290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Четвертая Скрепа (СИ) » Текст книги (страница 2)
Четвертая Скрепа (СИ)
  • Текст добавлен: 1 декабря 2019, 08:30

Текст книги "Четвертая Скрепа (СИ)"


Автор книги: Иван Семеринов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

IV

На обратном пути в редакцию Говорухину позвонили и попросили заехать в больницу для репортажа про избиение подростка. Парня лет четырнадцати жестоко избила толпа ребят. Семь или восемь человек накинулись на него, словно гиены на мертвое тело. Причин никто пока не оглашал, но в сеть попала запись с камер, запечатлевших это преступление. Благо больница была недалеко где-то в центре, и Говорухин решил пройтись до неё пешком. Оглядывая потухшие лысые деревья, свежеокрашенный металл оград, воду и лужи, переполнявшие водостоки и канализации, серые каменные дома, переполненные от людей улицы он пытался решить как поступить с папкой и что делать. На вопрос «кто виноват?» несколько дней назад ответил Захар Долгоруков своим деянием. Власть Города не любила цацкаться, а Говорухин не любил с ней пересекаться. Он пытался просчитать все варианты событий, которые приходили к одной и той же точке: его убьют. Неважно где, неважно когда. Может завтра, а может спустя пять лет, поэкспериментируют, поотрывают ножки, как дети у беззащитных тараканов. Заставят ходить и оглядываться за спину. Так они поступают со всеми.

Вдруг он услышал чей-то громкий говор:

«УБИТЬ ВСЕХ НАХУЙ НАДО МРАЗЕЙ!» – Говорухин обернулся. Перед собой он увидел опущенца, из тех людей, что каждый день на вокзалах клянчат мелочь, чтобы доехать до дома, а потом на неё покупают дешевую водку.

«ПИЗДА БЛЯДЬ С УШАМИ ШАЛАВА ЕБЕТСЯ СО ВСЕМИ УБИТЬ ТАКИХ НАДО» – проорал алкаш.

Говорухин ссутулился и уткнулся в свое пальто. До больницы оставалось недолго.

Лучи заката прорывались сквозь черный дым, закрывавший солнце. Лысые деревья не спешили обзаводиться листьями, как бы вторя окружавшему их пространству. На больничном крыльце стояли врачи – курили и обсуждали то, как они собирали какого-то пацана по осколками. Рядом стояли больные: кто-то с костылем, кто-то с почти развязавшейся шиной на руке, кто-то с повязкой на глазу. Хвалили Грабина, поносили геев и либералов. Говорили, что все под Богом ходим и Перевалову больше достанется, потому что он некрещенный. Говорухин не стал обращать на них внимание и очутился в холле. Запах кислых щей и хлорки бил в нос. У регистратуры стоял гундеж и вой. Спорила какая-то старушка, отчитывавшая медсестру за то, что она потеряла её карту, что лечится тут, как ставить мертвому припарки. Пока все бланки заполнишь, уже можно тратить копейки, отложенные на черный день. Он стал искать указатели, по которым можно было бы соориентироваться в больнице, перед этим надев бахилы.

Однако, больничную разметку делал тот, кто очень сильно любил пошутить. По указателям, ведущим в реанимационное отделение, Говорухин оказался в родильном. Через окна палат были видны счастливые мамочки, обрекающие своих детей на жизнь в этом мире. Говорухин подумал о том, что правильней было бы никого не приносить на этот свет. Зудом от бормашины встряли воспоминания в его голове. Он поспешил удалиться. Проходя травму, он спросил дорогу у медсестры. Та в испачканном кровью халате сказал, что он вообще не на том этаже, да и тут всё постоянно меняется. Отделения переезжают каждый день, и каждый день приходит новый стандарт заполнения бланков, бумаг и больничных карт.

В реанимацию никого не пускали. У дверей, по ту сторону которых разворачивалась борьба между жизнью и смертью, скукожившись на лакированной лавочке сидели мужчина и женщина. Мужчина пытался скрыть свое волнение и озабоченность, успокаивая свою жену, пока та с глазами, выгоревшими от горя, безучастно смотрела в стену, изучая мозаику синих обоев. Время, как будто бы замерло для них, и впереди была только непроглядная бездна, озарявшая завтрашний день.

Говорухин подсел к ним, не став ничего говорить или спрашивать. Слезы, третий раз в его жизни, побежали по его щекам, пока он пялился в эту стену. Она всегда ему повторяла, что у него слишком слабый болевой порог, а он с ней спорил, пытаясь доказать, что это не так. В конце концов, именно на него, всегда на них, навешивается ярлык, дескать он должен всегда быть сильным и всегда готовым защитить. Соленые капли сушили кожу. Он сжал кулаки и прохрипел: «Прости меня». Слезы полились градом, и Говорухин не стал сдерживаться, не стал прятаться и скрывать свою слабость. Прошло минут пять прежде чем он перестал рыдать, прежде чем носовые пазухи набухли от напряжения. Муж и жена, родители мальчика не проронили ни слова.

И вот они сидели втроем на лакированной лавочке перед реанимационным отделением, и единственное, что их объединяло, та бездна, озарявшая не только завтрашний день, но и конец жизни.

V

Из больницы Говорухин уехал на такси. Садясь на заднее сидение, он подумал, что это было очень комичным, когда ему пришлось сбегать до банкомата, чтобы снять денег на взятку медсестре. Та проронила, что парня ввели в искусственную кому, а полиция уже нашла преступников. Ими оказались какие-то бездельники, которые не раз и не два привлекались за хранение и драки. Говорухин переслал информацию в редакцию с припиской, что дело кажется шитым белыми нитками, раз и свидетели, и камеры показывают на то, что там была толпа школьников. Следом Говорухин открыл на своем смартфоне видео, то разоблачающее расследование Перевалова, о котором сегодня так нервно толковал Подрулин. В самом ролике раскрывались подробности о недвижимости Долгорукова – был дом где-то за границей ближе к Альпам, зарегистрированный на третьих лиц, был целый этаж дорогостоящей недвижки в жилом доме ближе к центру. Там когда-то проживали партийные шишки, которых затем загнули в рог в 37-ом. Был личный вертолет, на котором, судя по снимкам из инстаграма Долгоруков любил выбираться на охоту. Был и проклятый дом на Копейкино-Матфеевом, зарегистрированный на жену. Говорухин с иронией подумал о том, что властьимущие совершенно не умеют прятать свои богатства. Доказательная база выглядела солидно. Ролик набрал сто пятьдесят тысяч лайков. В комментариях люди писали, мол «на виселицу такую власть», «вилы в руки», «вперед на митинг», но что-то Говорухин не видел бастующих жителей с факелами и коктейлями Молотова, готовыми устроить переворот на площади. Вместо этого были лишь форсированные атаки ретвитами и репостами. Ссылки распространялись будто споры, заполнявшие сырую комнату гибком. И с этим ничего нельзя было поделать. Если информация – это оружие, то с тупым концом. Разящая не как шпага, а как её эфес. Нужна ли она? За гущей дыма хлипкий выхлоп. Видимо, что нет. Людей не интересует суть, их интересует её потребление. Поставлен перед фактом – значит молодец. Достаточно просто засорить инфополе, и выйти в дамки. Удар от эфеса будет равен силе от удара молотком из поролона.

А что до Говорухина, то он бросил попытки отфотографировать папку в трясущемся такси, и сейчас пытался составить план по игре, которую ему предстояло ввести. Главным преимуществом, которое у него было, оказались не ораторские способности, а то, что противник пока не знает, что кто-то начал ввести против него действия. И желательно, чтобы так оставалось до конца – написание статьи – занятие долгое и трудоемкое, а когда ты висишь на крючке, не так много времени остается до того, пока кто-нибудь потянет за леску. Весь удар должен прийтись только на него одного. Нельзя, чтобы кого-нибудь постороннего это зацепило. Именно за этим Говорухин направлялся в один из самых хмурых районов города, жившим отдельной жизнью.

VI

С работы Говорухин отпрашивался, когда шагал по разбитой тротуарной дорожке гнетущего квартала панельных домов. Дорожкой трудно назвать ту массу из грязи, отхарканной слюны и слякоти. Он старался скакать по выпиравшим из бугоркам этой трясины бугоркам, попутно разглядывая те места, в которых прошло его детство.

Вот тут, у подъезда этого серого дома он впервые попробовал с одноклассником пиво. Ему было четырнадцать, и тогда всё было окутано ореолом запретности. Сердце стучало, подпирая табу. Он тогда не понял прелести этого дешевого хмельного напитка со вкусом перебродившего компота, и, сделав пару глотков, оставил бутылку на откуп своему другу. Тот вроде недавно погиб, повесился в алкогольном угаре, и может быть Говорухин бы и горевал по нему, если бы их пути не разошлись по окончанию школы.

Сейчас у того же подъезда тоже сидела парочка каких-то школьников, пуповиной привязанной к панельке, и посасывала бутылки «Беринга». На блоке, как потом понял Говорухин, выживал не самый сильный, самый сильный попадал в тюрьму, а самый умный – тот, кто сидит дома и мечтает вырваться отсюда.

Где-то неподалёку во дворике, окруженном серыми бетонными стенами старой застройки, гуляли матери со своими детьми. В руках у каждой из них было по сигарете, дым от которых обволакивал коляску. Там же занимались на турничках какие-то ребята в спортивках, из тех, что берут дань мобилками. Говорухин не хотел искать проблем, потому разминулся с ними, направляясь в свою колыбель.

Тягостное, шершавое, свинцовое, покрытое цементными шрамами девятиэтажное здание, скрывавшееся за подобными ему зданиям, затухшим очагом открылось ему. Он подошел к деревянной двери, выкрашенной будто еще в предыдущем столетии, с установленным домофоном, набрал номер нужной квартиры и позвонил. Из динамика раздался женский голос, спросивший кто это. Говорухин с несвойственной ему мягкостью ответил: «Это Лёша». Женский голос посоветовал ему подниматься на лифте, мало ли что может случиться на лестничной клетке – обиталище местных наркоманов. Заслышался противный писк, и дверь растворилась.

Внутри подъезд выглядел, как обычная парадная. Облупившиеся от сырости краска с штукатуркой, сломанные почтовые ящики, подпаленные потолки, с которых свисали на харчках сожженные спички. «Всё как всегда, наш девиз – где живем, там и срем» – подумал Говорухин, нажимая на расплавившуюся кнопку вызова лифта. С крутым скрежетом лифт, застревая в шахте спустился вниз. Говорухин зашел в кабину, напоминавшую гроб, сделанный из старого шкафа, и скрипящие створки с нарисованным на них габаритным половым органом закрылись.

«Вот она ирония судьбы, вроде как собираешься идти на войну с мэром, а убить тебя может техника из прошлого государства. Как подавиться костью от персика перед Ватерлоо». – подумал Алексей, пока лифт тащил его вверх на седьмой этаж.

Створки снова открылись. Прошло шесть лет, а лестничная клетка не поменялась. Как и была побитая выцветшая керамика, так и осталась. Лишь металлическая дверь, к которой он направлялся теперь, заменяла старую, болезненно желтую.

Говорухин нажал на звонок. Тот хило всхлипнул. За стенами послышались какие-то шаги, и потом с металлическим скрежетом в проеме появился мальчик – на вид ему был не больше десяти, но он уже был серьезным и хмурым, будто бы узнал, что жизнь не имеет смысла:

– Это кто? – спросил он тихо, но в то же время сурово.

– Боря, ты меня плохо помнишь… – Говорухин осекся, мальчик своим видом напоминал ему хищного зверька, вроде куницы, – я давно у вас с мамой не был, – он вздохнул, – в общем, я твой дядя Лёша.

– А, – отреагировал ребенок, будто бы услышав пустой звон.

В полутемном заваленном обувью узком коридоре, обклеенном обоями, когда-то не знавшими, что такое разводы от потопа, появилась мать. Говорухин увидел свою сестру и отвел взгляд, проронив что-то вроде: «Да у вас тут ремонт был». Боря, насупившись ответил, что не было, так как на него денег нет.

Сестра жестким тоном отрезала: «Пошли на кухню», потом добавила: «И обувь в прихожей сними». Говорухин неуклюже выдавил из себя улыбку и послушался.

С тех пор, как их дед, получил эту квартиру, когда он работал на заводе и устроил что-то вроде обмена с умирающей матерью, это двухкомнатная жилплощадь стала для Говорухиных своего рода гнездом, в котором вились члены его семьи. А сейчас… почти никого не осталось. Отец эмигрировал за границу в девяностых вместе с любовницей и вспоминал своих отпрысков только на странице фэйсбука. Хвалился, что его сын работает колумнистом в самом «ЖИЛАЙФ», что журфак – это настоящая школа жизни, которую тот прошел с отличием.

А мама… в какой-то момент просто сломалась. Не смогла вынести свалившейся на неё нагрузки. Рак съел её быстро, как раз тогда, когда Говорухину исполнилось восемнадцать. Через несколько дней после похорон он съехал отсюда – кое-какое время голодным скитался по Городу, пока ему не удалось выбить себе комнату в общаге, и больше не возвращался. На звонки родных отвечал неохотно. Никому не сказав, поменял номер, вместе с ним почту. Так он и развел свою дорогу в Городе с дорогой своей сестры. Лишь единожды он вернулся, когда на сороковой день посетил могилу той, что принесла его в этот свет. Глядя на сосновый крест, воткнутый в землю, он думал о том, что надо бы заменить его мрамором. Она этого заслужила.

Говорухин последовал за своей сестрой на кухню, как следовал всегда. Она была старше него лет на пять, и в детстве она постоянно за него заступалась, когда его угораздивало попадать в дворовые разборки. Порой она приходила и на родительские собрания, когда мама задерживалась на работе, порой и в частном порядке, чтобы отодрать за уши хулигана, пристававшего к маленькому Лёше. Говорухина захлестнули воспоминания о прошлой жизни, на его лице появилась дружеская ухмылка, а в зрачках горечь. Сестра закрыла за ним дверь, пока он присаживался на шатающуюся табуретку. Месту явно не хватало мужской руки, но Говорухин быстро отогнал от себя эти мысли. Он оглянул кухню, выглядевшую будто бы фотозаготовки из старого журнала «Домострой», но состарившуюся. Отвалившаяся кайма от шкафчиков из ДСП, ржавый холодильник, от шума которого вполне могло заложить уши, потрепанная плита с разводами от жира, растения на шпакленном подоконнике, почему-то только кактусы, и столик, на скатерти которого присутствовали кофейные пятна. Говорухин уставился на свою сестру. За эти годы она постарела, мешки под глазами куда заметней, чем были до этого, на лице гримаса усталости, и волосы, сложенные в пучок соломы. Он попытался выдавить из себя улыбку, но у него не вышло. Сестра с укором посмотрела на него и он отвернулся. В голову ничего не пришло, кроме вопроса «Как дела, Света?», прозвучавшего очень неуверенно, будто бы из уст нашкедившего парня, пытающегося не получить по полной от предков. Повисла тишина, нарушаемая шумом рефрижератора. Говорухин повернул свою голову обратно. Света покраснела, на её лице появились слёзы. Она накинулась на Алексея, который не стал сопротивляться. Пощечина, еще одна, и еще одна, и еще, следом шли хлесткие шлепки, оплеухи, подзатыльники, бившие без разбора по щекам, по шее, по затылку, по ушам, по темени. Света схватила его за волосы и стала таскать его за башку то туда, то обратно. Из её уст раздавались истошные вопли вкупе с истеричным плачем. Оглушенный Говорухин смог разобрать только: «ГНИДА, ТЫ НАС БРОСИЛ! СВОЛОЧЬ НЕБЛАГОДАРНАЯ, ЗАЧЕМ ТЫ…»

Она выбилась из сил, толкнула Алексея плечами в стену и облокотилась на буфет. С буфета она съехала вниз и оказалась на полу, поджав колени к груди, а спину к утвари. Говорухин пытался прийти в себя, попутно доказывая себе, что если бы это не была его сестра, он бы ответил. Света с исподолобья посмотрела на него и спросила:

– Чай будешь?

– Буду, – промямлил Говорухин.

VII

Прошло как минимум пару часов с тех пор, как Алексей и Светлана, разговаривали на кухне. Говорухин рассказал о том, как работал в газете «Передавица», из которой впоследствие ушел в поисках лучшей жизни, как работалось колумнистом в «ЖИЛАЙВе», как у него сложилась личная жизнь (бывшая ли вообще, кто знает? Журналист мечтал о том, чтобы всего того сумасшедшего года никогда не случалось). Света в ответ поделилась историей о тяжелом разводе, о том, что она повторила ошибки матери одна за одной, о том, что нашла работу – низкооплачиваемую, но позволявшую проводить больше времени с сыном. Тот был достаточно хилым и очень странным ребенком. Много читал, причем не Носова, Драгунского или «Гарри Поттера», а Шпенглера, Фромма и Шопенгауэра. Принимать в школу его отказались. Учителя посчитали его слишком «жутким». Она возмущалась, пыталась пробить место в учебном заведении по инстанциям, давила на то, что если он не социализируется, то общество потеряет будущее. В инстанциях кормили завтраками, а позже прямо сказали – будь попроще. Говорухин участвующе кивал головой и изумлялся не только произволу, но и способностям ребенка. Света говорила, что вкладывает свою жизнь в него – на крохи от пособия покупает ему соки, да балует сладостями, хотя сама давно уже забыла их вкус. Она беспокоилась о том, что сын с трудом идет на телесный контакт – она его обнимает, целует в лобик, но он редко проявляет что-то в ответ.

Говорухину стало легче. Кое-что до сих пор гложило его внутри, но он давно не чувствовал себя почти неплохо. Ему не хотелось избавляться от этого ощущения, зная, что сверни он разговор в другое русло, то момент будет упущенным. Лучше уж так – двое людей, один из которых изливает горе в разбитое корыто. И всё же Свет сама поставила вопрос: «После стольких лет зачем он пришел?»

– Попросить тебя и Борю уехать из города. – ответил Говорухин, на его лице не дрогнул ни один мускул. – к тетке, подальше отсюда. Кое-что грядет и мне придется подставиться.

Света недоуменно на него уставилась:

– Как? – голос её сорвался, – бросить всё? У нас тут… быт и жизни…

– И я хочу, чтобы вы дальше продолжали жить. Но не здесь, иначе вам не будет покоя.

– Лёша! – тут она стала говорить громче – не виделись семь лет! Так и ты еще и прогнать нас решил!? Тебе бабок что ли мало?! Ты и квартиру решил продать!?

Говорухин не выдержал:

– Света! Оставь это глупое мещанство! Я ввязываюсь в жуткую авантюру и хочу убрать вас из-под удара! Я хочу поступить правильно! Хоть раз в этой жизни!

Он замолчал, отдышался, растер себе шею. Света отпила из кружки чаю, и он, уже успокоившись, продолжил:

– Мир – это очень страшное место, Свет. Он дышит наладом, ты и сама это видишь… И я это вижу, но я постоянно… – он пробовал подобрать слово, – бежал от этого. А бежать до бесконечности просто не получится. Я устал. И я хочу остановиться. Чтобы остановиться – надо поступить правильно. И меня уже не ебет.

– Лёш, – голос её был мягким, – красота всегда в глазах смотрящего.

– В глазах смотрящего? – Говорухин усмехнулся, – Красота в глазах смотрящего – это когда ты наблюдаешь, как у людей уходит почва из-под ног и всё летит по, – он осёкся, – в тартарары.

– Не смешно, Лёш.

– Я и не смеюсь, Свет, – выпрямившись ответил Говорухин, – Вот тебе пара примеров из моей журналистской практики за неделю. Парня подростка избивают в парке. При людях. На записи человек десять! За то, что с бывшей одного из них погулял под ручку. Я еду к нему в больницу и понимаю, что молодой пацан всю жизнь будет овощем! Вижу, что родители умерли от горя, думали, что растили сына на великие свершения, а вырастили на убой. А в ментовке это дело повесили на каких-то уголовников! Вот она краса, да!? – в глазах Говорухина выкипала злость, – Вот тебе еще, мужик, стоит охраняет мемориал, к нему подходят и говорят, типа «Ты чё не за нас!?», он в ответ: «Я не хочу с вами разговаривать», ну они ему хрясь и в ебало – нос сломан, положили в больницу, а через пять дней он умирает. А этот биомусор не посадят! Уголовку по нападению не успели завести! – голос Говорухина, будто бы выражал эсхатологический экстаз сумасшедшего, Света поменялась в лице – Недостаточно, давай еще! Девочка, пятнадцать лет! Берет котят и швыряет их об стену! ИЛИ режет их кухонным ножичком, снимая это всё на купленную блядь заботливыми родителями мобилку, выкладывая трансляции в соц. сеточки! Мы с тобой были такими!? МЫ С ТОБОЙ БЫЛИ ТАКИМИ!? Как мы вообще тут очутились!? – Говорухин раскраснел, он поднял указательный палец вверх, – А знаешь как разгрести? Да никак. У людей просто совок из голов не вышел! – он стал тыкать пальцем в висок, – И НЕ ВЫЙДЕТ ПОКА НЕ УМРУТ! И ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ОНИ ЗАБЕРУТ С СОБОЙ СТОЛЬКО СКОЛЬКО СМОГУТ ПРИХВАТИТЬ! Никакой личной ответственности. Просто не научили. Они всё спустили в пизду, а нам это оставили разгребать.

Говорухин снова ссутулился, и подумал о том, что большая часть людей, рождавшихся в городе, появлялась на свет в панельных районах, и уходила в панельных домах. Его мысли прервала ошарашенная Света:

– Ты можешь прямо объяснить? Зачем нам надо уезжать? – она выражала сочувствие.

Говорухин уставился на кружевную занавеску и произнес:

– Затем, что сын мэра зарезал свою бывшую подругу, а дело пытаются, точнее думают, что слили в трубу. Надо это осветить, а когда я это освещу, будут большие проблемы. Эти люди не привыкли цацкаться, они сделают всё, чтобы досадить.

– А почему не слить это всё в сеть? Анонимно? Избежать всего этого? – с надеждой спросила Света

– Потому что тогда они отмажутся. Скажут, что недоброжелатели пустили дезу. «ЖИЛАЙФ» – структура официальная и надежная, если это можно сказать про СМИ… хотя предположу, что найдется еще кучка идиотов в телеграме или фэйсбуке, рассуждающих на то, что кто-то заказал кампанию против мэра.

– У меня нет денег, Лёш, – с тоской сказала Света – на что нам жить у тётки, работу сразу не найти.

– Насчет денег – не волнуйся. Я дам сколько нужно, – заверил Говорухин, – в журналистике совесть неплохо компенсируется. Можно даже взять ипотеку.

– И еще… – Света не знала, как это произнести, – дед…

– А что с ним?

– Он лежит в соседней комнате. Ему трудно ходить, и боюсь, что скоро он… – она посмотрела на потолок.

Говорухин почесал немытую голову, потом отвесил: «Я обо всё позабочусь. Собирай пока чемоданы. Билеты купим на вокзале… и можешь сколько угодно прощаться – время терпит».

Он вздохнул и уткнулся в пол:

– Лёш?

Он откликнулся:

– Это навсегда?

– Не знаю, – Говорухин быстро отвел взгляд, и стал допивать холодный чай. Его терпкий вкус напоминал о детстве.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю