Текст книги "Королевская кровь 14. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Ирина Котова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Но Нории иногда знал, что ей нужнее, лучше ее самой.

Обратно она возвращалась уже собранной. Ей еще многое нужно было обдумать, но боль ушла, и страх она вылетала, вымотала его и снова загнала его туда, где она могла его контролировать.

Нории она увидела издалека – он так и сидел на софе. Пил чай и глядел в небо, будто точно знал, что сейчас она вернется. Она опустилась, обернулась, и муж поднялся, подал ей платье.

– Выпьешь чаю, Ани-эта? – спросил он, когда она оделась, и протянул ей чашку, от которой тек насыщенный чайно-цветочный аромат.

И за это она его тоже любила – ему не нужны были объяснения. Он и так все понимал.

Нории

Ангелина кивнула и приняла чашку. И пригубила напиток, прикрыв глаза. А затем села на софу, от которой улетела час назад.

– А теперь расскажи мне все, Нори-эн, – попросила она. – Как и почему так могло случиться? Ты говорил, что дети драконов и людей не могут стать драконами, это невозможно.

– Да, это было невозможно, – согласился Нории, глядя ей в глаза и видя, как она сосредоточенно мысленно перебирает свои возможные действия и последствия. – Я говорил с Матушкой…

И он пересказал супруге все, что сказала ему богиня.

Ангелина слушала, а он слушал ее – и слышал, как подавляет она свою боль, как расходятся от нее удивление, и задумчивость, и радость, и тепло, когда он говорил, что рождение детей-драконов от драконов и людей стало возможным только из-за ее с Нории любви. Он видел, как смягчается ее взгляд, как смотрит она на него с острой, почти болезненной нежностью, и колет ее иголочками страха – наверняка вспоминает, как они чуть не потеряли друг друга.

– Что же, – усмехнулась она, – раз мы с тобой тому причиной, нам и отвечать, да? Когда ты привезешь во дворец остальных?

– Завтра я пошлю к остальным родившим драконов, которые узнают, были ли уже обороты. Детям нужен присмотр драконов, поэтому я поселю их здесь, на детской половине, в бывшем гареме, – ответил Нории. – Детям нужны матери, поэтому их матери тоже поселятся с ними. Теперь, когда ты знаешь все, согласна ли ты стать им всем покровительницей и матерью, Ани-эна?

Она помолчала, пригубив чаю. Но в душе ее не было больше бури чувств – Ангелина пришла в равновесие, и это всегда восхищало его в ней.

– Если я не соглашусь, что ты сделаешь? – спросила она, остро взглянув на Нории.

– Я поселю их в больших домах недалеко от дворца, – ответил он и тоже отпил чаю из круглой пиалы, расписанной синим и золотым орнаментом. – И буду навещать их по очереди. Попрошу дракониц из тех, кто остался во дворце, взять матерей под опеку – драконицам будет это тяжело, но зато всегда рядом будет та, кто подскажет и поможет. Но…

– … но когда дети подрастут, они начнут спрашивать, почему наши приемные дети растут во дворце рядом с тобой, – продолжила Ангелина. – А родные растут вне дворца. Это вызовет негатив ко мне и к тебе и принесет в будущем проблем. И ревность к нашим общим детям, если… – ее голос чуть дрогнул, – они появятся.

– Все так, – согласился Нории.

Она отставила чашку и поднялась.

– Мне нужно на немного к моим розам, – почти мягко сказала Ангелина. – Я ненадолго. Я хочу подумать и привести мысли в порядок, а потом поужинать с тобой, Нории. Поплавай без меня. А завтра я хочу познакомиться с твоим сыном и его матерью.

Он тоже встал. Подошел ближе, склонился к ней, положил ладонь на спину.

– Хочешь, – так же мягко, рокочуще сказал он, и по телу ее прошла дрожь удовольствия, – я увезу тебя на две недели в Лонкару? Оставим все на советников и будем жить там, не принимая никого и не думая ни о чем. И я тебе обещаю, что мы привезем оттуда нашего ребенка, моя Владычица.

Он говорил, и лицо ее становилось еше мягче, и улыбка появилась на губах.

– Обязательно увезешь, – пообещала она ему почти шепотом. – Похитишь меня и не будешь отпускать, пока я не расслаблюсь. Но только после того, как в каждом городе Песков будет электричество.

Нории тоже улыбнулся – в этом была вся Ангелина. И отступил. И Ани, уже совсем уравновешенная, пошла ко входу в купальню их покоев. Владыка, проводив супругу взглядом, снял рубаху и шервани и с удовольствием нырнул с бортика в чашу бассейна.

Через полчаса Нории сидел в их гостиной за накрытым столом. Пахло цветами, мясом и лепешками, печеным перцем и острым мясным салатом. Нории пил чай, прислушиваясь к переливам ауры жены и смотрел на ее фигурку из высокого окна, расположенного прямо напротив софы.

Его жена, надев большие перчатки, чуть ли не по локоть, стояла на коленях у своего розария, к которому запрещено было приближаться всем, кроме нее, и никто не мог потревожить ее, когда она была у своих цветов. Нории иногда улетал в небо подумать и побыть одному, она – уходила к розам. И, как сейчас, усердно полола сорняки с той же разрушительной силой, с какой она могла уничтожить весь дворец.

Нории не знал, о чем она думала, но буйство ее чувств обжигало, заставляло скалиться и желать схватить ее, взять там же, у роз, чтобы переработать полыхающую в ней бурю в страсть и успокоить ее. Но он терпеливо ждал. Не в этот раз. Не так. Не все можно решить плотской любовью.

Ангелина

С той же размеренностью, что она вырывала сорняки, Ани раскладывала в голове свои чувства, уже не ограниченная птичьим разумом, и спрашивала себя, есть ли в ней что-то, кроме страха, что мешает ей переступить эту проблему как одну из многих и пойти дальше.

Ревность? Нет, точно нет. В глазах Нории Ани – единственная, да и кто может сравниться с ней? Она знала это так же точно, как то, что ее зовут Ангелина, и ко всем женщинам, которые были в его жизни до нее, относилась снисходительно и спокойно. Слишком неравны они были.

Обида? Нет, не то. В действиях мужа не было оскорбления, более того, Ани сама бы испытала к нему презрение и недоумение, если бы вдруг случилось так, что он отказался бы от своих детей, когда им нужна была бы его помощь. Но Нории никогда бы так не сделал, а узнай она о том, что такое случилось, первой, в его отсутствие – она сама бы приказала привезти мать с ребенком сюда.

И то, что если она не родит, кто-то другой унаследует Ключ Владыки, не играло роли – в Песках Ключ давала богиня, и его мог получить любой из красноволосых драконов, не обязательно он должен быть сыном кого-то из Владык. Если она проживет дольше Нории, что вероятно – Нории девяносто восемь лет, а доживают драконы до ста пятидесяти, а ей тридцать, а люди могут жить до ста двадцати, – то она уйдет из дворца, займет какую-нибудь должность министра или советника при новом Владыке Владык или вовсе вернется в Рудлог. Рождение ребенка на это не влияло.

Зависть? И снова нет. Ей больно, да, потому что она хочет своего ребенка и боится, что не сможет забеременеть, что никогда не будет у нее своих детей, но эта ее боль не перерождается в злость на женщин, которым это удалось, и на Нории, который брал в свою постель кого-то до нее.

Тут руки ее сжались на сорняке, и Ани все же поняла, что лучше не думать о том, что Нории бывал еще с кем-то, потому что пусть она прекрасно владеет собой, но желание схватить его и долго-долго на их супружеской постели доказывать, что он только ее, все же поднимается в груди.

– Отец ревнив, и я, видимо, тоже, – пробормотала она со смешком и покачала головой. К детям это не относилось – да и к нани-шар, которые оставались во дворце после того, как Нории гарем распустил, а Ангелина принялась растить из них помощниц и придворных дам, наняла учителей обучать грамоте и этикету, тоже ничего она не испытывала ревностного.

Тогда остается только страх? Но и для него, если подумать, нет причин. Еще и полугода не прошло с того времени, как они с Нории начали жить как муж и жена. Не то, что беспокоиться еще рано – даже думать об этом пока не следует. В конце концов, она в стране виталистов, замужем за сильнейшим виталистом мира. Медицина в родном Рудлоге тоже давно уже решает такие вопросы.

А если не решит?

И тут ее пробрало холодом, и она застыла в темноте на коленях над розами, согнувшись и уперевшись руками в землю. А затем встряхнулась. И продолжила методично выпалывать почти невидимые уже сорняки.

Если ее так это тревожит, если тянет силы, может, и правда разумно послушать Нории и сбежать туда, где не будет дел и забот? Если вернется уже тяжелой, то страх будет побежден. Она успокоится и просто продолжит делать, что делала.

Проблема была в том, что Ангелина никогда не сбегала от страха, а всегда шла ему навстречу. И здесь есть уже ее дети – те, которые только недавно стали привыкать к ним с Нории, те, кто будут скучать, если они улетят надолго. И нужно запустить полноценно маховик восстановления Песков, запустить электростанции, закончить планы развития всех сфер и поставить ответственных за них людей… и тогда и дети подрастут, и она сможет отвлечься.

Ани выпрямилась, повернула голову – в окне в пятидесяти шагах от ее клумбы стоял Нории и смотрел на нее, поднося к губам чашу с вином. Он свято берег ее право на уединение – даже когда ей хотелось, чтобы он подошел.

Ангелина сняла перчатки, аккуратно заткнув их за пояс. Штаны ее были все в земле. Подошла к окну, взяла из рук мужа чашу, и с наслаждением вдохнула ягодный аромат вина.

– Для Песков благо, если будут рождаться драконы от людей, – проговорила она. – Больше драконов на нашей земле – плодороднее она. Сильнее Пески. Весомее мы на международной арене.

Нории улыбнулся.

– Да, Ани-эна.

– Нужно будет проработать закон, чтобы драконы знали, что они отвечают за своих детей и обязаны их воспитывать. И раз у нас здесь детская станет еще больше, то нанять еще женщин в помощь, и нам самим строго уделять всем детям время. Никто не должен быть обижен. Даже если, – она выше задрала подбородок, – родятся наши собственные дети. Мы берем на себя большие обязательства и должны выполнить их с честью и любовью.

Нории смотрел на нее так, словно ничего прекраснее в мире не видел никогда.

– Тебе понадобится больше помощников и по управлению страной, – проговорил он. – Ты не осилишь все это одна, Ани. Тебе нужно что-то снять со своих плеч и переложить на чужие.

Она хотела было сказать, что осилит – но все же разум уже взял верх.

– Да, моей матери удавалось все это потому, что у нас был штат нянек, охраны, учителей, и у нее каждый министр сидел на своем месте. Ты прав, Нории. Я займусь этим. Ты же подумай вот о чем. Здесь будут жить не только твои дети и их матери, но и их родственники. Неизбежно через несколько лет начнутся интриги за то, чтобы стать ближе к тебе, чтобы получить теплое место, пользуясь родственной связью. Возможно, кто-то захочет убрать меня, чтобы освободить своей дочери, матери твоего ребенка, место Владычицы. Люди глупы и жадны, а я бы не хотела тратить на это время, Нории. Сделай так, чтобы меня они не касались.

– Это я могу тебе обещать, – сказал он. Протянул руку и погладил ее по щеке. – Теперь ты поужинаешь со мной, моя Владычица?

Ангелина отпила еще вина и окинула мужа взглядом.

– Я вся в земле, – ответила она медленно. – Сначала помоги мне обмыться, муж мой. А потом уже корми меня. И люби меня.

– Как прикажешь, моя госпожа, – сказал он, глядя на нее сквозь полуопущенные ресницы. Взял у нее из рук чашу и, глядя Ани в глаза так, что ей стало жарко, лизнул тот край, которого она только что касалась губами.

Все же как хорошо и удивительно так желать своего мужа. Принимать его с его прошлым и его силой и знать, что и он принимает ее.

* * *

С утра на завтрак они пошли к детям. Накрывали всем в большой столовой – дети заспанные, теплые, розовые, в сопровождении тех нани-шар, кто решил быть у них нянями, выходили из комнат, и Ани склонялась к ним, обнимала, целовала, спрашивала как дела и как спалось у тех, кто умел говорить. И Нории, пусть и не в драконьей традиции это было, делал то же самое.

Вышел и наставник Уми, который решил жить тут же, пришла из парка Огни, которая сидела ночь на яйцах. Все рассаживались за большим столом, галдели и смеялись, и пахло молоком и лепешками, кашей и запеканками, и было здесь весело и радостно. Лишь иногда кто-то из детей замыкался – и Ани понимала, что вспоминает малыш родителей, которых никогда не увидит. Но от Нории шла волна спокойствия, и ребенок чуть веселел.

Но долго еще, очень долго будет болеть у них эта рана. И не зарастет она никогда, потому что можно смириться, но не забыть. Ангелина это знала по себе. И видела в рисунках Каролины маму – много-много мамы.

Вышла из своей комнаты и новенькая черноволосая девушка с ребенком на руках, сопровождаемая матерью. Видно было, что обе они трясутся от страха – и, не сделав и пяти шагов, они обе упали на колени.

– Владычица, – проговорила девушка, – меня зовут Хебеда, а это мой сын Нордини. Прошу тебя позаботиться о нас.

– Встань, пожалуйста, – велела Ангелина, – и больше не становись передо мной на колени. Матери сына Владыки не пристало это делать.

Бывшая нани-шар неуверенно поднялась. И Нории взял из ее рук младенца, передал Ангелине.

Ани смотрела на спящего мальчишку – нос-кнопка, пухленькое лицо, цветные пеленки, рыжие волосы. Ничего общего с Нории, но ощущается от ребенка прохлада, свойственная драконам. И славный он до невозможности, и маленький, и пахнет от него молоком.

Сердце сжалось, но она едва заметно покачала головой, загоняя вновь поднявший голову страх внутрь.

– Какой красивый, – сказала она и улыбнулась. Отдала его тревожно глядящей матери. – Пусть вам с ним тут будет хорошо, Хебеда. Я позабочусь о вас. Занимайте место за столом. И знайте, – Ангелина оглядела всех, – здесь скоро появятся еще четыре ребенка и их матери. Живите дружно, и я буду довольна.

– Хорошо, Владычица, – отозвались и дети, и взрослые.

Ани посмотрела на Нории – и они опять друг друга поняли без слов.

Конечно, проблемы будут. Но они с ними справятся.

Глава 9

Начало июля, Люджина Дробжек

На Север пришла жаркая погода – такая, что сосновый смоляной дух, аромат малины и сена с кошеных логов держался круглые сутки, а вода в озере, у которого стояло хозяйство Анежки Витановны, прогрелась так, что ребятня целыми днями плескалась у берега, возвращаясь в дом только чтобы поесть да поспать.

Дом мамы Анежки раньше состоял из пристроенной к дому баньки, санузла и двух больших комнат – в дальней жила Люджина, в ближней к выходу, которая одновременно была и кухней, и столовой, спала хозяйка. Большая печка изначально была построена так, чтобы греть обе комнаты: это потом уже Люджина выучилась на дипломированного мага и научилась изготавливать из речной гальки нагревательные артефакты, которые вставлялись в стены.

Мужики во главе с бывшим пленным партизаном Милославом Вотжечем споро подняли пристройку к дому на три комнаты, затем и второй этаж сделали, превратив дом в хоромы, а сейчас ставили вторую печь и наводили брус под высокую крышу, пока покрытую брезентом. Понадобится – и под крышей можно будет сделать комнат.

В комнате Люджины Анежка Витановна поселила детей – мужчины собрали там три двухъярусные кровати, чтобы разместились шесть сирот от пяти до четырнадцати лет. Но стало, прямо сказать, тесновато. Свою комнату хозяйка хотела отдать дочке, но та уперлась так, что даже мамино «Как я сказала, так и будет» не помогло.

– Мам, ну у тебя же своя личная жизнь, – напомнила Люджина тихо. Анежка Витановна как раз сразу после приезда отпаивала ее чаем с пирогами с малиной и творогом, и пока дочка пила и отвечала на вопросы, в комнату-кухню прошел Милослав Вотжеч, сверкая плотными покрасневшими от солнца плечами, достал из-под подушки свою футболку, надел и вышел, коротко улыбнувшись беседующим.

Сразу стало понятным то, что только подозревалось.

– Да, как-то случилось все, – махнула мама рукой будто бы даже изумленно. – Еще когда я с ними после госпиталя ушла кашеварить. Я как поняла, что он ко мне по серьезному, говорю, Мил, ты голову отморозил, что ли? Люди ж смеяться будут! Мне пятьдесят шесть, тебе сорок два, я ж тебя почти на пятнадцать лет старше, я едва ли родить смогу, а тебе бы деток да жену молодую. А он говорит – жена была, но ушла от меня, бесплоден я. А что на четырнадцать лет старше, так я ж, говорит, не на цифру запал. И что мне люди и их смех?

Она покачала головой.

– Гоняла я его, гоняла, да потом поняла, что как уходит на бой охонгов уничтожать или ловить шайки иномирян, что здесь остались, так у меня и сердце не на месте. Так и сладилось. Я уж подумала – будем вместе, сколько получится, ну уйдет потом к кому помоложе, так спасибо ему, что сердце мое тронул. Я уж думала, что после твоего отца никто… – Она осеклась. – Милослав потом сюда наших, с кем бы партизанили, привел – сначала нам дом доделают, затем на зиму для себя один поставят, а затем и все отстроятся потихоньку. Некоторые-то хутора сожгли дотла, парням возвращаться некуда, а нам повезло.

– Все твой Милослав правильно сказал, – твердо проговорила Люджина. – Плевать, что люди скажут. Тебе не с людьми жить. А ты с ним расцвела, мам.

Старшая Дробжек и правда словно чуть помягчела, в глазах появился блеск. Такой же Люджина наблюдала ранее у себя по утрам, когда у них с Игорем случались жаркие ночи, и это чуть смущало ее – все-таки мама. Все-таки привыкла, что они с мамой только вдвоем.

Но Вотжеч, который каждый вечер ложился спать с матерью, казался добрым и надежным, главенство хозяйки принимал спокойно и в целом был выдержан, как все северяне. Работал ранее плотником, так что и здесь пригодилось.

В результате Люджине поставили старую кровать в одной из новых комнат, где между толстенных ошкуренных бревен торчала пакля. Сон теперь проходил на свежем воздухе, потому что окна еще не вставили – нужно было ехать в ближайший районный центр на машине, искать магазин, который уже открылся, смотреть, остались ли там стекла… а пока можно было закрываться ставнями, но Люджине не хотелось.

От комаров и мошкары работали ее старые артефакты – она в свое время, еще обучаясь в Военно-магической академии Лесовины, всем соседям такие сделала. Заряжай перед летом и радуйся. И с собой в лес можно носить.

Ей нравилась лесная тишина и туман, ложившийся на озеро и окрестности к вечеру, таявший на первых лучах солнца. Нравилось слушать ночных птиц и воркование сонных кур, а то и, если не спалось, выходить с утра на рыбалку – садиться на мостках с удочками и ловить до завтрака крупную плотву, щучек, из которых потом так славно крутить котлеты с салом и луком, толстых карасей и окуней, которых мама тушила в горшке с морковью и томатом долго-долго, так, чтобы ни косточки твердой не осталось и детям было безопасно есть. А бывало, попадались жирненькие сиги, и тогда рыбу жарили кусками, в сухарях и яйце.

То ли от близости озера, то ли оттого, что мама, выслушав Люджину в первый день и узнав, что ее мучают кошмары и страх за ребенка, поставила рядом с ее кроватью изображение Синей богини-млекопитательницы, полулежащей на кровати и кормящей малыша с красными волосами грудью, плохие сны почти отступили. Прорывались иногда под утро – но тогда и шла капитан рыбачить, смотреть на воду, на дымку тумана, на домики хутора вокруг озера и соседей-рыбаков, которые так же, как она, сидели каждый на своих мостках, а то и вовсе, неслышно работая веслами под пронзительные крики и токование птиц, уходили на лодке куда-то к своим заветным рыбным местечкам.

Сколь суров и темен был Север зимой, столь щедр и благодатен он был летом. И за лето это, за долгие дни и серые ночи, розовые восходы и закаты, за сверкание солнца в каплях росы, медвяный дух цветочных лугов и изобилие лесов, можно было претерпеть черные месяцы зимы.

Каждый раз на рыбалке Люджина вспоминала Игоря Ивановича. Почтовый телепорт, который он передал ей, стоял теперь на подоконнике на кухне, и каждый вечер туда приходило от него письмо. Очень коротенькое, на пару-тройку фраз.

«Узнавал, как дела у пациентов, которых ты вела. Все хорошо, не переживай. Я объяснил руководству госпиталя ситуацию, они передали их другому психологу».

«Заезжал к Тамаре Марковне. У них все хорошо, электрогенератор работает, приезжала мобильная амбулатория. Продуктов занес, кошачий корм для уличных котов тоже, меня напоили чаем. Передает тебе привет.»

«Вершинин в помощниках у Тандаджи работает так бодро, что скоро точно подсидит Майло. Судя по благодушному настрою и хищному взгляду, а также тому, что Тандаджи берет его на все совещания, наш тидусс очень на это надеется».

Люджина была благодарна Игорю, что он не спрашивает «как дела» и «как ты». На письма у нее не было сил отвечать, хоть и понимала она, что это нелепо, неуважительно к их общему прошлому и тому, что они пережили вместе, невзросло и глупо. Все казалось ей, что ответь она – и снова протянется ниточка туда, где она каждую ночь задыхалась от страха.

Но он все равно писал, просто писал, не требуя отвечать.

Здесь, у мамы на Севере, Дробжек оказалась в параллельном мире, где жизнь текла размеренно и тихо, словно все беды и войны остались далеко-далеко. Здесь до сих пор не было электричества, и потому молчало и радио, и телевизор, здесь мало говорили о войне, словно все многочисленные жители дома решили выкинуть ее из памяти. Вода и лес успокаивали растревоженную нервную систему. Люджина купалась с детьми, следя за самыми младшими, иногда уходила одна в лес. Грибов пока не было – они обычно шли с середины июля, с пышного цветения иван-чая, но она иногда выходила на малинник и тогда возвращалась с туеском ягоды за спиной.

Сын должен был родиться в конце августа. Почти два месяца оставалось до родов, и Люджина хотела сделать так, чтобы он появился не в страхе. Достаточно и того, что она не уберегла его. Тот пинок в живот мог его и убить – и пусть матка и амниотическая жидкость смягчили удар, кто знает, сколько ужаса и боли перенес еще не сформировавшийся малыш. У Катерины Симоновой Дробжек не могла заставить себя спросить, что было с ребенком. Главное, что он сейчас был жив и развивался по сроку.

Маме она про случившееся на хуторе рассказала лишь общими чертами. Да, иномиряне напали на маленькую областную военную часть, когда Люджина была там со Стрелковским, пришлось отбиваться, вовремя пришла помощь. Анежка Витановна хоть и была суровой и крепкой, но надо ли, чтобы она так же переживала о дочери, как та сейчас – о не родившемся еще сыне?

Мама, всегда требовавшая от дочери работы и считавшая, что лучшее лекарство – это хорошенько потрудиться, – сейчас ее не трогала, а от попыток помочь в чем-то трудоемком, сердито гнала прочь.

– Лежи, плавай да гуляй, дочка, – повторяла она. – Наработалась уже, хватит, прилетела, а в глазах тоска черная. – А один раз добавила: – Это я с тобой до самых родов училась, и то нелегко было, а потом, если бы не соседи да матушка, не вытянула бы. Хоть ты нормально роди.

Анежка Витановна была храмовым подкидышем – подкинули ее летом в часовню недалеко от хутора, и воспитала ее старушка-священница, которая и оставила воспитаннице этот дом. Люджина помнила ее смутно – бабушке на момент родов было за сто десять лет, и она умерла, когда внучке было пять. Может еще и из-за профессии бабушки дом всегда давал капитану силы.

Дробжек-младшая, не привыкшая ничего не делать, доила коз и учила доить их детей, изготавливала простейшие амулеты (на сложные у нее не хватало ни умений, ни резерва) – согревающие на второй этаж на зиму, от плесени и насекомых, охлаждающие вместо холодильника, – готовила, если была охота и успевала раньше мамы – тоже с помощью детей. Вот их Анежка Витановна к делу приспособила жестко – на стене висело расписание, кто что сегодня делает, и пусть подавляющая часть работы была за взрослыми, но и младшим находилось дело: задать корма курам, принести яиц, вымыть полы, почистить картошку или накрыть на стол.

Впрочем, все детки были северянами, черноволосыми и синеглазыми, почти все – деревенскими, и ни у кого работа протеста не вызывала.

– Мне сначала Лукаша и Любенку Мил привел, – рассказала мать, кивая на двойняшек, которые сосредоточенно, пусть и криво, плели на большом столе, выставленном на улице, плетенки из трех жгутов теста, посыпая их маком и выкладывая на противень. – Нашел их в единственном доме сгоревшего хутора, худющих, больных. Мамка их пневмонию схватила, видимо, и померла, а отца в партизанах убили. Потом привели Аленку, – и она кивнула на пятилетнюю девочку, которая шла по двору к озеру за руку с парнем лет четырнадцати. – Она сюда к бабушке погостить приехала, в соседний хутор, а родители жили под Лесовиной, ну и попали под первый удар. Бабушка недавно почувствовала, что ей плохо, сама к партизанам дитя вывела. Мил бабульку в Сребозеро отвез к врачам, а девочку вот мне. Не говорит только, – вздохнула мама, – ну ничего, разговорится. Парень, – мама кивнула на долговязого черноволосого подростка, который, как Люджина видела, то за мелкими приглядывал, то мужикам на стройке помогал, – это Зденек, он, как на их хутор еще в марте иномиряне напали, с двумя соседскими ребятишками, Викусей и Мшишеком, ухитрился сбежать. Потом вернулись – а там уже в живых нет никого. И он детей все месяцы в лесу кормил, сам охотился, жили в избушке охотников, прятались от иномирян. Их уже военные нашли, ну и слышали, что у меня тут уже дети есть, сюда и привели. Теперь вот расширяемся. И не думала я, – Анежка Витановна развела руками, – что на старости лет многодетной матерью стану.

Дети Дробжек-старшую слегка побаивались, это было видно, но младшие на руки шли с удовольствием, да и она то одного погладит, то другого обнимет, то одобрительно по спине похлопает. А вот вокруг Вотжеча дети так и вились. Бывают такие мужики добродушные и спокойные, которым дети хоть на голову сядь – не рявкнут. Так что дисциплину обеспечивала мама, а Милослав их баловал.

Люджина смотрела на это будто бы со стороны и думала – а какой родительницей будет она? И каким отцом будет Игорь – если она все-таки к нему вернется?

Мама про Стрелковского не спрашивала. В начале только, при встрече, поинтересовалась:

– И как он отпустил-то тебя?

– Да я, скорее, сбежала, – призналась Люджина.

– Обижал тебя? – сощурила глаза мама.

– Что ты, – вздохнула капитан. – Наоборот. Почти на руках носил.

Мама не стала спрашивать, что ж тогда убежала. Лишь кивнула и положила дочери еще пирога. И меда налила целую плошку, в которую так сладко макать свежий белый хлеб с маком.

Иногда в почтовый телепорт от Игоря приходили два письма. Одно – подписанное «Люджине», второе «Анежке Витановне».

Мама свое читала, хмыкала, косилась на Люджину, но ничего не говорила. Не спрашивала, что пишет дочке, не спрашивала, почему та не отвечает.

Но иногда после этого Дробжек-старшая садилась у окна в рассеянном свете белого северного вечера и что-то писала в ответ. И отправляла, вводя на бортике почтового телепорта номер магического аппарата в доме Стрелковского.

В начале июля, через неделю после одного такого письма у хутора снова завис листолет, на этот раз средне-грузовой, с гербом Рудлога и эмблемой Зеленого крыла, двумя скрещенными мечами остриями вниз, увитыми шиповником. Люджина была на озере с детьми – плавала у берега, наблюдая за тем, как они прыгают с мостков, балуются, сохнут на берегу, накупавшись и дрожа, закутавшись в пушистые полотенца. На мгновение возникла мысль, что прилетел Игорь, и стало некомфортно.

Она боялась, что он прилетит и будет уговаривать ее вернуться. Она так расслабилась тут, словно наконец-то вдохнула полной грудью, и ей страшно было даже думать о том, чтобы возвращаться. И при этом она, конечно же, скучала. Ей не хватало его – они, в конце концов, стали отличными товарищами, друзьями и любовниками. Она привыкла к тому, как Игорь ходит, как хмурится, читая сводки, как шутит или обсуждает с ней что-то, как ест ее пирожки и как обожает ее грудь.

Но она словно выгорела, ей будто перестало хватать на любовь ресурса. Как и на все остальное – на работу, на Тамару Марковну, на королеву Полину. Люджине здесь, на родной земле, хотелось закуклиться, обернувшись в силу Севера, и пролежать так, пока снова не срастутся многочисленные разрывы где-то в душе и снова не станет уверенно и легко.

На садящийся листолет Люджина смотрела, стоя по грудь в теплой воде, чувствуя, как греет мокрые волосы солнце. Сыну тоже нравилось плавать, и он легко ворочался в животе. Из-за малинника и деревьев не было видно, что происходит, но у дома творилась какая-то суета, мужики что-то носили.

Один из двойняшек, Лукаш, сбегал голышом во двор и, вернувшись, закричал:

– Это стекла привезли! И еще материалы какие-то!

Люджина, уже вернувшись домой, чтобы готовить ужин, застала, как мать кормит и мужиков-северян, и пилотов с грузчиками во дворе борщом. А у пристройки к дому стояли стекла и замечательная зеленая гибкая черепица – похожую она видела в и Бермонте, и в зажиточных пригородах Иоаннесбурга. Много-много черепицы.

Листолет улетел. Анежка Витановна подошла к дочери, вместе с детьми затеявшей жаркое из грибов и зайчатины, похлопала ее по спине, обняла, ничего не сказав, и ушла смотреть, как мужики устанавливают стекло в первое из окон.

Вечером от Игоря пришло два письма. Мама открыла свое, как обычно хмыкнула и ушла мыть детей в натопленную баню. Люджина открыла свое.

«Пилотам очень понравился борщ Анежки Витановны, и они не против слетать к вам еще несколько раз. Как думаешь, может, сделать у вас ведомственный санаторий? Мама обеспечит уставшим сотрудникам отличное питание и трудотерапию на свежем воздухе».

Капитан улыбнулась и уже было взяла листок, чтобы написать ответ.

Но не смогла.

Она знала, что дорога ему, она знала, что они могут прожить прекрасную жизнь вместе. Ей уже не болело то, что он не полюбит ее так, чтобы в его глазах горел огонь, когда он смотрит на нее. Просто что-то оборвалось в душе и никак не срасталось.

С тех пор еще несколько раз прилетал этот же листолет. Мама с Игорем вели свои дела, и Анежка Витановна с практичностью человека, знающего, что такое северная зима, использовала возможности потенциального зятя по полной. Люджина не знала, каких усилий стоило Игорю раздобыть в восстанавливающейся столице, в стране, где каждому пятидесятому дому требовался ремонт, где множество людей все еще оставались без электричества и своей крыши над головой, тот же электрогенератор и топливо к нему, благодаря которому часть работ строители смогли начать делать электроинструментами, сантехнику и трубы, проводку и электрику.

С последним листолетом Стрелковский прислал, помимо материалов, одного из ее вязаных зайцев. Игоря не было рядом, но он словно говорил: «Я здесь, я помню о тебе, я забочусь о тебе».