Текст книги "Искатель, 2008 № 11"
Автор книги: Иван Ситников
Соавторы: Михаил Федоров,Андрей Гальцев,Максим Чупров,Петр Любестовский,Вадим Кирпичёв,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, с 1997 года – ежемесячно.
ИСКАТЕЛЬ 2008
Содержание:
Михаил ФЕДОРОВ
Андрей ГАЛЬЦЕВ
Максим ЧУПРОВ
Петр ЛЮБЕСТОВСКИЙ
Иван СИТНИКОВ
Вадим КИРПИЧЕВ
INFO
ИСКАТЕЛЬ 2008
№ 11
*
© «Книги «Искателя
Содержание:
Михаил ФЕДОРОВ
МОНЕТЫ ИМПЕРАТОРА НЕРОНА
рассказ
Андрей ГАЛЬЦЕВ
ПОВОДОК НЕВОЛИ
повесть
Максим ЧУПРОВ
ЧЕРНОЕ СИЯНИЕ
рассказ
Петр ЛЮБЕСТОВСКИЙ
РАДИ ДОБРОГО ИМЕНИ
повесть
Иван СИТНИКОВ
ОКАЯННАЯ ГОЛОВА
рассказ
Вадим КИРПИЧЕВ
СУПЕРС
рассказ
Михаил ФЕДОРОВ
МОНЕТЫ ИМПЕРАТОРА НЕРОНА
1
Еще только забрезжило над автостанцией, как двое средних лет мужчин заняли кресла в «Икарусе» и предались дремоте. Тот, что сел у окна, по фамилии Федин, изредка поглядывал на выплывавшие из темноты фигуры и удивлялся:
«Надо же! Нашли контрабандиста».
Тот, кого он имел в виду, касался его локтем.
Они ехали в Белгород на таможню, куда их вызвала дознаватель, которую «контрабандист» ласково называл «маленькая стервочка».
Федину всегда представлялось, что контрабандисты – люди опасного поприща, связанного с пересечением границы, смельчаки. Вот катер подплывает к обрыву и скрывается между скалами. С носа катера к валуну летит канат. Его ловят по-вратарски. Канат обматывает крюк, подтягивает катер. Тени с катера бросают на скалу мешки. Их ловят и осторожно передают из рук в руки. Минута, другая, и катер, взметая волну, вылетает из-за скалы. Устремляется в открытое море, по которому шарит луч прожектора.
«Неужели мой сосед Валерий – тот сорвиголова, который переправляет через границу наркотики, автоматы, гранаты? На худой конец, паленую водку, ведь в любом российском городке можно найти подпольный завод», – недоумевал Федин.
Но то, что неделю назад рассказал ему Валера-заика, звучало иначе. Они встретились на даче: Федин приехал собрать упавшие яблоки, которые не мог снять – слишком высоко задрали ветви деревья, а его алюминиевую лестницу украли весной. Пахло прелой листвой, новогодними красавцами висели румяные шары яблок. Носились птицы. Федин спешил и не заметил, как на соседнем участке появился Валерий.
Тот спросил:
– Т-т-ты с т-таможней д-дел не им-мел?
– Проезжал через границу, – поднял голову Федин, глядя на соседа.
Валерий казался растерянным.
– Д-да н-нет, как адвок-кат...
– Вроде что-то было, – слукавил Федин. – А что там?
– Ехал из Б-болгарии... И в «Н-нехатеевке», черт б-бы ее п-побрал, м-меня... П-пара монет...
– Что «пара монет»?
– Д-да в ботинке н-нашли...
– Ну и что?
– Т-теперь вот т-телеграмму п-прислали: п-прибыть в Б-бел город к-к-к д-дознавателю...
– Это не очень, сам понимаешь...
– С-статья, не п-припомню...
– Я через час домой приеду и посмотрю...
– Т-так т-ты с т-таможней?
– Вообще-то, там одна мелочевка... Я вот в деле по убийству сейчас участвую. Там, сам понимаешь...
Когда вечером Валерий не позвонил, а приехал, Федин удивился. Валерия подозревали в контрабанде. Уголовная статья до семи лет лишения свободы! Равносильно тому, как если бы он пробил кому-нибудь голову. Но ведь Валера головы не пробивал. Федина вообще поразило то, что за тайный провоз монет через границу могли посадить.
– А какие монеты нашли?
– Д-да пару в-времен Ек-катерины Второй... И з-знаки... Один инв-валидов....
Звучало по-идиотски, пока адвокат не открыл Интернет и не обнаружил много интересного. Его изумило, что на Таганрогской таможне у молдаванина нашли четыре греческие монеты; у студента на таможне «Каменный лог» – монеты времен Римской империи; в поезде «Москва – Пекин», в нише купе, – итальянскую скрипку 1892 года выпуска, которую спрятала китаянка; а бедолагу на таможне, что на границе с Казахстаном, схватили, когда тот попытался убежать с голландскими гульденами, – и за все это им грозило наказание.
Границы, окружившие Россию, предстали «берлинской стеной», которую пытались перелезть или под которой хотели сделать подкоп ценители древностей.
– Т-ты чт-то р-ржешь? – Валерий толкнул сидящего рядом адвоката.
– Никак не могу понять, как ты влип. – Федин вглядывался в туманные посадки.
– Д-да молча... К-когда п-прошли т-таможню, м-меня п-позвали... Я в-вернулся... У м-меня с-спросили: «Ч-че ц-ценного в-везешь?» Я: «В-вот, б-болгарские м-моне-ты», – и п-показал к-кошелек. Они: «Эт-то в-вы з-задек-ларировали, а ещ-ще?» И т-тут я п-посмотрел на с-свои н-ноги и п-понял, к-как г-глупо п-прокололся... Я с-стоял в с-сланцах. И они: «П-покажите в-ваши б-ботин-ки»... П-прошли в «Сетру»... Это м-марка ав-т-тобуса... А в-все г-гундосят: в-ведь д-держат из-за м-меня... Я не мог н-найти с-своего кресла... Его п-показали п-пассажиры... И п-под стелькой...
– Хватит! – воскликнул с хохотом Федин, представив, как сосед убегает от таможенников в ботинках.
Успокоившись, спросил:
– Как же ты ходил в них?
– Д-да н-не д-долго...
– А з-знак-к? – сам стал заикаться.
– 3-знак, з-знак, его в б-барсетке н-нашли... А ч-чего с-скрывать... Я в-видел, к-как они п-пот-трошат...
«Икарус» резал мрачные от облаков перевалы; вокруг тянулись посадки берез, с которых уже сдуло последний наряд; в болотных низинах чернела ольха; мелькали под мостками высохшие речки.
– Т-так вот-т, – вздыхал Валера.
«Вот почему перестал пить «Игристое»», – вспомнил другое увлечение Валерия.
После спусков и подъемов «Икарус» свернул к куполу рынка и, въехав в горку, застыл у пролетов автовокзала Старого Оскола.
– Пройдемся?
Они вылезли из салона и пошли вокруг рынка. Густые облака прорвало небесной синью, уже не висел над головой грозивший ливнем дождь. Вокруг в витринах, на прилавках виднелись коробки с иностранными надписями, стояли бутыли в цветастых этикетках непонятных слов, – все, что пересекло когда-то границу, но более успешно, чем Валерий. Вся «контрабанда», которая не уместилась бы в самом длинном товарняке, теперь играла красками и словно торжествовала: а мы-то границу пересекли!
От этого стало еще грустнее.
Вскоре «Икарус» мягко отчалил от пролетов автовокзала и устремился на юг.
2
В Белгороде путники пересели в маршрутку, которая понеслась по проспектам и длинным, прибранным улицам и минут через двадцать езды уперлась в тупик у железнодорожного вокзала.
– Н-надо с-сначала п-пройти к-к м-ментам, – сказал Валерий. – Он-ни д-должны бы-л-ли р-разнюхать, что к ч-чему?
Приезжие прошли к ветхой двухэтажке Линейного отдела милиции – ЛОМа, – где лысый майор в белой рубашке развел руками:
– Начальника нет... На совещании...
«Сегодня день милиции, какое совещание?» – подумал адвокат.
– Н-наберите его с-сотовый, – попросил Валерий.
Другого бы с такой просьбой в лучшем случае выгнали в шею, но Валерию не отказали – он ссылался на генерала, патрона местных милиционеров.
– Не может, – сообщил после звонка майор. – Но вами займется его заместитель.
Ушло минут десять на звонки разным замам, помам, после чего Валерий махнул рукой:
– С-скажите н-начальнику... 3-зап-пруда (Это была фамилия Валерия) п-после з-зайдет... Д-да я х-хотел уз-знать, м-может с т-таможней в-все уладили... Ш-шеф с-сюда з-звонил...
Они прошли к остановке автотранспорта и собирались влезть в маршрутку, но местный житель подсказал:
– Да что вам ехать... Тут три квартала пройти...
Валерий потянул Федина к автобусу, но тот отрезал:
– Больше времени-потратим...
Федин старался знакомиться с каждым городом, куда попадал, и ему хотелось пройти пешком. Он теперь озирался на этажи из сплошного стекла – банков, на особняки – учреждения культуры, на сталинские монолиты властных структур, даже заскочил в узкий дворик епархиального управления с елями по углам.
«Маленькая стервочка» на самом деле оказалась маленькой. Она провела в комнату, плотно уставленную столами и стульями.
– Значит, привезли адвоката... – сказала коротышка.
– Да, я адвокат...
– А то Запруда сначала приехал без вас...
– У меня дело по убийству было...
– Не надо убийств!
Личико дознавателя действовало отталкивающе, но Федин переборол неприязнь и старался отпустить капитану таможенной службы комплименты:
– Какое у вас здание таможни!.. В центре города!.. Как вам идет зеленая форма!.. Как вообще полезна таможенная служба.
Валерий, слушая, кряхтел.
Возможно, подействовали комплименты, возможно, напористость адвоката, и вскоре Федин и Валерий прочитали изобличавшую бумагу – заключение эксперта, приписавшего монеты, изъятые у Валерия, к раритетам.
– Но, как вы понимаете, я ее показывать вам не должна. Ведь я экспертизу не проводила, – сказала капитан.
– Да, теперь мы все понимаем...
– Но теперь я сама назначу экспертизу... И поставлю ряд вопросов...
– И мы подготовимся к ней. – Адвокат подмигнул Валерию: – Понимаешь, о чем говорю?
– К-конечно, – кивнул тот.
Капитан допросила Валерия, и адвокат узнал, с чем попался его сосед по даче: с нагрудным знаком «Герою октябрьских и январских событий 1917–1918 годов».
– Его вручали защитникам завода «Арсенал» в Киеве, – уточнил Валерий.
И с знаком «Союз русских инвалидов». Дайс монетами разных времен. Все это старался провезти его сосед.
– Но прошу отметить: он вез это для личного пользования, – заметил адвокат, стремясь обелить Валерия.
Мол, он вовсе не тот злодей, который извлекает из этого выгоду.
– Д-да... У меня б-была к-коллекция... Я п-продал ее, ч-чтобы выучить детей...
Федин знал, что сын и дочь Валерия окончили институты. Догадывался, что не только на детей шли монеты. А чем тогда объяснялась его дружба с генералом?
Когда «стервочка» назначила экспертизу и заявила, что приедет ее проводить, а дело передаст прокурору – чему Валерий обрадовался, а адвокат нет, – они снова направились в линейный отдел.
С неба уже капало. Город пустел на глазах.
Майор сказал:
– Начальник не приехал с совещания....
А потом, поговорив с помощником, вызвал «Волгу», и служебная машина повезла гостей по освещенным фонарями улицам. День милиции отмечала вся страна, и население Белгорода не было исключением.
На спуске у ресторана автомобиль остановился, и Валерий ушел с водителем. А вернувшись, держал начатую бутылку «Игристого»:
– В-все н-нормально... П-подарил т-три медали... С-серебряные... О-дну з-заму нач-чальника ЛОМа... Д-два р-рубля... Ч-чего смот-тришь: я «Игристого» м-ма-лость... Эт-то не н-наши два рубля... А к-коллекционные... Д-другую его н-начальнику... – отглотнул из горла. – Один д-доллар... Д-двадцать с-семь г-граммов серебра... 3-зам п-передаст... И т-третью, г-главное, ч-чтобы п-про-курору од-дин австралийский д-доллар... Т-там с-собака нарисована... Унция с-серебра... Т-тридцатьодин грамм... Они т-там вместе пьют-т...
«Дело ведь поступит в прокуратуру», – дошло до адвоката.
На обратном пути разговорились: за двадцать лет соседства по даче не узнали друг о друге столько, сколько во время дороги. Фары «Икаруса» выхватывали змею дорожного полотна, а они допивали бутылку. Федин не удивился увлечению генерала монетами. Тому, что Валерий по удостоверению внештатного сотрудника милиции бесплатно исколесил всю страну. Монеты любили не только генерал, начальник ЛОМа, его зам, прокурор, преподаватели сына и дочери, но даже начальник самого захудалого ЖЭКа.
Еще по телевизору не окончился концерт, посвященный Дню милиции, а они уже вернулись домой.
Не зря Валерий весь ноябрь, декабрь и январь мотался в столицу и пополнял коллекции генерала, начальника ЛОМа, прокурора – вскоре ему сообщили, что он не тот страшный контрабандист-уголовник, который вот-вот угодит за решетку, а контрабандист мелкий, административный.
Дело в прокуратуре прекратили и отправили в таможню наложить взыскание.
– Штраф заплатишь – и баста! – сказали ему.
Вот какая сила у старинных монет.
Теперь Валерий боялся: а не окажется ли штраф слишком большим?
Когда и со штрафом уладили, он почувствовал себя на вершине блаженства и на радостях опустошил с соседом по даче не одну бутылку «Игристого».
Но вскоре Федин вновь заметил бледность на лице Валерия.
– Что так? – спросил он, перекапывая землю вокруг яблонь.
– Д-да г-генерал з-зах-хотел м-монеты им-м-п-перато-ра Нер-рона...
– И что?..
– К-как чт-то? Если с-снова к с-стервочке п-попаду?
– Кто не рискует, тот не пьет шампанского! – рассмеялся Федин.
– Т-тебе л-легко г-г-говорить...
Андрей ГАЛЬЦЕВ
ПОВОДОК НЕВОЛИ
Кусочки колбасы
Оклад школьного учителя, взятый в цифровом выражении, с годами растет, на публике покушаясь покрыть инфляцию, но в сумерках все же отстает от нее, поэтому Александр Александрович Санников редко покупает деликатесы. Вечером в пятницу он тем не менее встал перед колбасами и залюбовался на ценники. Попутно придумал анекдот. Женщина в магазине смотрит на коробки с яйцами и говорит себе: «Да уж, все мужчины одинаковы». Потом переводит взор на разнообразие висящих колбас и шепчет: «Нет, кто их разберет, мужиков!» Он вслух засмеялся, чем заслужил неодобрение продавщицы.
– Простите, мне бы триста граммов сервелата, – спохватился он.
– Дорогого или подешевле? – спросила она, играя длинным ножом.
– Подороже.
Приобретая вкусный цилиндрик, он чего-то себя лишал: книжки или поездки за город, но это его не огорчало, потому что завтра на скромном ужине в честь своего дня рождения он будет угощать любимых друзей.
Блюда были задуманы простые: баранина с картошкой, салат, винегрет и чай с пирожными. Ну и вот эта колбаса. Придут пятеро: четверо одноклассников и бывшая ученица.
Его тридцать шестой день рождения совпал с субботой. Он проснулся и прислушался. У дней в его доме была своя музыка. В будни и звуки сухие: стук дверей, топот по лестнице... голосов почти не слышно. Утро выходного дня звучит уютными голосами, водой в трубах, шарканьем тапочек. По выходным здесь голуби воркуют и вертятся на жестяных подоконниках. Саныч добавил в эту сонату нехитрую перкуссию кастрюлек и сковородок. С утра взялся варить овощи для салата и винегрета, в обед поставил мясо тушить, добавив туда сухих толченых грибов и корней сельдерея. Поварской процесс не мешал ему посматривать в окно, за которым скромно светился октябрь. На убитой земле между домами пестрели пакеты и бутылки; меж ними, если приглядеться с третьего этажа, он мог заметить окурки и шприцы.
Вечером наконец пришли Леня, Вадик с Викой, Кукиш и Света. Света привела собаку, милого, беспокойного сеттера, которого ей на месяц всучила младшая сестра, уехавшая к жениху в Америку.
Со Светой учитель Санников познакомился на собственных уроках географии. Он тогда показывал ученикам карту Антарктиды, но вместо карты восьмиклассница Света разглядывала его самого. В девятом и десятом у нее не было географии, и она нарочно встречала его в школе или отиралась возле учительской. Окончив школу, Света при случайных встречах оказывала ему знаки внимания и однажды напросилась к нему в гости. Так началась их странная дружба, заряженная взаимной сексуальной симпатией, никак не реализованной. Для каждой такой встречи она готовила трудный вопрос, и он ей экспромтом отвечал, иногда так увлекаясь, что это занимало часа два.
Ей льстило внимание мыслящего человека; она даже была уверена в том, что, родись он в древности, из него получился бы мудрец. А ему льстило внимание и некоторое волнение красивой, самоуверенной Светы. Их общение шло ей на пользу; с ним она становилась мягче и, можно сказать, человечней. Вне их общения это была модная, вся напоказ, почти искусственная женщина, которой теплое русское имя не шло. Ей пошло бы что-нибудь иностранное.
Пока общими силами накрывали на стол, Кукиш бренчал на банджо, сеттер колотил еловым хвостом по ногам и мебели.
– Свет, а ты чего с кобелем? Лучше бы с мужем, – обратилась к Свете решительная Вика, имеющая слабость называть вещи своими именами, что порой принимало форму бестактности.
– Какая разница, он тоже кобель, – ответила Света.
У нее в этот вечер был нехороший, зеленоватый цвет лица, косметика не скрыла кругов под глазами; ее взгляд убегал в тень. «Быть может, месячные или с мужем поссорилась», – подумал Саныч.
Все, кроме Светы, кушали мясо, а она курила.
– Смерть натурально поедаем, а тем не менее вкусно! – сказал мрачный Леня, любитель черных острот.
Вспыхнула беседа о вегетарианстве и убийстве животных. При слове «убийство» Света напрягалась.
– Весь мир держится на убийстве. Чего уж зря рассуждать. А мужчинам вообще нельзя без мяса, иначе они останутся без женщин, – сказала Вика.
Оптимист Вадик высказал такую мысль:
– Адам и Ева, потерявшие рай, попали на территорию дьявола, где он заставил их есть мясо. Заставил хотя бы для того, чтобы потом легче сделать из людей убийц; иначе говоря, повязал на крови. Надеюсь, человечество вернется к растительной пище.
– Смешной ты, Вадик! Сам жуешь мясо, а рассуждаешь о вегетарианстве, – резким тоном на правах жены заметила ему Вика.
– Я дорос до понимания, но не дорос до поступка, – беспечно ответил ее легкий муж.
Предпочитающий жидкости худенький Кукиш уже отвалился от тарелки и вновь заиграл на банджо; по его лицу разбегались музыкальные тики. Под этот мелкозвонкий аккомпанемент беседа свернула от мяса к убийству людей и жестокости.
Хозяин слушал и тепло смотрел на своих друзей. Он радовался тому, что все они вышли в люди, хорошо зарабатывали, повидали мир, показали себя. А Леня публично где-то в Европе блеснул умом. Сан Саныч гордился ими. Из-за своего любования он чуть не пропустил тему беседы и спохватился: в нем тоже проснулось желание высказаться.
– Я полагаю, убийств и злодеяний будет со временем больше, потому что мы воспитываем себя словами, речью, а добрых слов становится меньше, циничных и злых – больше. Конечно, у этого явления тоже есть причина. Она заключается в том, что мы недовольны своей жизнью, мы недовольны тем миром, который упорно и бездумно создаем, повинуясь жадности. Мы озабочены вещами, мы исповедуем культ вещей и денег, при этом игнорируя свой внутренний мир. Мы просто не знаем, что в нем находится, мы не знаем, кто внутри нас обитает. Мы даже не помним, что этот мир, то есть еще один, у нас есть. Наверно, это должен быть самый важный для нас мир, но все наше внимание вывернулось наружу.
– Светка, ты зачем собаку сервелатом кормишь?! – сурово окликнула юную гостью Вика.
Услышав грубый окрик, Света побледнела и замерла, а до этого брала с блюда кружочки сервелата и отдавала под столом сеттеру.
– Я отдаю свою колбасу. Если на этом столе есть несколько кусочков моих, то я вправе распорядиться ими по-своему.
– Какая юная и уже какая глупая! – Леня хлопнул себя по колену и деланно рассмеялся.
Кроме хозяина, они все ее недолюбливали. Мужчины за дразнящую красоту, в середине которой расчетливость и бесчеловечность (так они ее воспринимали). Вика – за бесчестное преимущество юности, а также за то, что мужчины не могут не видеть ее красоты и, стало быть, не могут (в этом женщины уверены) не реагировать на нее интимным интересом.
– Света, ты не зря два курса проучилась на юридическом! – сказала Вика. – Ты формалистка.
– Саныч, тебе колбасу жалко? Что они ко мне пристали?! – Света вдруг оказалась на пороге рыданий.
Он ее не узнавал. Что-то с ней происходило, доселе неведомое. Он заметил, что она дрожит.
– Ребята, оставьте Свету в покое! – попросил настойчиво.
Однако Леня был склонен заступиться не за гостью, а за хозяина и его колбасу.
– Светлана, ты сама подумай, если бы наш юбиляр заранее знал о том, что колбаса пойдет собаке, он бы не покупал ее. Вот в чем суть.
Света встала и вышла на кухню; Леня возвысил и направил туда свой зычный голос:
– У каждой вещи есть еще духовный смысл. В данном случае, в этой колбасе заключается симпатия и уважение Саныча ко всем нам. К нам, а не к твоей собаке. Чуешь разницу? Ты подошла к вопросу формально, а он душевно. Поэтому он купил колбасу, которая для школьного учителя, быть может, дороговата. Ради нас купил. Ты слышишь меня, Света?
Она вернулась из кухни, вернее, ворвалась – ноздри раздуты, глаза лихорадочно горят. В ее голосе истерика:
– Что вы ко мне пристали?! Куплю я ему колбасу. Килограмм!
– Да он обойдется без твоего килограмма, – с ответной злобой произнесла Вика.
Но Света не расслышала, потому что быстро накинула куртку и хлопнула дверью.
– Что это с ней? – удивились все.
На ее месте на столе осталась большая пепельница, полная окурков.
Хозяин дома ощутил досаду и неловкость за эту ссору. Но больше всего его тревожило нечто необъяснимое в поведении Светланы.
Никто из присутствующих, кроме Светы, не мог знать, что в этот вечер в ее доме совершалось убийство ее мужа.
Муж Светы. И край мордочки Эдика
Ему недавно исполнилось тридцать три. Они поженились три года назад, когда ей стукнуло карточное число лет: двадцать один. Тогда она перешла на третий курс юридического института и по настоянию мужа бросила учебу. В общем, хорошо, если жена юрист (свой человек в чужой команде), но он ревновал ее к обществу, в которое сам не был вхож. Ревновал сексуально, потому как Света не была с ним счастлива; и ревновал духовно, потому что не знал ее интересов; ему казалось, что в дом входит вырезка из неизвестного ему мира.
Она приняла его ультиматум и бросила учебу – во-первых, потому что ей надоели занудные и порой страшные предметы, а во-вторых, потому что поверила в социальный успех своего могучего, недалекого, смелого и самоуверенного Жоры.
Через два года картина семейной жизни обрисовалась иначе. Георгий Алексеевич Тягунов жил втемную, скрывая от нее свои занятия и способ добывания денег. Он выпускал питьевую воду, но к этому делу что-то нечистоплотное припуталось. Также он скрывал от нее свои свободные вечера. Она знала, что муж – юбочник, и это пристрастие в нем росло, ибо он охладел к жене из-за ее нарочитой постельной бестактности. Она почти наверняка знала о его изменах, но как-то и не ревновала, хотя могла бы: все-таки муж – это собственность, а собственность жалко уступать какой-нибудь бабе-липучке. Но ее в перспективе устраивал развод. Пусть гуляет. Она тоже не монашка.
Георгий Тягунов с некоторого времени стал приходить домой в тяжелом опьянении. Или, сославшись на опьянение, вовсе ночевать не приходил. Лицом обрюзг, характером посуровел: ни комплимента, ни ласки... конечно, не очень-то и хотелось, но все же не мешало бы для климата и ради соблюдения мужских традиций. Мужлан, вот какое слово ему теперь подходило. Товарищи по работе прозвали его за умение пить сутками – Огнедышащим.
Его что-то угнетало, у него душа чесалась, ему хотелось рычать, как медведю-шатуну. Но Света не пыталась проникнуть в его жизнь, просто в силу того, что не испытывала к нему сочувствия. Года через два она осознала, что их ничто не связывает, кроме зарождающейся привычки к насилию с его стороны и страха – с ее. Однажды она как бы между прочим заговорила с ним о разводе. Он вмиг набряк лицом и сквозь стиснутые челюсти процедил короткое «убью». Она поверила: убьет. И если поймает на измене, убьет; и вообще, как-нибудь напьется, посмотрит на нее медвежьим взором и убьет. Впрочем, есть за что. Надо что-то придумать.
Семейный разлад совпал по времени с появлением в ее жизни Эдуарда Сатина. С мужем она стыдилась показаться на людях, а с Эдуардом выйти в свет – лесть и удовольствие. Галантный, красивый и весь какой-то гладкий. Даже ткани его костюмов были шелковистыми. Эдик и Жора не разнились по возрасту, но Жора видом рожи и манерами казался куда старше, старей. Метафорически говоря, после шкуры медведя она ощутила под рукой нежный котячий мех. А какой кавалер: цветы, искусные комплименты, услужливость! Приятный во всех отношениях мужчина, вот с ним она не была фригидной! (Некогда Трисан убеждал ее в том, что чересчур галантные мужчины, как правило, сволочи, но она с этим не хотела соглашаться.)
И денег у Эдуарда Сатина поболее, чем у Жорика-обжорика.
За месяц до страшной субботы
– Муж может узнать о наших отношениях, он что-то весь насупился, – сказала Света.
– Ты предлагаешь мне убить его? – Эдик поднес к ее сигарете огонек.
Света посмотрела в ответ с неприязненным удивлением, она ведь рассчитывала на сочувствие, а точнее, на предложение уйти от Жоры и выйти замуж за него, Эдика. Но вместо этого услышала издевательское слово «убить». Хотя в этом слове что-то есть, вдогонку подумала Света, склонная к брутальным мыслям. Она выпустила дым, напомнив миру о том, что драконы не перевелись, но приятно мутировали. Следуя женскому инстинкту гадания, вообразила будущий вечер: Эдик – преступник, в темном окне он отражается только огоньком сигареты; Жоры на свете нет, он где-то зарыт, но у Эдика настроение не легкое, потому что по его следам идет следователь (каламбур какой-то). Эдик нервный, зажатый, а Свете надо, чтобы он был, наоборот, видный и самоуверенный – всем на зависть. Нет, жизнь с ним после убийства как-то не воображалась.
– Что ты заладил «убить»? – передразнила она раздраженно.
– Я заладил?! Я это слово впервые в жизни произношу, – с неуместным весельем ответил ненавистно-ненаглядный кавалер.
– Зато часто произносишь «я все для тебя сделаю»! А сам ничего не хочешь менять, и пусть все шишки на меня валятся!
Он ухмыльнулся насчет «всех шишек» и благоразумно спрятал ухмылку. Света временами вела порочную жизнь, но не терпела даже намеков на это. Она без содрогания могла сама с собой договориться по любому вопросу, но выступать против себя с критикой никому не позволяла.
– Ты хочешь решить вопрос как-то иначе? – спросил Эдик и сделал рукой движение плывущего угря.
Она опустила отяжеленные тушью ресницы. Посмотреть – так просто дивная дева грустит о чем-то поэтическом. Но Эдик знал, что это вид-муляж, ибо душа ее спит в сказочном гробу, пока тело гуляет по земле и носит наряды. Ну так что ж, ему нравилась ее порочность. Он умел оценить сочетание внешней красоты и внутренней испорченности. Ему как раз не надо внутренней красоты при внешней невзрачности.
– Неужели нельзя избавиться другим способом? Только убить? – хмуро спросила она.
Эдик поглядел на нее с любопытством. Чего еще он в ней не разглядел? Жестокости, коварства? Ее близко посаженные глаза говорят о мрачности и фанатизме. Мрачности в ней вроде бы нет; скука – это ведь не мрачность. Для фанатизма нужна страсть, но этого тоже нет... впрочем, имеется страсть к деньгам и гламурным предметам. Еще к чему? Кажется, она неравнодушна к бывшему своему учителю... впрочем, это все детская чепуха.
Эдик любил размышления психологического толка. Напрягая лоб, он прикидывал, по каким чертам можно определить какое-либо качество характера. Так он тешил свое желание быть проницательным.
За два дня до той субботы
Подготовленная профессиональная девица позвонила мужу Светы в офис:
– Здравствуйте, Георгий Алексеевич! Меня зовут Лола, я очень красивая. Пусть это звучит нескромно, но красота выше скромности, правда? У вас найдется минута для разговора?
– Ничего не понимаю! Погоди, Никита, какая-то баба звонит... Лола? Впервые слышу. Откуда у вас мой телефон?
– Подруга дала. Только не спрашивайте, кто. Она мне вас так хвалила, ну так хвалила! Как мужчину. И что вы такой статный, мужественный и вообще сильный. А мне не везло. У меня никогда таких не было, хотя мне уже двадцать один год. Всё попадаются какие-то хлюпики, нытики... слабаки, в общем. Она меня так завела, что я хочу с вами увидеться. Разве нельзя просто увидеться?
Голос у нее был соблазнительный, с жеманством и смешком. И льстила она так приятно, что он зажмурился на один глаз. Ему только не по вкусу пришлось, что она звонит из телефонной будки.
– Почему ты звонишь из автомата? – спросил он напрямик. – Прячешь свой номер?
– Нет, мобилка разрядилась. Я вам скоро перезвоню, можно? Чтобы мы договорились о встрече. Когда позвонить?
– Часа в четыре, – ответил он и поморщился, ибо этот четверг был весь расписан.
Юля-Лола вышла из будки и глубоко вздохнула. Эдик, выслушав отчет, похвалил ее. Они пошли в рыночные ряды и купили три сим-карты без оформления. Вставив одну из них в свой телефон, Лола позвонила Георгию Тягунову точно в 16.00.
– Еще раз привет! Это я, Лола.
– Насчет того чтобы посмотреть друг на друга, подходи к офису, тут рядом кафе, выпьем кофейку и разбежимся, а то у меня куча дел, – сказал он.
Георгию Тягунову показалось, что он ведет себя как солидный мужчина, привыкший к женскому поклонению. Он и не ведал, что, строя мужественные мины на своем тяжелом лице, он уже сдвинулся в нужном для убийц направлении.
Встреча с Лолой прошла великолепно, он несколько раз уместно пошутил; она так откровенно жеманилась, изображая восхищенную робость, что эта игра была видна даже стоящему вдалеке бармену. Георгию, напротив, это жеманство понравилось. «Так должна вести себя настоящая гейша», – подумал с важным и снисходительным одобрением. Они договорились о встрече через два дня.
– Я только съезжу к маме в Рязань и вернусь, – сказала она, двигая бровками и ломая губки.
– А я могу позвонить тебе по этому мобильному номеру? – Он положил ей лапу на плечо.
– Конечно, Георгий Алексеевич! Я буду счастлива.
– Зови меня Жора, мне так больше нравится. – Его тяжелые черты едва сумели подвинуться для улыбки.
– Хорошо, Жора! До свидания, дорогой Жора! По-моему, моя подруга оказалась права.
– Так что за подруга?
– Скажу позже, когда буду тебе доверять. Пока! – Она исполнила воздушный поцелуй, качнула сережками, сильно вильнула задом, огибая стул, и вышла на улицу.
Через два квартала ее ждал в машине Эдик.
– Уф, ну и медведь! Ты должен увеличить гонорар. Мне с ним страшно.
– Пять тысяч баксов за то, что ты подольешь капли в его бутылку и через минуту уйдешь, – это мало?!
– У меня предчувствие плохое. Вообще, я не преступница, я проститутка. Я никого не убивала, я только дарила радость!
Эдик развеселился:
– Радость! Глянь-ка! Фальшивые стоны обменивала на нефальшивые деньги!
Она сузила очи, ударила его сумочкой и собралась выйти из машины. Он удержал ее.
– Перестань кривляться! И перестань клянчить деньги! Мы уже договорились, так что не ломайся. Клиент серьезный, я тебя предупреждал. Но капли тоже серьезные.
– А если он того... не...
– Ты побудь до того момента, когда у него дыхание станет редким и прерывистым. Тогда надень перчатки, вытри следы своих пальцев с предметов, за которые бралась, – а лучше не берись понапрасну! – выставь на стол стопку с отпечатками чужих женских пальцев, которую ты завтра непременно раздобудешь, – так ведь? Потом забери из верхнего ящичка бюро все побрякушки, ящик будет не заперт, и уходи, опустив капюшон как можно глубже на свою сообразительную голову. Я в квартале от тебя буду сидеть в машине. Довезу тебя домой или куда скажешь. Если нас остановят менты, я скажу, что у нас в машине было свидание. Если вдруг возникнет надобность оттуда позвонить мне, позвонишь вот с этой левой сим-карты, поняла? Не вздумай оставить свою настоящую!
