355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Исабель Альенде » Инес души моей » Текст книги (страница 4)
Инес души моей
  • Текст добавлен: 1 мая 2017, 10:37

Текст книги "Инес души моей"


Автор книги: Исабель Альенде



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

– Когда вы отправляетесь в Новый Свет, Херонимо?

– В этом году, если будет на то Господня воля.

– Можете на меня рассчитывать, – сказал Педро де Вальдивия шепотом, чтобы Марина не слышала этих слов. Взгляд его был прикован к висевшей над камином шпаге из толедской стали.

В 1537 году я попрощалась со своими родными, которых мне больше не суждено было увидеть, и отправилась вместе со своей племянницей Констансой в прекрасный город Севилью, благоухающий цветами апельсиновых деревьев и жасмином, а оттуда водным путем по прозрачным волнам Гвадалквивира – в шумный порт Кадис с его мощеными узкими улочками и мавританскими башнями. Там мы сели на трехмачтовый корабль водоизмещением двести сорок тонн. Командовал этим тяжелым и медленным, но надежным судном капитан Мануэль Мартин. Шла погрузка: перед кораблем стояла вереница матросов, которые передавали из рук в руки разнообразные грузы. Тут были бочки с водой, пивом, вином и оливковым маслом, мешки с мукой, вяленое мясо, живые птицы и даже корова и две свиньи, которые должны были пойти на еду во время путешествия, а также несколько лошадей – они в Новом Свете ценились на вес золота. Я проследила, чтобы мои тщательно увязанные тюки были поставлены туда, куда указал капитан Мартин. А первое, что я сделала, оказавшись вместе со своей племянницей в нашей крошечной каюте, – поставила алтарь для фигурки Девы Заступницы.

– Пуститься в такое путешествие – очень смелый поступок, донья Инес. Где именно вас ожидает ваш супруг? – поинтересовался Мануэль Мартин.

– По правде сказать, мне это неизвестно, капитан.

– Как это? Разве он не ждет вас в Новой Гранаде?

– Последнее письмо мне он отослал из места под названием Коро, что в Венесуэле, но это было уже довольно давно, и вполне возможно, что он уже не там.

– Но Новый Свет занимает территорию более обширную, нежели все остальные известные нам земли, вместе взятые! Вам будет непросто отыскать своего супруга.

– Я буду искать его, пока не найду.

– И как же вы намерены это делать, сударыня?

– Да как обычно, буду расспрашивать людей…

– Ну что ж, желаю вам удачи. Я первый раз выхожу в море с женщинами на борту. Очень прошу вас и вашу племянницу вести себя благоразумно, – добавил капитан.

– Что вы имеете в виду?

– Вы обе молоды и хороши собой. Без сомнения, вы догадываетесь, о чем я говорю. После недели в открытом море матросы начнут страдать от отсутствия женщин, а так как у нас на борту две дамы, соблазн будет очень велик. Кроме того, у моряков есть суеверие, что женщины в море приносят бури и другие несчастья. Так что для вашего же блага и собственного спокойствия, я бы просил вас держаться подальше от моих людей.

Капитан был галисийцем невысокого роста, широкоплечим и коротконогим, с горбатым носом, маленькими крысиными глазками, задубевшей от соли и ветра кожей. Он начал плавать в тринадцать лет юнгой и мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько лет он с тех пор провел на суше. Его грубая внешность совсем не вязалась с изящными манерами и благородством души, которое проявилось чуть позже, когда он пришел мне на помощь и спас от большой опасности.

Жаль, что в те времена я не умела писать, потому что именно тогда стоило бы начать делать заметки. Хотя тогда я еще и подумать не могла, что моя жизнь будет достойна рассказа, то путешествие следовало бы описать в мельчайших подробностях. Ведь мало кто пересекал соленый простор океана, мало кто переживал эти свинцовые волны, кишащие невидимой для глаза жизнью, это безумное изобилие и ужас, пену, ветра и одиночество. В этом повествовании, которое я пишу спустя много лет, мне хочется быть как можно ближе к правде. Но воспоминания своенравны: это приправленная фантазией смесь того, что было, с тем, чего хотелось. Грань, отделяющая реальность от вымысла, очень тонка, и в моем возрасте уже малоинтересна, ведь все относительно. Память ведь тоже приукрашена тщеславием. Сейчас на стуле рядом с моим столом сидит Смерть и поджидает меня, а у меня еще достает тщеславия не только на то, чтобы румянить щеки, когда приходят гости, но и на то, чтобы продолжать это повествование. А что может быть претенциознее, чем писать историю собственной жизни?

Я никогда раньше не видела океана. Мне представлялось, что это что-то вроде очень широкой реки, но я и вообразить себе не могла, чтобы не было и намека на другой берег. Я старалась не делать никаких замечаний, чтобы скрыть свое невежество и страх, который охватил все мое существо, когда корабль вышел в открытое море и начал покачиваться на волнах. Нас было семь пассажиров, и все мы, кроме Констансы, у который был очень крепкий желудок, страдали от морской болезни. Мне было так плохо, что на второй день я попросила у капитана Мартина дать мне лодку, чтобы я могла на веслах вернуться обратно в Испанию. Капитан расхохотался и заставил меня выпить пинту рома, что помогло мне перенестись в другой мир на тридцать часов, по прошествии которых я вернулась к жизни, изможденная и зеленая. Только тогда я смогла выпить бульон, которым моя заботливая племянница поила меня с ложечки. Суша осталась далеко позади, и мы плыли по темным водам под бескрайним небом, совершенно беззащитные. Я не понимала, как капитан ориентируется в этом неменяющемся пейзаже, пользуясь астролябией и сверяясь по звездам на небосклоне. Он меня заверил, что волноваться нечего, что он совершал такое плавание много раз и маршрут прекрасно известен испанцам и португальцам, которые ходят по нему уже несколько десятков лет. Навигационные карты больше не хранились в тайне, и даже проклятым англичанам они известны. Другое дело – Магелланов пролив или побережье Тихого океана. Карты тех мест, как объяснил мне капитан, моряки защищают ценой своих жизней, потому что они дороже всех богатств Нового Света.

Я так и не привыкла к движению волн, скрипу рей, скрежету железа и непрестанному клокотанию парусов на ветру. По ночам я не могла заснуть. Днем я мучилась от тесноты и взглядов мужчин, которые смотрели на меня, как голодные псы на еду. Мне приходилось бороться за то, чтобы поставить на очаг наш котелок, и за то, чтобы уединяться в гальюне, который представлял собой ящик с дырой над бездной океана. Констанса, в отличие от меня, ни на что не жаловалась и казалась даже довольной. По прошествии месяца путешествия запасы продовольствия стали заканчиваться, а выдачу воды, уже вонючей, строго ограничили. Я перенесла клетку со своими курами в нашу каюту, потому что стоило их оставить без присмотра, как пропадали яйца, и два раза в день, привязав шнурком за лапу, выгуливала птиц по палубе.

Однажды мне пришлось воспользоваться чугунной сковородой, чтобы защититься от самого дерзкого из всех матросов, некоего Себастьяна Ромеро. Я до сих пор помню это имя, потому что знаю, что нам с ним суждено встретиться в чистилище. В хаосе корабельного быта он не упускал ни малейшей возможности завалиться на меня, объясняя свою неустойчивость сильной качкой. Я несколько раз говорила ему, чтобы он оставил меня в покое, но это только еще больше распаляло его. Однажды ночью он застал меня одну в малюсеньком пространстве под палубой, где располагалась кухня. Прежде чем ему удалось схватить меня, я затылком почувствовала его зловонное дыхание и, недолго думая, резко повернулась и стукнула его сковородкой по голове, точно так же, как несколькими годами ранее поступила с беднягой Хуаном де Малагой, когда тот попытался ударить меня. Голова у Себастьяна Ромеро оказалась не такой крепкой, как у Хуана, и матрос, раскинув ноги, повалился на пол, где и оставался без движения несколько минут, пока я искала какие-нибудь тряпки, чтобы перевязать ему голову. Кровотечение у него было не такое сильное, как можно было бы опасаться, но лицо потом распухло и сделалось цвета баклажана. Я помогла ему подняться, и, так как никому из нас не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о произошедшем, мы договорились, что Себастьян «ударился головой о балку».

Среди пассажиров корабля был некий хронист и рисовальщик по имени Даниэль Бельалькасар, на которого короной была возложена задача рисования карт и записи наблюдений. Это был мужчина лет тридцати с лишним, поджарый и крепкий, с угловатым лицом и желтоватой кожей, как у андалусца. Он часами ходил от носа корабля к корме и обратно, чтобы поддерживать мышцы в тонусе, носил короткую косичку и золотую серьгу в левом ухе. Единственный раз, когда кто-то из команды позволил себе отпустить шуточку в его адрес, он ответил насмешнику сокрушительным ударом в нос, и больше его никто не беспокоил.

Бельалькасар начал путешествовать очень молодым и успел побывать в дальних странах Африки и Азии. Как-то он рассказал нам, что однажды он попал в плен к Барбароссе, грозному турецкому пирату, и его продали в рабство в Алжир, откуда ему удалось сбежать спустя два года, пережив множество тягот. Он всегда носил под мышкой толстую тетрадь в парусиновой обложке, куда записывал свои мысли мелкими, как муравьи, буквами. Он развлекался тем, что рисовал моряков за работой и – особенно часто – мою племянницу.

Констанса готовилась уйти в монастырь и одевалась как послушница, в платье, сшитое ею самой из бурого сукна, а голову покрывала платком из той же ткани: он закрывал ей пол-лба и завязывался под подбородком, не оставляя на виду ни единого волоса. Однако даже это ужасное одеяние не могло скрыть ни ее горделивой осанки, ни прекрасных глаз, черных и сияющих, как маслины. Бельалькасару сначала удалось упросить ее позировать ему, потом – уговорить снять с головы платок и наконец – чтобы она распустила старушечью кичку и позволила ветру играть ее черными кудрями. Что бы там ни значилось в скрепленных государственными печатями документах о чистоте крови нашего семейства, я подозреваю, что в наших жилах течет немалая доля сарацинской крови. Констанса без своего ужасного платья походила на одалиску на турецких коврах.

Пришел день, когда провизии осталось так мало, что мы начали голодать. Тут я вспомнила о своих пирожках и убедила кока – негра из Северной Африки с лицом, испещренным шрамами, – дать мне немного муки, жира и вяленого мяса, которое я, перед тем как готовить, вымочила в морской воде. Из своих собственных запасов я добавила маслины, изюм, вареные яйца – мелко нарубленные, чтобы их казалось больше, – и тмин, дешевую приправу, которая Придает кушаньям очень интересный вкус. Я бы что угодно отдала за пару луковиц, которых так много было в родной Пласенсии, но на корабле лук давно вышел. Я приготовила начинку, замесила тесто и зажарила пирожки – потому что печки не было. Пирожки стали пользоваться таким успехом, что начиная с того дня почти все стали приносить мне что-нибудь из своих личных запасов для начинки. Я делала пирожки с чечевицей, с горохом, с рыбой, с курицей, с колбасой, с сыром, с осьминогом и даже с акулой – и таким образом заработала уважение всей команды и пассажиров. Но еще больше меня стали уважать после бури, когда мне пришлось прижигать раны и врачевать переломы нескольким морякам, чему я научилась, помогая монашкам в больнице в Пласенсии.

Это было единственное достойное упоминания происшествие, если не считать бегства от французских корсаров, подстерегавших испанские корабли. Если бы пиратам удалось нас настичь, то – как объяснил капитан Мануэль Мартин – нас ожидал бы печальный конец, потому что они были очень хорошо вооружены. Поняв, какая опасность нависла над нами, мы с племянницей опустились на колени перед алтарем Девы Заступницы и обратили к ней горячие мольбы о спасении. Она услышала наши молитвы и совершила чудо: послала такой густой туман, что французы потеряли из виду наш корабль. Правда, Даниэль Бельалькасар сказал, что этот туман висел над водой еще до того, как мы начали молиться, и рулевому нужно было лишь направить судно туда.

Этот Бельалькасар был человек маловерный, но занятный. По вечерам он развлекал нас рассказами о своих путешествиях и о том, что ожидает нас в Новом Свете. «Там нет ни циклопов, ни великанов, ни людей с четырьмя руками или с песьими головами, но, без сомнения, вы встретите там множество дикарей и злодеев, особенно среди испанцев», – шутил он. Он уверял нас, что не все жители нового континента дикари: ацтеки, майя и инки гораздо цивилизованнее нас, – по крайней мере, они моются и не кишат вшами.

– Алчность, одна лишь алчность правит там, – продолжал он. – Тот день, когда мы, испанцы, впервые ступили на эту новую землю, стал последним для тамошних цивилизаций. Поначалу они приняли нас хорошо. Любопытство взяло верх над осмотрительностью. Увидев, что странным бородачам, вышедшим из моря, нравится золото, этот мягкий и бесполезный металл, которого у них в изобилии, они стали дарить его пришельцам полными пригоршнями. Но скоро наши ненасытные аппетиты и неуемная спесь стали оскорбительны для них. Еще бы! Наши солдаты насилуют их женщин, входят в их дома и берут без позволения все, что им приглянется, а со всяким, кто пытается помешать им, расправляются ударом сабли. Эти пришельцы провозглашают, что эта земля, куда они только что прибыли, принадлежит правителю, живущему далеко за океаном, и хотят, чтобы местные жители поклонялись каким-то скрещенным палкам.

– Не говорите так, сеньор Бельалькасар! Вас же сочтут предателем и еретиком, – беспокоилась я.

– Но я же говорю чистую правду. Вы сами скоро увидите, что конкистадоры совершенно потеряли стыд: приезжают нищими, ведут себя как воры, а потом становятся важными господами.

Три месяца, проведенные в море, казались мне долгими, как три года, но в это время я наслаждалась свободой. За мной никто не наблюдал: рядом не было ни родственников – не считая застенчивой Констансы, – ни соседей, ни священников; мне не нужно было больше ни в чем ни перед кем отчитываться. Я распрощалась с черными вдовьими платьями с корсажем, сдавливавшим тело. Даниэль Бельалькасар, в свою очередь, убедил Констансу отказаться от монашеских одеяний и носить мои юбки.

Дни тянулись бесконечно, а ночи – еще дольше. Грязь, теснота, плохая пища, которой к тому же недоставало, скверное настроение моряков – все это превращало плавание в настоящий ад. Но, по крайней мере, нам не встретились ни огромные змеи, способные проглотить корабль целиком, ни чудовища, ни тритоны, ни сирены, которые сводят с ума своим пением, ни души утопленников, ни корабли-призраки, ни блуждающие огни. Об этих и других часто встречающихся в море опасностях нам рассказывали моряки, но Бельалькасар утверждал, что никогда ничего подобного не видел.

Наконец одним августовским вечером мы подошли к берегу. Морская вода, прежде темная и непроглядная, стала небесно-голубой и прозрачной. На лодке мы направились к ребристому, как водная зыбь, песчаному берегу, на который тихо набегали волны. Моряки предложили донести нас до берега, но мы с Констансой подняли юбки и пошли вброд – мы предпочли показать щиколотки, чем позволить мужчинам взвалить нас себе на плечи, как мешки с мукой. Я никогда не думала, что море может быть теплым – с борта корабля оно казалось ледяным.

Деревня состояла из нескольких хижин из тростника с крышами из пальмовых листьев. На единственной улице была непролазная грязь, а церкви не существовало вовсе – только крест из двух бревен на возвышенности отмечал место дома Божьего. Немногочисленными обитателями этой затерянной деревушки были проезжие моряки, люди с черной и с бурой кожей, – это помимо индейцев, которых я тогда увидела впервые, – все полуголые, несчастные оборванцы. Нас обнимала плотная зеленая жаркая природа. Влажность проникала даже в мысли, а солнце пекло неумолимо. Одежда была невыносима, и мы скинули воротники, манжеты, чулки и туфли.

Очень скоро я выяснила, что Хуана де Малаги в этой деревне не было. Единственный, кто припоминал его, был отец Грегорио, горемычный монах-доминиканец, больной малярией и состарившийся прежде срока: ему едва было сорок лет, а выглядел он на все семьдесят. Он уже двадцать лет жил в диких лесах, просвещая людей и проповедуя веру Христову, и в своих скитаниях пару раз встречался с моим мужем. Падре подтвердил, что Хуан, как и многие потерявшие рассудок испанцы, был занят поисками мифического золотого города.

– Высокий, красивый, любитель держать пари и пить вино. Симпатичный, – так описал Хуана монах.

Это не мог быть никто иной.

– Эльдорадо выдумали индейцы, чтобы избавиться от чужаков: чтобы в погоне за золотом те умирали, – добавил священник.

Отец Грегорио уступил нам с Констансой свою хижину, чтобы мы могли отдохнуть, пока моряки пьянствовали, распивая крепкую пальмовую настойку, и принуждали индианок удовлетворять свои плотские надобности в обступавшем деревню лесу.

Несмотря на то что по пятам за нашим кораблем много дней плыли акулы, Даниэль Бельалькасар бросился в море и несколько часов отмокал в кристально чистой воде. Когда он снял с себя рубашку, мы увидели, что спина у него исполосована шрамами от ударов хлыстом, но он не стал утруждать себя объяснениями, а просить его рассказать об этом никто не решился. За время путешествия мы уже поняли, что у этого человека настоящая мания мыться, и, по-видимому, он встречал народы, у которых это в обычае. Он предлагал, чтобы Констанса вошла в воду вместе с ним, пусть даже одетая, но я ей этого не позволила: я обещала ее родителям вернуть ее в целости и сохранности, а не обглоданную акулами.

Когда зашло солнце, индейцы зажгли костры из сырых дров, чтобы отпугивать москитов, которые тучами роились над деревней. Дым слепил глаза, и дышать становилось почти невозможно, но иначе было еще хуже: стоило только немного отойти от огня, человека окружало целое облако насекомых. Мы поужинали мясом тапира – животного, напоминающего свинью, и жидкой кашицей из растения, которое зовут маниокой. Вкус у этой еды был непривычный, но после трех месяцев на рыбе и пирожках этот ужин нам показался просто королевским. В тот же вечер я впервые попробовала пенистый напиток из какао, немного горький, несмотря на все пряности, которыми его сдабривают[10]. По словам отца Грегорио, ацтеки и другие индейцы используют плоды какао как монеты, так что для них это драгоценность.

Вечер мы провели, слушая рассказы святого отца о его приключениях: он не единожды уходил далеко в джунгли, чтобы обращать там души в веру Христову. Он признался, что в молодости и его преследовала безумная мечта об Эльдорадо. Он плавал по реке Ориноко, местами безмятежной, как озеро, местами – бурной и клокочущей. Он видел огромные водопады, которые низвергаются будто с облаков и разбиваются внизу в пену и светящиеся радугой брызги; зеленые туннели в лесах, погруженные в вечные сумерки, потому что лучи солнца не могут пробиться сквозь густую растительность. По его рассказам, там росли плотоядные цветы, пахнущие падалью, и другие – нежные и благоуханные, но ядовитые. Еще он говорил о птицах со сказочно красивым оперением и о стаях обезьян с человеческими лицами, которые внимательно следят за нарушителями спокойствия, выглядывая из листвы.

– Для нас, приехавших из засушливой и суровой Эстремадуры, где одни камни и пыль, все это – просто рай, недоступный воображению, – восхитилась я.

– Это рай только на первый взгляд, донья Инес. В этом пышущем жаром мире, болотистом и алчном, полном ядовитых гадов, все портится в мгновение ока, особенно человеческие души. Джунгли превращают людей в негодяев и убийц.

– Те, кто идет туда из одной корысти, уже испорчены, падре. Джунгли лишь обнажают сущность людей, – возразил Даниэль Бельалькасар, который лихорадочно записывал слова монаха в свою тетрадь, потому что сам намеревался совершить путешествие по Ориноко.

В ту первую нашу ночь на суше капитан Мануэль Мартин и некоторые другие моряки отправились спать на корабль, чтобы охранять груз. Так, по крайней мере, они сказали, но мне кажется, что на самом деле они просто боялись змей и других ползучих гадов джунглей. Остальные, по горло сытые теснотой корабельных кают, предпочли разместиться в деревне. Утомленная Констанса сразу же заснула в гамаке, который нам позволил занять падре, под грязной тканью, служившей пологом от москитов, а я чувствовала, что мне предстоит провести несколько бессонных часов. Ночь была очень темная, и во тьме чувствовалось какое-то таинственное присутствие: воздух был наполнен звуками и запахами. Все это пугало. Мне представлялось, что меня окружают те существа, о которых рассказывал отец Грегорио: огромные насекомые, ядовитые змеи, которые убивают на расстоянии, невиданные и страшные хищники. Но пуще всех этих природных ужасов я боялась пьяных людей. Мне было не сомкнуть глаз.

Прошло два или три бесконечных часа, и я наконец начала дремать. Вдруг я услышала какое-то движение вблизи хижины. Сначала я подумала, что это какое-то животное, но тут же вспомнила, что Себастьян Ромеро остался на суше, и заключила, что именно этого человека, оказавшего вне власти капитана Мартина, мне стоило сейчас опасаться. И я не ошиблась. Если бы я спала, Ромеро, наверное, удалось бы исполнить свое намерение, но, на его несчастье, я поджидала его с арабским кинжалом в руке, маленьким и острым, как игла, – я купила его в Кадисе. Лачуга освещалась только отблеском догорающих в очаге углей, на которых жарили тапира. Но дверной проем ничем закрыт не был, так что глаза у меня привыкли к полутьме. Ромеро вполз на четвереньках, принюхиваясь, как собака, и приблизился к гамаку, где я должна была лежать вместе с Констансой. Он уже протянул руку, чтобы отдернуть москитный полог, но застыл в таком положении, почувствовав острие кинжала у себя на шее, за ухом.

– Я смотрю, ты не учишься на ошибках, подлец, – тихо сказала я, не повышая голоса, чтобы никого не разбудить.

– Чтоб тебя черти взяли, шлюха! Игралась со мной три месяца, а теперь притворяешься, что не хочешь того же, что и я! – злобно прошипел моряк.

Констанса проснулась и закричала от страха. На ее крики сбежались отец Грегорио, Даниэль Бельалькасар и еще несколько человек, спавших неподалеку. Кто-то зажег факел, и Ромеро грубо вытолкали из нашей скромной обители. Отец Грегорио распорядился привязать его к дереву, пока из его головы не выветрится туман пальмовой настойки. Но и привязанным Ромеро долго выкрикивал угрозы и проклятия, пока наконец на рассвете не затих от усталости, и мы, все остальные, тоже смогли заснуть.

Несколько дней спустя, загрузив на борт свежей воды, тропических фруктов и солонины, капитан Мануэль Мартин повел корабль по направлению к Картахене, которая уже тогда была портом исключительной важности, потому что именно оттуда отправлялись в Испанию корабли, груженные сокровищами Нового Света. Воды Карибского моря были голубые и прозрачные, как в бассейнах мавританских дворцов. Воздух полнился дурманящими запахами цветов, фруктов и пота. Стена, выложенная из неотесанных камней, соединенных смесью извести с бычьей кровью, сверкала под беспощадными лучами солнца. Сотни индейцев, нагих и в кандалах, подгоняемые ударами кнута надсмотрщиков, тащили огромные камни. Эта стена и крепость защищали испанский флот от пиратов и других врагов империи. На волнах покачивались несколько кораблей, бросивших якорь в бухте: некоторые из них были военные, некоторые – торговые, было даже одно судно, привезшее из Африки рабов для продажи на ярмарке. Этот корабль отличался от всех других тем, что от него исходил удушливый запах человеческого ничтожества и зла.

По сравнению с любым городом в старой доброй Испании Картахена была сущей деревней, но в ней уже были церковь, прямые улицы, дома с белеными стенами, добротные особняки администрации, товарные склады, рынок и таверны. Над городом на холме возвышалась крепость, еще не достроенная, но уже ощетинившаяся пушками, направленными в сторону бухты. Население было разношерстное. Мне показались очень красивыми тамошние женщины, решительные и в открытых платьях, особенно мулатки. Я решила остаться в этом городе на некоторое время, потому что выяснила, что мой муж был там чуть больше чем за год до моего приезда. В одной лавке даже хранился узел с одеждой Хуана, которую он оставил в залог, пообещав заплатить долг по возвращении.

В единственной гостинице в Картахене не принимали женщин без сопровождения, но капитан Мануэль Мартин, знакомый с множеством людей, подыскал нам жилье, которое можно было снять. Найденное пристанище состояло из одной просторной, но почти пустой комнаты с дверью, выходившей на улицу, и узеньким окном. Из мебели там были только потрепанная кровать, стол и скамейка, на которой мы с племянницей разложили свои пожитки. Не мешкая, я стала предлагать местным швейные услуги и искать общественную пекарню, чтобы печь пирожки, потому что сбережения мои таяли гораздо быстрее, чем я предполагала.

Едва мы расположились в новом жилище, как к нам с визитом явился Даниэль Бельалькасар. Комната у нас еще была заставлена тюками, так что он со шляпой в руке присел на край кровати. У нас нечего было предложить ему, кроме воды, которой он выпил один за другим два стакана. Пот лил с него градом. Долгое время гость молчал, с преувеличенным интересом рассматривая утоптанный земляной пол, а мы ждали, что будет дальше, столь же смущенные, как и он.

– Донья Инес, я пришел, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение и просить руки вашей племянницы, – выпалил он наконец.

От удивления я потеряла дар речи. Я никогда не замечала между ними ничего, что бы указывало на романтические отношения, и на секунду подумала, что Бельалькасар от жары лишился рассудка, но выражение восторга на лице Констансы заставило меня опомниться.

– Но девочке всего пятнадцать лет! – воскликнула я в ужасе.

– Здесь девушки выходят замуж рано, сударыня.

– У Констансы нет приданого.

– Это не важно. Я никогда не поддерживал этот обычай. Даже если бы у Констансы было королевское приданое, я бы не взял его.

– Моя племянница хочет стать монахиней!

– Раньше хотела, сударыня. Теперь нет, – пробормотал Бельалькасар, а Констанса подтвердила это ясным и звонким голосом.

Я объяснила им, что не в моей власти разрешать племяннице выходить замуж, тем более – за безвестного искателя приключений, человека, у которого даже нет дома и который проводит жизнь, записывая всякие глупости в тетрадку, и к тому же в два раза старше Констансы. На что он намеревается содержать ее? Может, он хочет, чтобы она вместе с ним путешествовала по Ориноко и рисовала портреты каннибалов? Констанса, красная от стыда, прервала мою речь, чтобы сообщить, что противиться уже поздно, потому что на самом деле перед лицом Господа они уже муж и жена, хотя перед людским законом – еще нет. Так я узнала, что на корабле, пока я по ночам пекла пирожки, эти двое в кровати Бельалькасара занимались тем, чего им обоим очень хотелось. Я уже замахнулась, чтобы отвесить Констансе парочку вполне заслуженных пощечин, но Бельалькасар удержал мою руку.

На следующий день они сочетались браком в церкви Картахены. Свидетелями на свадьбе были я и капитан Мануэль Мартин. Обвенчавшись, новобрачные поселились в гостинице и начали приготовления к путешествию по джунглям, чего я и опасалась.

В первую же ночь, которую я провела одна в съемной комнате, произошло одно крайне неприятное событие, которого, может быть, я могла бы избежать, если бы была более осмотрительна.

Из страха перед тараканами, которые вылезают в темноте, большую часть ночи я держала зажженной одну свечу, хотя, строго говоря, такая роскошь мне была не по карману, ведь свечи стоили очень дорого. Я лежала на кровати, едва прикрытая тонкой рубашкой, задыхаясь от жары и не в силах заснуть, и размышляла о судьбе своей племянницы, как вдруг услышала удар в дверь. На двери был засов, но я забыла задвинуть его. После второго удара ногой с двери слетел крючок, и на пороге появилась фигура Себастьяна Ромеро. Я успела вскочить, но матрос толкнул меня, повалил обратно на кровать и, изрыгая проклятья, накинулся на меня. Я стала отбиваться ногами и царапаться, но тут на меня обрушился мощный удар, от которого у меня перехватило дыхание и на несколько мгновений пропало зрение. Придя в себя, я обнаружила себя полностью обездвиженной: матрос лежал на мне, придавив всем своим весом, и бормотал похабности, брызжа слюной мне в лицо. Я чувствовала его смрадное дыхание, чувствовала, как его пальцы впились в мое тело, как его колени пытаются раздвинуть мне ноги, как его окаменевший детородный орган уперся мне в живот. Боль от удара и паника затуманили мне рассудок. Я закричала, но он одной рукой зажал мне рот, так что мне стало нечем дышать, а другой пытался управиться с моей рубашкой и со своими штанами, что было совсем не просто, потому что я извивалась, как змея. Чтобы заставить меня замолчать, он влепил мне увесистую пощечину и принялся стаскивать с меня одежду двумя руками. Тут я отчетливо поняла, что силой мне от него не освободиться. Мгновение я размышляла над возможностью покориться в надежде, что унижение будет недолгим, но злоба ослепляла меня, и к тому же я не была уверена, что даже после этого он оставит меня в покое: он мог бы и убить меня, чтобы я не донесла на него. У меня был полный рот крови, но я умудрилась попросить его быть со мной аккуратней, чтобы мы оба могли насладиться процессом, сказала, что спешить некуда, что я хочу дать ему то, чего он жаждет. Я не помню всех подробностей той ночи. Наверное, я гладила его по голове, шепча все те непристойности, которые я слышала в кровати от Хуана де Малаги, и это как будто бы успокоило его ярость, потому что он отпустил меня и встал на ноги, чтобы снять штаны, которые уже были спущены до колен. В это время я нащупала под подушкой кинжал, который всегда держала рядом, и крепко сжала его в правой руке, пряча ее у себя под боком. Когда Ромеро снова навалился на меня, я позволила ему пристроиться, обвила ногами его тело, а левой рукой обняла за шею. Он испустил довольное хрюканье, думая, что я наконец решилась покориться, и вознамерился воспользоваться всеми преимуществами ситуации. Тут я подняла кинжал, схватила его двумя руками, прикинула, в какое место его лучше воткнуть, чтобы ранить его как можно серьезнее, и, собрав все силы в смертельном объятии, вонзила кинжал в тело Ромеро по самую рукоять. Проткнуть ножом мускулистую спину мужчины, да еще в таком положении, совсем не просто, но страх помог мне: на карту была поставлена жизнь – либо его, либо моя. Я испугалась, что промахнулась, потому что в первый момент Ромеро не дрогнул ни мускулом, как будто не почувствовал укола лезвием, но через мгновение он глухо завыл и скатился на пол, упав между сложенных там тюков. Он попытался подняться на ноги, но так и остался на коленях, с выражением удивления, которое тут же превратилось в ужас. Он закинул руки назад в отчаянной попытке вытащить кинжал из раны. Мои знания о человеческом теле, которые я почерпнула, ухаживая за ранеными в больнице у монашек, сослужили мне добрую службу и на сей раз: удар оказался смертельным. Матрос продолжал корчиться на полу, а я смотрела на него, сидя на кровати, готовая, если он начнет кричать, броситься на него и заткнуть ему рот чем придется. Но он не кричал: изо рта у него вырывались только противное бульканье и розоватая пена. Спустя некоторое время, показавшееся мне вечностью, он затрясся как одержимый, изрыгнул поток крови и немного погодя упал на пол и затих. Я еще долго сидела неподвижно, пока немного не успокоилась и не смогла начать трезво мыслить. Затем я убедилась, что он больше никогда не будет двигаться. В тусклом свете единственной свечи было видно, что кровь впиталась в землю пола.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю