали от городского гула и, прислушиваясь к горячему шепоту ветерка, смотреть сверху вниз на верхушки деревьев и на россыпь поблескивающих на солнце камней.

На вершине скалы была пещера. У входа стоял сторож в тюрбане, с бляхой на груди. Он прилип к нам, точно пиявка, требуя с нас деньги. Но когда мы наконец избавились от него, очарование вернулось.

Мы шагнули внутрь, в кромешную тьму, навстречу холодному смраду сырой земли, камня и плесени – запаху самой вселенной – и, постояв немного в молчании, двинулись дальше, достав свечи, сложенные кучкой на выступе стены. Когда свечи разгорелись, тьма стала медленно отступать. Нашему взору одна за другой открывались высеченные из камня фигуры. Кто-то – конечно, не один человек – терпеливо, вдохновенно трудился здесь, щедро одаривая людей богатством форм и линий.

Мы вышли оттуда, щурясь от яркого света, задумчивые и молчаливые, и сразу наткнулись на сторожа; тот уже протягивал нам почтовые открытки с желтой каймой и гипсовые слепки резных фигур – жалкие копии с оплывшими контурами и неровными грубыми швами по бокам.

– Фигурки чудесные, – сказал он. – Возьмите, они принесут вам счастье. – Поняв, что мы покупать не собираемся, он перегнил тон и захныкал: он-де бедный человек, живет только продажей сувениров, а посетителей почти не бывает… Ричард не устоял, купил у него фигурку и дал мне; отойдя шагов на сто, он взял ее обратно и швырнул вниз с горы. Сама я так не поступила бы – это было изваяние богини, – но его поступок одобрила. Безмолвие нарушил Ричард:

– Это правда, что здесь мало посетителей?

– Очень немногие знают об этой пещере, – ответила я. – Да и подниматься сюда трудно. Многих это отпугивает, особенно летом.

– В любой другой стране построили бы подъемник, фуникулер или еще что-нибудь, – сказал он.

Я кивнула.

– Жаль, что у нас ничего этого нет.

– А если было бы, тогда что? – с любопытством спросил он. – Больше гидов, больше посетителей, свечи по рупии за штуку…

– Я не о том, – нерешительно сказала я, не зная, как лучше выразить свою мысль. – Мне только жаль, что все это – для немногих… А здесь столько интересного.

Ричард не отвечал, и мы продолжали путь в задумчивом молчании, пока не спустились на равнину. Здесь мы обернулись и, стоя на серой от пыли тропе, задрали головы: вершина скалы маячила где-то далеко-далеко, а деревья утратили свое загадочное очарование.

Днем Кит почти не выходил из своей комнаты, и только в предвечерние часы он отправлялся с Ричардом в клуб поиграть в скуош или в теннис. «Надо размяться», – говорил он. Заспанный, опухший, со взъерошенными волосами, зевая, поднимался наверх принять ванну, а через четверть часа возвращался – посвежевший, подтянутый, неотразимый в своем белом теннисном костюме; родители с довольным видом смотрели, как они с Ричардом садятся в машину и уезжают. Но так длилось недолго – меньше недели.

– Больше не могу, – сказал он однажды. – Это все равно, что тяжелая работа. В нашем климате нельзя надрываться.

– Но надо же что-нибудь делать, – возразил отец. Он тоже верил в пользу физических упражнений и старался не пропускать своих ежедневных пятимильных прогулок.

– Разумеется, – согласился Кит и обещал заняться чем-нибудь полегче.

На следующий день отец подарил ему гантели, сказав, что на первое время и их будет достаточно, а тем временем он отыщет аппарат для тренировки гребцов. Если бы не его настойчивость, Кит, наверное, и не вспомнил бы о необходимости физических упражнений, но тут он оживился и объявил, что намерен регулярно заниматься плаванием.

– Где же ты будешь плавать? – удивилась мама. – Реки-то высохли.

– А плавательный бассейн?

– В жаркое время года он закрыт, – осторожно напомнила она. – Забыл разве?

– Ничего, найдем, где искупаться, – не сдавался Кит. – Пошли, Ричард. Мира! – Загоревшись, он сбегал наверх, принес полотенца и купальные трусы для себя и Ричарда и швырнул их на заднее сиденье автомобиля. Мама помалкивала, хотя и была уверена, что мы не найдем никакого подходящего водоема.

Сначала мы ехали вдоль извилистой реки, а потом, оставив машину в роще, пошли по пересохшему руслу. Ноги вязли в сухом серебристом песке, подернутом рябью, словно река в ветреную погоду, и каждый фэрлонг^[8] пути казался нам милей. Но воды все не было, мы решили, наконец, подняться на берег и пошли между деревьями по толстому слою хвои, мягко, точно пухлое стеганое одеяло, стлавшемуся у нас под ногами. Вскоре мы оказались в густой лесной чащобе и там, к своему удивлению, наткнулись на прозрачную стоячую заводь, неведомо как уцелевшую в летнюю засуху.

– Что я вам говорил? – ликовал Кит. – Нет ничего невозможного, надо лишь сильно захотеть. В том-то и беда нашей страны, что никто не хочет потрудиться.

Он побежал в кусты, мгновенно натянул купальные трусы и ринулся, головой вниз, в воду. Вынырнув, встряхнул волосами и позвал Ричарда. Я не думала, что мы сможем выкупаться, и не взяла ничего, во что бы переодеться, поэтому осталась сидеть на берегу. В заводи плавали не только Кит и Ричард; неподалеку от них копошилась стайка потревоженных ими небольших зеленых змей; это были молоденькие, безвредные змейки, и я ничего не сказала, не желая пугать Ричарда, еще не привыкшего к нашей стране. Но Кит заметил их сам и поспешил на берег. Я видела, как он содрогнулся, но не от страха; вид склизких ползучих тварей всегда вызывал у него отвращение. Следом за ним вылез и Ричард. Не знаю, о чем он тогда подумал, только больше мы туда не ездили.

Кит, однако, отказывался признать себя побежденным; купание, хотя и очень недолгое, возбудило в нем еще большую жажду удовольствий, и он предложил на следующий день поехать на морской пляж.

– Туда всего час езды, – объявил он. – Устроим пикник. Ну, как?

Ричард с удовольствием согласился, я – тоже. Даже Говинд, неизменно отказывавшийся ездить с нами – он предпочитал проводить время в кругу своих друзей, – и тот, казалось, вот-вот скажет «да», хотя все-таки сказал «нет». Возбужденная, я побежала сообщить маме, но та, выслушав до конца мою торопливую речь, сказала, что не пустит меня.

– Почему? – спросила я, а сама подумала: «Отчего она никогда ничего не разрешает?» Но спорить было бесполезно, и мои крылышки поникли.

– Скромность украшает женщину, – ответила она. – Нехорошо, когда девушка ездит с молодыми мужчинами.

По ее понятиям, девушке неприлично быть в кругу молодых мужчин, когда у нее слиплась прическа, а мокрое сари плотно облегает тело.

– Он же мне брат, – сказала я.

– А тот, другой?

– Но я же сказала им, что поеду! – нетерпеливо воскликнула я. – Как мне теперь быть?

– Скажи, что не умеешь плавать.

– Но я же умею плавать! – надрывно закричала я. – Прекрасно умею!

Вспышка гнева, точно порыв ветра, распахнула ворота неповиновения: но я не успела сделать и шагу, как вдруг послышался голос мамы, – голос, в котором звучали печаль и любовь одновременно:

– Доченька, милая. Поезжай, если не можешь поступить иначе.

Ветер стих, и во внезапно наступившей тишине я услышала скрип закрывающихся ворот.

– Что же я им скажу? – уже спокойно повторила я свой вопрос.

– Это совсем не трудно, – ответила она со слабой улыбкой. – Скажи, что сегодня ты не можешь купаться. Они поймут.

Итак, я осталась дома, и Ричард с братом поехали без меня. После этого они съездили на пляж еще два раза. На третий день, обгорев на солнце, они потеряли интерес к этим поездкам, и Кит перестал даже упоминать о необходимости разминок.

– Попробовал, и довольно, – говорил он, посмеиваясь над собой и показывая на свой красный шелушащийся лоб. И, с философским видом пожимая плечами, добавлял, что лучше переждать жаркую погоду.

Ричард не задумывался над пользой физических упражнений, он любил прогулки сами по себе; я тоже с ним ходила, и это ему, видимо, нравилось. Иногда ему хотелось не просто погулять, а и посмотреть какое-нибудь празднество или ярмарку, и я с удовольствием составляла ему компанию. Мы бродили по узким кривым улочкам торговых кварталов, и Ричард покупал дешевые безделушки, которые ему были совсем не нужны; просто ему нравилось торговаться, удивляя лавочников своим знанием нескольких тамильских слов, которым я его научила.

В канун Нового года, присоединившись к яркому красочному шествию, мы обошли весь город, а когда стемнело, стали любоваться фейерверками. Иногда мы часами просиживали на ступенях пруда в центре города, где нищие моют свои лохмотья, а продавцы молока —. буйволиц, и где собираются женщины, чтобы посудачить; они глазели на Ричарда и тихонько посмеивались, пока не привыкли к нему, а их дети кидали в воду камешки. Всякий раз, когда в пруд падал камень или кто-нибудь погружал в него кувшин, вода начинала колыхаться, сплетая все новые узоры из водорослей и лилий, плававших на поверхности.

Однажды Ричард вдруг поинтересовался моим образованием; очнувшись от собственных мыслей, я ответила, С того времени, ка^ мы познакомились, прошел уже месяц. Месяц, со всеми фазами луны. Как ни старалась я задержать время, дни мчались за днями, и вот уже Ричарду настало время уезжать.

Сначала наш гость намеревался погостить у нас две недели, но Кит уговорил его пожить еще; к этой просьбе присоединились и родители, не только ради Кита, а и потому, мне кажется, что молодой англичанин пришелся им по душе. И Ричард остался у нас еще на полмесяца. Когда же кончился и этот срок, он поблагодарил моих родителей и Кита, а потом, оставшись со мной наедине (пожив среди нас, он кое-чему научился), поцеловал меня и спросил, не стала ли я относиться к нему более дружелюбно.

– Более дружелюбно? – удивленно переспросила я. – О чем вы говорите?

– Ну, по сравнению с тем, что было вначале.

Я смотрела на него в растерянности. Неужели это было так явно?

– Вы были… такой колючей, – пояснил он с укоризной, продолжая смотреть на меня, чтобы я не могла солгать.

– Так было лишь вначале, – созналась я наконец. – В самом, самом начале.

– Начало плохое, зато продолжение лучше, – сказал он.

Не знаю почему, но достаточно ему было заменить слово «конец» словом «продолжение», как я до смешного обрадовалась.

Провожали мы его вчетвером.

– На этот раз обойдемся без церемоний, – со смехом сказал Кит и хлопнул Ричарда по спине. – Приезжай опять, да поскорее.

Ричард улыбнулся и кивнул головой. И от его кивка у меня потеплело на душе.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Не помню, чтобы до возвращения Кита мы получали много писем, если не считать почты отца, которая состояла большей частью из деловой переписки по поводу земельных участков и тяжбы с арендаторами-неплательщиками. Ни мама, с головой погруженная в заботы о семье, ни Говинд, круглый сирота, ни Додамма, одинокая вдова, ни тем более я, писем не получали. Да и с кем нам было переписываться? От Кита, когда он был в Англии, почта поступала крайне нерегулярно: то за один месяц придет сразу дюжина голубых конвертов, а то – совсем ничего; и вдруг, одна за другой, краткие выразительные телеграммы.

Все послания моего брата адресовались семье в целом (Кит говорил, что глупо переписывать по пять раз одно и то же), и мы читали их коллективно. В тех же редких случаях, когда письмо предназначалось кому-то одному, почетное право вскрытия принадлежало только самому получателю. Отец особенно настаивал на этом принципе и даже как-то побранил Додамму, не одобрявшую подобных глупых новомодных правил, за то, что она вскрыла письмо на имя Говинда. И в то же время считалось неприличным, если кто-то из нас, вскрывая свое письмо в отсутствие остальных, не хотел сказать, от кого оно, и зачитать из него пространные выдержки.

Пока не было Кита, установленный порядок строго соблюдался, и домашняя цензура действовала отлично. Но с его приездом все пошло иначе, потому что он не обращал никакого внимания на наши правила. Письма стали приходить пачками и почти все – ему. Бегло просматривая их, улыбаясь чему-то, но ничего не объясняя, он уносил всю почту к себе в комнату и там перечитывал. Больше ничего об этих письмах мы не слышали, и никто даже не знал, откуда они и от кого – от мужчин или – страшно подумать! – от женщин, этих бесстыжих белокурых сирен, что опутывают своими шелковыми сетями неискушенных юношей.

Мама не задавала никаких вопросов. Когда Ричард уехал, она распорядилась перевести Кита в комнаты, предназначавшиеся для него с самого начала, и внимательно следила за тем, как слуги укладывают и перетаскивают вещи. Бумагами и книгами она занималась сама, боясь, как бы неграмотные слуги чего-нибудь не испортили.

Покончив с делами, она сошла вниз, раскрасневшаяся от работы, но гораздо более спокойная, чем бывала в последнее время; Кит, сидевший в это время в глубоком кресле и читавший книгу, поднял на нее глаза и произнес насмешливым тоном:

– Ну, вот, обошлось-таки без девицы из бара.

Он откуда-то узнал, что «девица из бара» являлась для нее, как и для многих ей подобных, символом всего, чем опасен Запад, – бесстыдства, крашеных женщин, легкости нравов, позолоченного мира, для которого и море не преграда и который может предъявить свои права на мужчину. Но мама, хотя и покраснела еще сильнее, быстро овладела собой и сказала:

– Я не представляла себе, чтобы у моего сына была такая подруга.

Какая же подруга была у Кита? Не помню, какой она рисовалась моему воображению, только знаю, что не такой, какой оказалась в действительности. Однажды Кит попросил меня сменить промокательную бумагу, и под пресс-папье я увидела ее фотографию. У нее было молодое, с мягкими чертами лицо, нежные губы и светлые волосы, падавшие на плечи наподобие блестящей шелковой шторы.

У меня было такое ощущение, словно я застала ее врасплох. Во всем ее облике чувствовалась какая-то беззащитность: так иногда выглядят люди, не подозревающие, что на них смотрят. Ощущение было настолько сильным, что у меня появилось желание поскорее прикрыть чем-нибудь фотографию. Я не знала, что делать: положить пресс-папье на место и уйти, ничего не сказав Киту, или дать ему понять, что я видела фотографию. Пока я раздумывала, вошел Кит.

– Извини, что так получилось, я совсем не хотела подглядывать, – сказала я.

– Мне нечего скрывать, – ответил брат и, подойдя к столу, остановил взгляд на портрете. Помолчав немного, ой воскликнул: – Не правда ли, очень хороша собой?! Настоящая красавица.

Я молча кивнула, не глядя на него. Потом спросила:

– Кто это, Кит? Ты ее знаешь?

– Ты о Сильвии? – тихо спросил он. – Так, одна девушка… Моя знакомая…

Я ушла, оставив его одного. Он был так занят своими мыслями, что даже не взглянул в мою сторону. Наверно, не заметил, как я вышла. После этого случая ее образ всегда стоял у меня перед глазами – образ Сильвии, девушки с шелковистыми волосами, знакомой моего брата.

Не знаю, что повлияло на маму: непрекращающийся поток писем в адрес Кита, приближение свадебного сезона или стремление благополучно женить его до того, как он получит назначение на службу, только она начала, по ее собственному выражению, «думать о будущем». Она зачастила к родственникам, а родственники, вернее, родственницы, потому что мужчины не любят утруждать себя подобными хлопотами, стали навещать ее. Каждый день происходили длинные разговоры с Додаммой; глаза у старухи оживились, заблестели, она то и дело ходила куда-то с поручениями.

К концу месяца мама стала получать почти столько же писем, сколько Кит. Обычно они были заключены в объемистые конверты с твердыми прокладками внутри, чтобы не помялись фотографии и копии гороскопов; такие конверты уже не лезли в почтовый ящик, висевший у нас на воротах, и почтальону приходилось тащиться по аллее до самого дома. Отец каждый раз давал ему на чай, и это служило единственным подтверждением того, что он в курсе происходящего.

Кит не замечал ничего. Шушуканье в доме, частое появление гостей, многозначительный вид Додаммы, лукавое переглядывание слуг – все это словно его и не касалось. А может быть, ему в самом деле все было безразлично? Он, видимо, скучал по Ричарду; ему уже не с кем было делиться воспоминаниями. И воспоминания эти, когда-то такие яркие, стали постепенно блекнуть. Мы уже больше не слышали его рассказов о разных забавных случаях.

Всему причиной жара, постоянно твердила мама. И правда, Кит страдал. Потница мучила его все сильнее: руки и ноги покрылись сыпью, зудели, и он непрестанно чесался. А когда жара еще усилилась, на месте безобразных красных пятен появились волдыри. Кит перестал выходить из комнаты; угрюмый, мрачный, он сидел, стараясь не шевелиться, смачивал больные места нашатырным спиртом и ворчал на всех, кто приносил ему еду или уговаривал покушать.

Мне кажется, мы с братом причиняли Додамме очень много огорчений: Кит – своим полным безразличием, а я – неумением даже притвориться, будто мне приятно участвовать в этих волнующих поисках невесты для брата.

– Это никуда не годится! – с укоризной сказала она мне. – Девушка в твоем возрасте не может не интересоваться такими вещами! Разве ты не знаешь, что брак – второе по важности событие в жизни?

Ну, зачем она задает мне такой вопрос? Ведь сама же столько раз объясняла.

– Да, знаю.

– Тогда прояви хоть немного интереса. Подумай о брате, порадуйся за него.

Думать-то я о нем думала, только радости не испытывала.

– Если это все, на что ты способна, тогда лучше не думай. – Додамма бросила на меня сердитый взгляд. – Глядя на тебя, можно подумать, что у нас кто-нибудь умер. Что с тобой?

– Не знаю, – устало ответила я.

Мне надоело ее слушать и хотелось, чтобы она ушла и оставила меня в покое. Но она не ушла, ибо относилась к числу людей, неспособных понять мысли и чувства других.

– Отвыкла ты от жары, – не унималась Додамма. – Каждый год в горы уезжаешь, как будто родилась и выросла не здесь, а в Исландии. А ведь я говорила отцу, чтобы он не посылал тебя туда. Да кто слушает старуху?

Волей-неволей всем приходится ее слушать. И я тоже не могла ей возразить.

– Нет ничего удивительного в том, что ты не переносишь нашего климата, – продолжала она. – Наверное, опять в горы не терпится уехать.

Я не стала с ней спорить. Конечно, в горах мне нравится, там прохладно и тихо, но по-настоящему я все-таки люблю равнину, и именно в самую жаркую пору, когда земля расцветает красками, каких не увидишь в другие времена года. И если уж я куда-то стремлюсь, так это на равнину, чтобы увидеть кассию и золотой могур во всем их великолепии, и ждать, когда расцветут кактусы, все сразу, единственный раз в году, когда вся округа за одну ночь перекрашивается из темно-зеленого в ярко-малиновый цвет, и остается такой нарядной целую неделю.

Наконец Додамма перестала браниться, голос ее понизился до глухого рокота, в котором уже не были различимы слова. Наверно, она и сама не замечала, что ее речь невнятна: старые люди часто не сознают своей немощи.

Я вышла во двор побродить, потом села под манговым деревом и, прислонившись спиной к шершавому стволу, стала вдыхать аромат спелых плодов. На душе у меня все еще было неспокойно. Рядом со мной неподвижно лежал одуревший от зноя хамелеон; о том, что он жив, я могла судить только по тому, что его горло раздувалось. Он был бледно-зеленого цвета, как и опавшие листья, на которых лежал. Я взяла камешек и бросила в него. Хамелеон очнулся от дремоты и отполз на несколько ярдов. Едва он лег на голую землю, как сразу же принял окраску почвы. Чтобы позабавиться, я бросала камни, заставляя животное отползать все дальше и каждый раз менять окраску, пока оно, обессиленное, не выползло на самый солнцепек. Тогда я поняла, что это существо, оказывается, вовсе не отупело от жары, а страдает от моей жестокости. Я с отвращением отвернулась. Хотя в эту минуту я ненавидела себя, побуждение мучить хамелеона было настолько сильным, что я едва сдерживалась и, наверное, не сдержалась бы, если бы ко мне не подошел Говинд.

– Какая муха тебя укусила? – резко спросил он. – Я наблюдал за тобой – и не верил своим глазам.

Я смотрела на него, слишком расстроенная, чтобы отвечать. Видимо, он понял это и не повторил упрека, а просто сел рядом, храня обычное молчание.

– Мы не всегда отдаем себе отчет в том, что делаем. – Голос Говинда звучал уже спокойно. Видя, что я закрыла лицо руками, он заставил меня опустить их.

– Не знаю, что на меня нашло, – вымолвила наконец я. – Это, по-видимому…

– Ты должна научиться не принимать все так близко к сердцу, – перебил он. – Непременно должна, иначе истерзаешь себя.

Легко советовать – не терзать себя. Как будто можно превратить свое сердце в бесчувственный твердый камень, способный сопротивляться любому воздействию.

– Я знаю, ты тоскуешь по Ричарду, – сказал он. – Чего скрывать? Нас сейчас никто не слышит. И о брате своем беспокоишься. Это и выбивает тебя из колеи. Но вот увидишь: пройдет несколько месяцев, и ты успокоишься. Вряд ли даже вспомнишь, о чем горевала.

Этому невозможно было поверить. О чужих-то делах легко судить. А вот попробуй о своих…

– А по мне ты будешь скучать? – спросил он. – Я ведь тоже скоро уеду. Ты это знаешь?

– Уедешь? – уныло отозвалась я. – Куда? Когда?

– Скоро. Мне предложили место. И я намерен дать согласие.

– Но я полагала… Отец сказал:.. Он хочет, чтобы ты служил у него:

– А я вот не хочу служить у твоего отца. Тем более клерком.

– Не все же время клерком, а только сначала.

Он угрюмо посмотрел на меня, отвернулся и отрезал:

– Возможно. И все-таки я не хочу. У меня другие планы.

– Когда же ты уезжаешь?

– В конце года. Как только получу диплом.

Теперь я уже забыла о себе и засыпала его вопросами: что за место? Как он его получил? Где будет жить? Один или с приятелем? Но Говинд почти ничего больше не сказал и снова ушел в себя – он был молчалив по натуре. Заговорил он только потому, что хотел узнать, что со мной происходит. Скоро и я умолкла, я понимала, что он завел этот разговор ради меня, потому что беспокоится обо мне, но я не могла ничего объяснить ему, не знала, как выразить свои чувства. Бывает ведь так: хочешь сказать, а нужных слов не находишь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Наступил июнь, месяц свадеб, а Кит все еще не выбрал невесту. Прошло уже порядочно времени с тех пор, как мама дала ему небольшой список молоденьких девушек– современных, закончивших колледжи, с музыкальным и художественным образованием, из хороших семей, с подходящими гороскопами, к тому же привлекательных на вид и с богатым приданым. Но Кит сказал, что при такой жаре не может ни о чем думать, тем более о женитьбе. Мама вздохнула и стала ждать. Начался сезон дождей, подули ветры, сгибавшие деревья и прижимавшие к земле траву и кустарники. Потом растения выпрямились, оделись зеленым нарядом; земля обновилась, воздух стал чистым и свежим. И мама пришла к нему опять. На этот раз он сказал, что это варварский обычай – жениться на девушке с приданым, что он, как и все порядочные люди, против такого обычая. Неужели он должен жениться ради денег?

Он повторял это много раз. В конце концов мама холодно, язвительно ответила, что приданое предназначается не для него, а для поддержания достоинства его будущей жены, которой не придется выпрашивать милостыню, чтобы прокормить себя. Можешь быть уверен, сказала она, что деньги положены на ее имя, а драгоценности носить.

Кит замолчал. А время шло и шло, и мама опять подступила к нему. Он закричал: «Да не могу я так! Как можно жениться на девушке, которую даже ни разу не видел? Как можно спать с ней, называть ее своей женой? Я так не могу». Но он не сказал «я не хочу», и мама обошлась с ним деликатно. Она понимала, что он усвоил западные взгляды на брак и принуждением тут ничего не достигнешь; «Ты только выбери, – просила она. – И девушка сама придет к нам в дом. Я же не прошу тебя жениться на первой встречной». – «А если мне…» – начал было он. «Никто тебя неволить не будет, – заверила она. – Девушек-то много».

Так у нас появилась Премала. Она приехала к нам погостить вместе с матерью, у которой тоже был сын, вернувшийся из Англии, и которая отнеслась с полным пониманием к тому, что от них требовали. Не хотелось, конечно, потакать этой новой странной манере ухаживания, но таков уж дух времени. Обе матери, проникшись взаимной симпатией, быстро нашли общий Язык и даже сумели утихомирить – хотя для этого потребовались их совместные усилия – Додамму, считавшую всю эту затею бесстыдной и опасной, что она и высказала им без всякого колебания.

Премала, конечно, знала, на что идет, знала, что ей придется пробыть у нас долго, потому что поспешность в подобных делах излишня, знала, чего от нее ждут. Но ни одна женщина в конце концов не смотрит на брак легко и просто, ибо путь к нему всегда таит какие-нибудь неприятности. А положение Премалы было вдвойне сложно, она никогда до этого не выезжала из дому и никогда ее не оставляли одну. И вот теперь, стоя рядом с ней на террасе, пока наши матери прощались друг с другом, я заметила, что она дрожит, а лицо ее мокро от пота. Только тогда я поняла, что значило для нее это испытание, поняла, какой одинокой она, должно быть, себя чувствует, и это ощущение пронзило меня, и жалость сдавила мне горло. «Слишком уж она молода», – подумала я, забыв, что сама еще моложе. Она показалась мне тогда ребенком, и это впечатление сохранилось, ибо она так и осталась беззащитной, как ребенок.