Текст книги "В крымском подполье"

Автор книги: Иван Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Наверху скрипнула дверь, раздался топот немецких сапог и невнятный разговор. Я затаил дыхание и прирос к стенке.

Наконец поднялась половица. Раздался спокойный голос Филиппыча:

– Вылезайте. Все благополучно.

– Кто был? – спросил я, вылезая.

– Немец с татарином-добровольцем. Проверили документы. Немец в русском паспорте ничего не нанимает, смотрел только на фотографию и на печать. А вот в прошлый раз жандарм-татарин был… Ну и собака! У меня два заказчика сидели. Он вертел, вертел их паспорта. К одному придрался, почему отметка биржи труда не по форме – в середине, а не на последней странице.

Я посмотрел паспорт Филиппыча и карточку явки на биржу труда. Паспорт у него был такой же, как и у меня – временный вид на жительство взамен утерянного.

– Через Гришу в лес передал, для штаба, – пояснил Филиппыч.

Но на паспорте Филиппыча печать была несколько иная. Под пропиской стояла подпись начальника полиция, а не начальника паспортного стола, как у меня.

У меня голова кругом пошла:

– Неужели наши не знают, как немцы оформляют документы?

– За ними очень трудно уследить, – объяснил Филиппыч. – Чтобы ловить партизан, они постоянно меняют печати, штампы и подписи. И в каждом участке по-разному устанавливают порядок регистрации. У нас как раз недавно все изменили.

В общем, было ясно одно: мне нужно немедленно сделать другой паспорт, в соответствии с немецкими требованиями.

Полагаться на знакомого Бокуна – взяточника-надзирателя – я не хотел. Но где найти человека, умеющего подделывать документы, и, главное, такого, кому бы я мог довериться?

Из этого почти безвыходного положения меня совершенно неожиданно выручил секретарь комсомольской организации Борис Хохлов.

С первой же встречи этот юноша произвел на меня необычайно светлое, обаятельное впечатление. Он, в [144] отличие от Толи, был чрезвычайно мягок в обращении, даже застенчив, если можно так выразиться, органически скромен. Он искренне смутился, даже покраснел, когда однажды, говоря об их деятельности в немецком тылу, я произнес слово «героическая». Все, что они делали, казалось ему совершенно естественным, само собой разумеющимся. Боря был совершенно спокоен: скоро эта «чума» пройдет, наступит опять «нормальная», как он любил говорить, жизнь, нужно только хорошенько поработать.

Мы с ним сразу подружились. Он обрадовался, узнав, что может мне серьезно помочь.

Боря прекрасно рисовал. Когда немцы начали угонять советских людей в Германию, он тотчас же нашел практическое применение своим способностям: он научился подделывать документы и многих спас от немецкой каторги. Одних снабдил служебными удостоверениями немецких учреждений, другим в карточке биржи труда поставил штампы об инвалидности, третьим выдал фиктивные справки о туберкулезе и прочих тяжелых болезнях (в Германию немцы отправляли только здоровых).

Борис принес готовальню, линейку, чернила, химические карандаши и, ухмыляясь, стал вытаскивать из ботинок, из-за пазухи, из дыры в подкладке целую коллекцию всевозможных печатей, штампов и подписей.

Он был прекрасно осведомлен, в каком участке как прописывают и какие там произошли изменения.

Боря изготовил штамп полицейского участка, в котором я проживал, сделал в моем паспорте прописку и поставил под ней какой-то витиеватый крючок, очень похожий на подпись начальника полиции.

– А круглые печати делаете? – спросил я, с восторгом рассматривая желанную прописку.

– Какую вам нужно?

– Такую, как в паспорте Филиппыча.

– Конечно, сделаю. Времени только побольше потребуется.

– Сколько?

– Часа два-три.

Каждая минута была дорога. Боря тут же принялся за работу.

Поскольку мой немецкий паспорт, сделанный в Сочи, был неточен, мы решили его заменить. Но чистого паспортного [145] бланка ни у кого из нас не было. И тут мне пригодился опыт, приобретенный в царском подполье, – умение превращать старые документы в чистые бланки. Материалы для этого требовались несложные; они продавались и в аптеке и на базаре.

Филиппыч очень легко достал для меня карточку биржи труда. Он заявил на бирже, что свою карточку утерял, уплатил штраф в пятьдесят рублей и получил новую.

Через два дня Боря сделал все штампы и печати, а поздно ночью, когда жандармы обычно на несколько часов оставляли население в покое, я оформил себе документы в соответствии с требованиями полиции.

Для прописки в домовую книгу у нас не было марки, которая наклеивалась в полицейском участке. С согласия Филиппыча разрешился и этот вопрос. Поскольку дочь его уже давно была угнана в Германию, а в полиции об этом давно забыли, я смыл ее прописку в домовой книге и на это место вписал себя, использовав, таким образом, освободившуюся полицейскую марку. В Симферополе я значился проживающим безвыездно с 1937 года, а на квартире Бокуна – пятый месяц.

На другой день после оформления моих документов ночью пришел немецкий патруль. Филиппыч еще работал в своей мастерской, а я спал на сундуке в кухне около выходной двери. Имея, наконец, на руках все бумаги; я в эту ночь заснул так крепко, что не слышал, как немцы вошли в дом. Проснулся, когда они уже стояли около Филиппыча и допрашивали его, почему он так поздно работает. Он объяснил, что днем занят на фабрике, зарабатывает мало, а семью кормить нужно.

– Посторонние есть в доме? – спросил один из них по-русски.

– Никого нет, – ответил Филиппыч, – только старик больной.

– Где он?

– Спит.

– А ну, буди его.

Притворившись спящим, я прислушался к разговору. Неприятный холодок пробежал по телу.

Филиппыч толкнул меня:

– Вставай, старик! [146]

Сгорбившись и прихрамывая, я вышел к немцам в нижнем белье.

– Документ! – потребовал один из них, оглядывая меня.

– Документ? – протянул я, сонно глядя на немца. – Паспорт, значит? Сейчас принесу.

Я вынес к ним свое замасленное, в заплатах полупальто, из кармана достал документы, завернутые в грязную тряпочку и заранее замазанные и измятые. Второй немец, в белых перчатках, при виде моих бумажек поморщился:

– Арбейтен?

– Что он говорит? – спросил я у хозяина.

– Где работаешь.

– Инвалид, больной.

– Инвалид! – немец внимательно осмотрел мой биржевой листок. Там по-немецки и по-русски было отмечено: «Снят с учета как нетрудоспособный».

Он еще раз взглянул на меня и вернул документы. Засветив электрический фонарик, они осмотрели кладовку, заглянули в сундук. В комнате на одной кровати спала Мария Михайловна с Сашей, а на другой – Ваня. Немцы проверили их документы и ушли.

Когда шаги затихли, мы с Филиппычем переглянулись и перевели дух. Мои документы выдержали испытание. Случись проверка на день раньше, могли бы произойти крупные неприятности.

– Надо Боре рассказать, – сказал Филиппыч, – пусть порадуется. Хороший парень!

Глава восьмая

Моя дружба с Борей Хохловым началась именно с этой подделки документов, когда он просидел у меня несколько часов, изготовляя штампы. Боря рассказал историю возникновения их молодежной организации. От него я впервые услышал и о семье Долетовых.

Николай Долетов, школьный товарищ Бори, жил с ним в одном доме. Когда немцы ворвались в Крым, отец Бориса вместе с частями Красной Армии ушел в Севастополь, а отец Николая, Георгий Яковлевич Долетов [147] (Борис называл его «дядя Гриша»), ушел в партизаны. Дядя Гриша, старый член партии, партизанил еще в гражданскую войну, потерял ногу и носил протез. Но крымские леса он прекрасно знал и надеялся быть полезным. Семью свою он оставил в городе для связи.

– Дядя Гриша особенно полагался на Николая, – рассказывал Боря. – Николай, действительно, был молодцом. Никто не подозревал, что дядя Гриша, калека, – в партизанах, и Николай устроился у немцев в мастерскую по ремонту радиоприемников. Он еще в начале войны прошел школу радистов. Первое время Николай ухитрялся в мастерской слушать Москву, а потом стал приносить приемники на квартиру как будто для ремонта. Ребята записывали сводки Совинформбюро и передавали «вести с Родины» своим самым надежным друзьям и знакомым.

Потом Долетов и Хохлов связались с другими комсомольцами их школы: Женей Семняковым и Лидой Трофименко. Сначала ребята не собирались оставаться в городе. Они хотели только дождаться дяди Гриши и уйти с ним в лес, а пока распространяли сводки и старались раздобыть побольше разведданных.

У Николая был фотоаппарат. Спрятав его под пиджак, он ходил вместе с Борисом и Женей за город и фотографировал немецкие военные объекты, а однажды, подобравшись к симферопольскому аэродрому, заснял и аэродром.

– А вы знаете, где мы собирались? – Боря рассмеялся. – У немецкого репродуктора. Наш дом на углу Пушкинской и Карла Маркса. По соседству с нами и немецкая комендатура, и городская управа, и румынское гестапо, и отдел немецкой пропаганды. На балконе этой пропаганды появился репродуктор, и это было единственное место в городе, где нашим людям разрешалось собираться: два раза в день передавали сводку главной квартиры фюрера. Ну, мы там и встречались. Дядя Гриша приходил раз в две-три недели и скрывался у своей старухи-матери на Петровской балке. Он приносил нам листовки, а мы рассказывали все, что успели узнать. Я помню, при первой встрече с ним Николай стал проситься в лес: «Город стал какой-то чужой. Ни на что глаза не глядят, ни за что браться не хочется». – «Город [148] наш! – сказал дядя Гриша. – Начали вы неплохо, ну и работайте. Тут тоже дела много». Мы огорчились, но ничего не поделаешь. Так и начали постепенно работать.

Радостно и странно было мне слышать, как этот молоденький юноша, вчерашний школьник, просто и естественно называет «работой» героические без преувеличения подвиги комсомольцев.

Письма и деньги, принесенные дядей Гришей для партизанских семей, разносил его племянник, шустрый шестнадцатилетний паренек Витя Долетов. Из десяти партизанских семей письма и деньги приняли лишь три семьи. Остальные отказались, опасаясь провокация немцев.

Когда Боря рассказал о конце семьи Долетовых, он даже в лице изменился. Видно было, что мальчик тяжело переживал эту потерю.

В середине апреля дядя Гриша, по обыкновению, пришел из леса к своим родным на балку. Нога под протезом была растерта до крови. Рана загноилась. Его лихорадило, временами он впадал в забытье. На Петровской балке ему нельзя было оставаться: о его неоднократных приходах к матери узнали посторонние, это могло стать известным полиции.

Николай и Борис приняли отчаянное решение: спрятать больного у Долетовых и подлечить его.

Вечером они тайком перевезли Георгия Яковлевича.

Рану промыли и забинтовали.

Напротив Долетовых жила татарская семья Семирхановых. Сын Семирхановых, семнадцатилетний Шамиль, учился в одной школе с Николаем и Борисом. Он держался с товарищами по-советски, говорил, что тоже мечтает уйти в лес.

Старик Семирханов состоял в свое время в партии и был исключен из нее за морально-бытовое разложение. Эвакуироваться он не захотел. При немцах открыл ларек на базаре и завел дружбу с татарами-карателями.

Семирханов каким-то путем узнал о том, что Георгий Яковлевич дома. Старик Имам сейчас же пришел к Долетовым по-добрососедски навестить больного.

Старик, видимо, догадывался, что Долетов пришел из леса, и, выражая дяде Грише сочувствие, довольно настойчиво расспрашивал его, как живут партизаны, [149] сколько их, где они находятся, имеют ли пушки, кто у них командиры.

Дядя Гриша был в бреду, что-то неясно отвечал Имаму, но тот крутился около больного, как назойливая муха.

На четвертый день дядя Гриша, несколько оправившись, собрался в обратный путь. Николай провожал его за город.

Опять зашел Имам. Узнав, что Долетев уходит, он вызвался помочь проводить его. Тот не мог отказаться – делать-то было нечего! – и они вышли из дома.

Николай вернулся часа через два, сильно взволнованный. Он рассказал матери и Борису, что отца проводили за город и следили за ним, пока он, спустившись под гору, не скрылся из виду. Но вскоре в том направлении, куда ушел отец, раздался выстрел. Старик Семирханов посоветовал Николаю итти домой, сам же он пойдет и узнает, в чем дело.

Семирханов вернулся к вечеру и сказал, что все благополучно.

– Но все-таки, – при Борисе предупредил Долетову Имам, – вас за мужа могут потянуть. Лучше быть готовыми. Отберите что получше из вещей и перенесите к нам. В случае чего – сохраним.

Долетова собрала в узлы наиболее ценные вещи и отнесла к Семирхановым.

6 мая Борис с Женей Семияковым пошли купаться на ставок, а когда вернулись, Николай вместе с матерью я двухлетней сестренкой Томой были уже арестованы.

Соседи Долетовых рассказали, что во время обыска маленькая Томочка находилась у Семирхановой. Узнав, что Николай и его мать арестованы, Семирханова принесла девочку:

– Заберите свою дочку.

Долетова возмутилась:

– Вы считаете, что она партизанская дочка, и поэтому, мол, пусть пропадает вместе с матерью!

Испугавшись, что Долетова будет, чего доброго, навязывать ей ребенка, Семирханова убежала.

На другой день вечером Боря и Женя видели, как гестаповцы вывезли на машине Долетову с Николаем и [150] Томой по Алуштинскому шоссе к месту, где обычно расстреливали.

В тот же день на Петровской балке были арестованы бабушка Коли и дядя с женой, дочерью и двумя внучками – десяти и двенадцати лет. Они также были расстреляны.

Спустя некоторое время ребята узнали, что дядя Гриша убит татарами-добровольцами возле деревни Тавель, в тринадцати километрах от Симферополя.

В качестве трофея татары принесли в город его протез.

* * *

Боря очень часто говорил мне о секретаре школьной комсомольской организации Лиде Трофименко, о ее смелости и выдержке. По всему, было видно, что она ему очень дорога.

Позднее я познакомился с Лидой Трофименко. Мне было приятно убедиться в том, что она именно такая, какой описывал ее Боря. Он, правда, не сказал мне, что Лида еще отличалась и настоящей русской красотой.

Впоследствии Лида поведала мне, как она встретилась с Борисом.

Лида Трофименко не успела эвакуироваться из Симферополя с частями Красной Армии.

Когда немцы заняли город, Лида до 13 декабря не выходила из дома. Но 11 декабря 1941 года, по приказу немцев, все евреи должны были явиться на сборные пункты якобы для отправки из города.

Пошел туда и школьный товарищ Лиды, Марк, со своей семьей, проживавшей в одном доме с Трофименко.

На другой день мать Марка прислала семье Трофименко записку с просьбой принести что-нибудь из продуктов: все, что они захватили на дорогу, немцы отобрали.

Лида с соседкой наварили кукурузной каши и понесли к бывшему зданию обкома партии, где помешался сборный пункт.

Евреи находились в здании и на улице, за проволокой. У проволочных заграждений толпилось много русских, преимущественно женщин и детей, пришедших узнать о судьбе близких и знакомых. Немцы разгоняли собравшихся, но толпа не расходилась. Тогда солдаты начали [151] стрелять вверх и избивать людей плетками. Народ стал разбегаться. Побежала и Трофименко со своей соседкой. Вдруг окрик по-русски: «Стой!»

Лида оглянулась. За ними гнался немецкий офицер с пистолетом в руке. Подбежав к девушкам, немец потребовал у них паспорта.

Документы были в порядке.

_ Это что? – Офицер указал пистолетом на ведро.

– Каша! – ответила соседка Лиды.

– А под кашей что?

– А под кашей дно ведра, – спокойно улыбнулась девушка.

– Врешь! – взбесился немец. – Куда несешь?

– Матери на работу. А вы не грубите.

Это замечание взбесило офицера.

– Я с тобой поговорю! – Он подозвал автомашину и увез соседку Трофименко вместе с ведром и кашей.

Потрясенная Лида осталась на улице.

Возвращаясь домой, она встретила Женю Семнякова и сама подошла к нему:

– Ты, оказывается, тоже здесь. Как живешь?

– Как и все, – неопределенно ответил Жекя. – А как ты?

Лида коротко сказала ему о себе и спросила, кто из знакомых ребят остался в городе и что нового.

Кивнув в сторону сборного пункта, Женя сказал:

– Вот новое. Всех их вывозят на машинах за город и расстреливают. Завтра в три часа приходи на улицу Маркса к немецкому радио. У Бориса Хохлова кое-что есть.

– Где он живет? – обрадовалась Лида.

– На старой квартире.

Лида не стала откладывать встречу с Борисом до завтра. В тот же вечер она сама побежала к нему, но столкнулась с Борисом на улице.

– А мы тебя давно разыскиваем. – Борис крепко пожал ей руку.

Они зашли в ворота разрушенной фабрики. Борис снял фуражку, вытащил из-под подкладки листовку.

– Спрячь подальше. Почитай своим дивчатам, но будь осторожна, – предупредил он Лиду.

Дома у Лиды уже волновались. Дожидалась ее и [152] двоюродная сестра, комсомолка Зоя Рухадзе. Лида любила Зою за ее неиссякаемый задор, веселость и доверяла ей свои самые сокровенные тайны. Но с приходом немцев Зоя стала печальна, раздражительна. Она металась, не зная, что предпринять.

Лида тут же позвала Зою в другую комнату и, усадив рядом с собой, сказала тихо:

– Есть новости.

Она достала листовку и с радостным волнением начала читать ее вслух.

Партизаны призывали население активно бороться против оккупантов, не давать себя грабить, всячески уклоняться от мобилизации, срывать все мероприятия немцев.

«Ожившее кулачье и их охвостье, – говорилось в листовке, – по указанию немецких пропагандистов-лжецов, сеют всякие ложные слухи и призывают к дружбе с немцами. Не верьте провокаторам! Красная Армия разгромила немцев под Москвой, Тихвином и нанесла врагу тяжелые поражения на ряде других участков фронта. Бейте фашистов, помогайте Красной Армии и партизанам! Крым скоро снова будет советским!»

На листовке стояла подпись: «Крымские партизаны».

Зоя слушала, как зачарованная. Она не выдержала и заплакала.

– Мы обе тогда плакали от радости, – вспоминала Лида. – У нас сразу исчезло гнетущее чувство одиночества.

Девушки быстро переписали по четыре экземпляра этой листовки и тут же пошли распространять ее по городу. Шесть листовок они роздали знакомым, одну подбросили в подъезд большого дома и одну наклеили на углу улиц Ново-Садовой и Севастопольской среди немецких объявлений и приказов.

Так началась их подпольная работа.

Лида Трофименко ежедневно встречалась с Хохловым и Женей Семняковым около немецкого репродуктора. Она привлекла к подпольной работе своих друзей-комсомольцев: Зою Рухадзе, Зою Жильцову, Шуру Цурюпа, [153] Владлена Батаева. Вокруг Хохлова и Долетова организовалась группа из девяти членов.

Комсомольцы-подпольщики очень тяжело переживали гибель семьи Долетовых. Ребята потеряли одного из лучших своих друзей, Николая, и своего любимого дядю Гришу. Кроме того, оборвалась их связь с партизанами, и они не могли больше слушать Москву.

Скоро Лиде и Борису пришлось пережить большое личное горе. Отец Лиды, квалифицированный слесарь, несмотря на неоднократные приказы немцев, не вышел на работу. 16 мая он был арестован по обвинению в саботаже и расстрелян. Отец же Бориса был схвачен немцами при падении Севастополя. Его пригнали в Симферополь и замучили в лагере военнопленных.

После расстрела отца Лида Трофименко решила переменить квартиру и вместе с матерью и сестрами перебралась на окраину города. Место было удобное, и ребята стали часто собираться у Лиды.

Общая обстановка в Крыму осложнилась. Немцы заняли Керчь, после длительной героической обороны пал Севастополь. С продвижением немецкой армии на Кавказ Крымский полуостров становился глубоким немецким тылом. Оккупанты усилили террор и бросили крупные силы в леса и горы Крыма, стремясь уничтожить партизан.

Условия работы в подполье день ото дня становились тяжелее. Потеряв связи с партизанами и возможность пользоваться радиоприемником Коли Долетова, ребята вынуждены были почти прекратить работу. Лишь изредка им удавалось окольными путями получить сводку Совинформбюро либо подобрать листовки, брошенные с нашего самолета. Они тогда переписывали их и распространяли среди населения. Но, конечно, такая работа не удовлетворяла их, и комсомольцы упорно искали связи с партизанами.

В апреле 1943 года Борис Хохлов встретил своего школьного товарища Семена Кусакина. Они учились вместе до девятого класса, а затем Сеня уехал в Севастополь, где поступил в судостроительный техникум. Отец его, коммунист, участвовал в обороне Крыма и впоследствии погиб в боях за Родину.

Сеня приехал в Симферополь, чтобы вывезти свою [154] больную мать в Севастополь, но не успел и застрял в городе.

В детстве Сеня был мягким и нежным ребенком, очень любил птиц и животных. Юношей он не утратил этих черт своего характера, но вместе с тем стал настойчивым, способным организатором. Борис показал мне фотографию Кусакина – очень волевое лицо, немного низкий, упрямый лоб, напряженные морщины между бровями, резко очерченные губы.

Очутившись в тылу врага, Кусакин поступил слесарем на авторемонтный завод в Симферополе, организовал вокруг себя молодых рабочих и всячески вредил немцам: портил приборы, материалы, выводил автомашины из строя.

И Борис и Сеня очень обрадовались встрече.

– Я думал, что ты эвакуировался с нашими из Севастополя, – сказал Борис.

– Хотел, но дело сорвалось из-за болезни мамы. А теперь, как видишь, я здесь работаю слесарем на заводе.

В тоне, которым были сказаны эти слова, в быстром, неявном взгляде Кусакина Борис почувствовал боль и обиду. Борис знал, что у Сени была мечта стать инженером-судостроителем. Немцы разрушили все его планы.

– Куда так рано? – спросил Кусакин.

– За город. Ночью наши летали, может быть листовки сбросили, – откровенно ответил Хохлов.

– Найдешь, не забудь меня, – подмигнул Сеня.

– Ладно. Приходи после работы.

В первый же выходной день Хохлов привел Сеню Кусакина к Лиде Трофименко и познакомил его с другими ребятами. Сеня рассказал, как он со своими товарищами по работе вредит немцам. Живой, общительный, он быстро вошел в семью подпольщиков и внес свежую струю в деятельность молодых патриотов. Сразу был поставлен вопрос о необходимости усиления подпольной работы. Прежде всего нужно было оформить комсомольскую подпольную организацию.

Через несколько дней на квартире Лиды скова собрались комсомольцы: Борис Хохлов, Владлен Батаев, Сеня Кусакин, Зоя Рухадзе, Зоя Жильцова, Шура Цурюпа и [155] Лида Трофименко. Жени Семнякова не было – он уехал в деревню за продуктами.

На столе появился чай, заиграл патефон. Все уселись вокруг стола, и Борис Хохлов открыл первое подпольное комсомольское собрание. Предстояло разрешить три основных вопроса: о руководстве организацией, об установлении связи с партизанами и об организации подпольной типографии.

Первое слово Борис дал Лиде, как секретарю комсомольской организации школы, где училось раньше большинство присутствующих.

– Я не могу теперь считать себя секретарем. В подпольной организации имеются комсомольцы и других школ, – сказала Лида. – Да и обстановка теперь другая. Мы должны стать боевым отрядом комсомола в тылу оккупантов. Нужно избрать боевого секретаря, слово которого было бы для всех нас законом.

Борис предложил избрать секретарем Кусакина. Все высказались за Сеню. Он начал было смущенно отказываться, но когда его единодушно избрали, сказал:

– Ну ладно, если я с сегодняшнего дня секретарь, то все должны меня слушаться и отвечать за порученное дело.

Помню, я задал Боре вопрос, почему первым секретарем подпольной организации комсомола выбрали Сеню Кусакина, а не его, хотя он с Долетовым были, собственно, ее первыми организаторами.

Боря был совершенно лишен чувства зависти и карьеризма. Он мне ответил:

– Видите ли, у меня есть большой недостаток: ребята говорят, что иногда бываю слишком мягким. Придумать, что и как лучше сделать, я могу. Сам все выполню, а требовать от других не умею. А Сеня – кремень. Если прикажет, уж будьте спокойны, добьется выполнения.

Установление связи с партизанами было самой трудной задачей, над решением которой молодежь, после гибели дяди Гриши, билась в течение целого года.

Этот вопрос стоял и на первом собрании. Выступила черноглазая, с пышными волосами девушка – Шура Цурюпа.

– Я думаю, что мой брат Володя имеет связь с лесом, [156] – сказала она. – Я пробовала об этом с ним говорить – он не признался. Подослала к нему Зою Жильцову, но тоже ничего не вышло.

– Он сказал мне, – подтвердила худенькая, болезненная Зоя Жильцова, – что Шура всегда что-нибудь выдумает.

– Листовки приносит, – продолжала Шура. – Откуда он их получает? С деревней связан, ездил недавно туда. Там у него какой-то моряк. Ясно, у Володи есть пути к лесу, и нам нужно это использовать.

– Вот что, ребята, – предложил Сеня. – Володю я знаю. Я с ним поговорю, и думаю, все будет в порядке.

Ребята предрешили вопрос о приеме Володи в члены организации и поручили Сене Кусакину вместе с Володей установить связь с партизанами.

Вопрос о создании подпольной типографии поднял тоже Борис Хохлов.

– В типографии у немцев, – сказал он, – работает мой старый приятель. Недавно я говорил с ним насчет того, как бы стянуть у немцев шрифт. Он согласился. А это такой парень: раз обещал – значит сделает.

– Очень хорошо! – сказал Сеня. – Действуй. Доставай шрифт и все необходимое для типографии. Помогать тебе будет Женя Семняков.

Борису дали двухнедельный срок.

Зоя Рухадзе говорила о политической учебе:

– Мы отстали от жизни. Нельзя зависеть от обстановки, мы должны расти как комсомольцы.

– Это правильно, – поддержал ее Сеня. – Фрицев нам нечего стесняться. Давайте продолжать изучать историю партии.

У Бориса сохранились «Краткий курс истории ВКП(б)» и Конституция. Решили заниматься в кружке под руководством Бориса.

Тут же был разрешен вопрос о привлечении в организацию новых членов. Кусакин сказал, что у него есть надежные ребята на авторемонтном заводе.

– Нужно, – добавил он, – и другим членам нашей организации собирать вокруг себя проверенную молодежь, но стараться меньше знакомить их друг с другом и не приводить на наши собрания.

– У меня есть один парень на Красной горке, – сказал [157] Борис Хохлов, – его тоже можно привлечь в наш актив.

– Кто такой? – поинтересовалась Лида.

– Толя Косухин. Я с ним связан. Иногда слушаю у него сводку Совинформбюро.

– Можно привлечь, если ты его хорошо знаешь, – заметил Кусакин.

Ребята разошлись с собрания довольные и с головой ушли в работу.

* * *

– Добыча типографии была нашей первой крупной победой, – с гордостью рассказывал мне Боря.

Получилось же это так.

Типография, где работал школьный приятель Хохлова, Ваня Нечипас, тщательно охранялась немцами. Русским рабочим немцы не доверяли. Кроме постоянной наружной вооруженной охраны и агентов гестапо, засланных в цех под видом подсобных рабочих, шеф типографии на ночь ставил охрану в наборном и печатном цехах, где находился нужный для подпольщиков шрифт.

Ваня был подсобным рабочим и не имел возможности сам достать шрифт из цеха. Он обратился к старому рабочему, наборщику Николаю Михайловичу Решетову, которого знал еще до войны. Решетов недавно прочел ему свои стихи. Потом они стали известны всем ребятам:

Скоро немцы побегут -

Их дела совсем «нихт гут».

За три месяца хотели

Победить нас, да вспотели:

Стали фронт кругом равнять,

Потихоньку удирать.

Ваня отыскал Николая Михайловича в типографии и спросил, знает ли он Хохлова.

– Ну как же не знать! – ответил тот. – Он ведь печатник, был у нас секретарем парторганизации, а потом стал заместителем наркома местной промышленности.

Ваня передал Решетову просьбу Бориса, сына Хохлова.

Они беседовали возле печатной машины, на талере [158] стоял набор для печати. Решетов ковырялся в наборе, чтобы отвлечь от себя внимание немецких надсмотрщиков.

Ваня начертил пальцем на свободном месте талера размер листовки.

Решетов просил сказать Хохлову, что шрифт обязательно будет. И сейчас же после разговора с Ваней начал действовать. Он нашел целую текстовую страничку нужного размера, стал подсчитывать, сколько надо литер на листовку. Сосчитал самую ходовую букву «о». Литер «о» нужно было приблизительно сто пятьдесят штук. Сколько же нужно всего? В алфавите тридцать с лишним букв. Значит, примерно три тысячи литер. Но это же не меньше недели таскать!

Решетов хотел вынести весь шрифт сразу. Взять в наборном цехе готовую текстовую сверстанную страничку, завернуть в бумагу и попробовать пронести как книгу. Но днем это было совершенно невозможно. Помог случай. Шефу потребовался в ночную смену рабочий для набора театральных билетов. Решетов пошел к начальнику производства и попросился в ночную смену: днем надо кое-что сделать по дому.

В первую же ночь он произвел разведку. В одном месте заметил сверстанные страницы, набранные новым, светлым книжным шрифтом. Как раз то, что надо. Он решил, взять не одну, а целых две странички. Но две странички весят приблизительно шесть-семь килограммов. Как ни маскируй, нести этот груз очень опасно, могут обратить внимание.

Но Решетов знал, что заказчиков, идущих в контору, охранники не останавливают. И он решил привлечь к этому делу свою жену.

Они условились, что жена рано утром пойдет с кошолкой на базар, купит овощей и придет в типографию. Она поднимется по лестнице, ведущей в контору, и будет его ждать.

Ночью Николай Михайлович удачно завернул в бумагу первую страничку набора и понес подмышкой, как книгу, к своему рабочему месту в нижний этаж. Страничка тяжелая, пришлось незаметно поддерживать ее рукой. Немецкий ставленник технорук Попов на ходу спросил Решетова: [159]

– Работаешь ночью?

– Да, ночью. – Решетов не спеша прошел мимо него.

Технорук ничего не заметил. Решетов спустился вниз и спрятал шрифт. Подождав, пока Попов уйдет из цеха, он снова поднялся наверх. Только взялся за вторую страничку, в ноги ткнулась собака, которую немцы, живущие при типографии, ночью выпускали проветриться прямо в цех. Но к типографским рабочим «Полинка» привыкла и их не кусала. Потом в коридоре скрипнула дверь, и собака убежала.

Все затихло. Решетов перенес и вторую страничку. Оба набора он завернул в бумагу, перевязал веревкой и спрятал.

Когда начали собираться рабочие утренней смены, Решетова уже ждала в коридоре жена. Он нес свой тяжелый груз на виду у всех, стараясь держаться как можно свободнее и прямее. Выбрав минуту, когда в коридоре никого не было, Решетов положил на дно корзинки сверток, прикрыл его сверху пучками овощей и проводил жену до лестницы, следя, как она пройдет мимо сторожей.

Навстречу, стуча коваными сапогами, поднимались немцы за своей газетой «Дер кампф». Жена осторожно посторонилась, давая им дорогу, благополучно спустилась вниз и вышла на улицу.

Через час после того, как жена ушла из типографии, Николай Михайлович прибежал домой.

– Где шрифт? – спросил он.

– В сарае, засыпала углем.

Была бессонная и нервная ночь, но спать не хотелось. «Надо скорее обрадовать Ваню и его друзей», думал Решетов. Он побежал в типографию.