Текст книги ""Зэ" в кубе (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Позже, даже после недельного курса терапии в Психоцентре, Аш-Шер не смог ответить, почему он обошёлся с «куклами» так жестоко. Бедняжки были до того искалечены, что не подлежали восстановлению. Даже много повидавшие техники-трибы, оценивая ущерб, не смогли скрыть изумления при виде повреждений. Аш, заметив их реакцию, саркастически рассмеялся – что взять с недалёких? – и подключился через Айкон к центральному офису «Ганнэден». Через неделю его кровать согревали три великолепные галмы – каждая в своём роде совершенство.

Одну из них он через месяц пинками выгнал из дома, тем самым обрекая на проституцию в Трущобах, двух оставшихся вскоре опять жестоко избил. В спальне устроил форменный погром. Четверо функционалов группы немедленного реагирования несколько минут не могли совладать со взбешённым элоимом. Когда его наконец-то повязали по рукам и ногам и усадили в угол в ожидании специалистов Психоцентра, он бормотал заполошно: «…Здесь всё не так… всё не так…чёрный… чёрный… вокруг одна чернота… уберите от меня эти мерзкие щупальца… опутали голову, опутали, болит… как много чёрного… как много змей… как много мёртвых женщин…» и нервными обирающими движениями пытался снимать с себя нечто, видимое только ему. Функционалы недоумённо хмыкали, переглядывались и выразительно закатывали глаза – мол, ясное дело, от хорошей жизни с жиру взбесился! – но каких-либо комментариев себе не позволяли. Через пять минут, аккурат к появлению специалистов, Аш-Шер успокоился, пришёл в себя и попросил освободить ему руки. Он с очевидным недоумением озирался по сторонам, оценивая разрушения. Было заметно, что он искренне не понимал, как всё это могло произойти.

Курсы психотерапии давали временное просветление. Припадки учащались, Аш-Шер становился опасен, в том числе и для себя, поскольку во время одного из приступов попытался разблокировать защиту инмоба, чтобы вынудить того лететь к штормящему морю.

После долгих совещаний специалисты клиники решили провести сеанс психосинхронизации. Увы, погружение в глубины подсознательного мало что дало – Аш-Шер в его тайной ипостаси представлял собой набор функциональных штампов, которые, паря над пустотой, удерживали на себе сознание. Признаться, такого не ожидал никто. Было очевидно, что это последствия тотальной психокоррекции, о которых благоразумно умалчивали. Как не менее благоразумно умолчали и о том, что синхронисту после сеанса потребовался долгий и болезненный курс восстановительной терапии. По счастью, его гражданский подвиг оказался не напрасен – из подсознания Аша удалось извлечь несколько разрозненных и малопонятных образов, из которых после многочисленных коллегиальных мозговых штурмов сложилась доступная для понимания «картинка». Аш-Шеру в его теперешнем состоянии для обретения душевного равновесия настоятельно требовался объект переноса. Однако галма, способная удовлетворить его притязания, должна была соответствовать строго определённому физическому и психическому типу – никакую другую «куклу» он рядом не потерпит. Изготовление такого непростого заказа заняло куда больше времени, чем уходило на самые изощренные элит-пакеты, но результат удовлетворил и комиссию Совета, и, как всем хотелось думать, самого Аша.

Так в доме появилась Шав.

Вспышки неконтролируемой ярости почти сразу сошли на нет, но раздражительность и острое недовольство всем и вся сохранились. Поскольку эти неудобства касались только галмы и никак не отражались на эффективности элоима, на них благополучно закрыли глаза.

Через два месяца домой вернулся Кир. По исполнении года дети, за которыми присматривали в специализированном центре, возвращались в семьи. Ответственность за их жизни и воспитание достойными членами элоимского общества переходила к родителям. Ввиду особой ситуации Аш-Шеру пошли навстречу и продержали его ребёнка в Доме Младенцев ещё полгода сверх допустимых сроков. Однако сейчас пришло время знакомиться с сыном. Аш честно пытался обнаружить в себе хоть какие-нибудь положительные эмоции по отношению к ребёнку, но понимал, что не испытывает отцовских чувств при виде этого несуразного человечка, неловко ковыляющего по дому при поддержке Шав. Детский плач по ночам раздражал безмерно, игрушки, попадавшиеся под ноги, с лёгкостью провоцировали приступ гнева. Аш-Шер не единожды ловил себя на мысли, что без малейших колебаний заплатил бы любые деньги, только чтобы не видеть отпрыска. Но подобных вариантов не существовало – подросших детей должны были воспитывать отцы, и точка, – поэтому, стиснув зубы, приходилось терпеть в доме это нескладное, бестолковое существо.

Аш-Шер упустил момент, когда Шав стала в его доме незаменимой. В отличие от предыдущих галм она умудрялась сочетать в себе несовместимые, на первый взгляд, качества. Кроме внешней привлекательности и умения проявлять ненавязчивую заботу, она обладала терпением и выдержкой. Когда Аш впадал в гнев, а случалось это нередко, Шав сохраняла спокойствие и всякий раз ухитрялась перенаправить тёмную волну, перевести её в менее разрушительное русло. Аш в порыве злобы, случалось, грозил ей расправой, но ни разу даже не замахнулся. Периодически припадки ещё выливались в сокрушительные погромы отдельных комнат, но вскоре дом приспособился к новым «предпочтениям» хозяина и стал обставляться мебелью из особо прочных материалов. Примерно в тот же период он помрачнел, слегка одичал – видимо, сказался стресс от симбиотического контакта с хозяином, – и принялся чудить. Странность его выражалась в постоянном «выращивании» новых помещений, назначение которых понять затруднялся даже сам дом. Поскольку причуды эти никому не мешали, в конце концов его оставили в покое.

К середине второго года после психокоррекции Аш практически вернулся в норму. Правда, вспыльчивость и раздражительность остались при нём, однако в сравнении с психозом это было наименьшее из зол.

Шав проявляла искренний интерес к Киру и занималась ребёнком не только по обязанности. Именно она, когда у мальчика началась череда кошмарных снов, успокаивала его по ночам. Терпеливо, на протяжении нескольких лет, любовно отогревала малыша, возвращая ему веру в изрядно накренившийся мир. Аш, понимавший, что ребёнок, изрядно травмированный ещё во младенчестве, сейчас требует не столько материальных вложений, сколько тепла и заботы, был даже благодарен ей – насколько вообще мог испытывать благодарность. Он честно пытался открыть в себе хотя бы подобие живого интереса, но душа продолжала спать. Ребёнок оставался долгом, долгосрочным обязательством – и только. Общение с сыном свелось для Аша в несколько стандартных ритуалов, которые он при возвращении домой старался избыть поскорее, чтобы иметь возможность вернуться к тому единственному делу, что волновало его и позволяло чувствовать себя живым. Аш стал преуспевающим творцом и в течение нескольких лет вышел на недостижимый для многих уровень благоденствия. К слову сказать, и ориго, и масляные орешки, столь вожделеемые неудачником Тан-Дарком, давно не являлись деликатесом на столе Аш-Шера. Миры его активно развивались, попасть к нему в стажёры почиталось за честь – более того, многие отцы были готовы даже на подкуп ради такой стартовой возможности для своих отпрысков, но Аш отметал подобные предложения. Учеников он выбирал лично, требовал с них жёстко, но и результат выучки гарантировал. Шер-Тап наконец-то получил возможность гордиться собственным сыном – что он, понятно, и делал, несмотря на тщательно сохраняемую Аш-Шером дистанцию.

Глава 11

Эви так привыкла к густому туману, непроглядно царящему вокруг неё, что все прочие краски выцвели и стёрлись из памяти. Какие-то слова, назойливые, будто осенние мухи, пытались пробиться к ней сквозь молочно-серую пелену, жужжали настойчиво, пытаясь дозваться, разбудить, но вызывали только раздражение, которое, впрочем, быстро теряло силу и становилось частью фона. Безразлично. Хорошо, когда безразлично. Ничего нет. Когда ничего нет – ничто не тревожит. Главное – не выходить отсюда.

«Воз-з-з-з-з…». Ну вот, снова зудит. Отогнать бы, но… Неважно. Пусть себе. Всё равно скоро вернётся.

«Воз-з-врааащаатесссь… Эвввиии… Вреемяяя…».

– Эви, возвращайтесь. Просыпайтесь, время сеанса подходит к концу.

Слова внезапно набрали силу, рванули в атаку, прорывая завесу. Туман пошёл клочьями, поплыл рваными бинтами, открывая болезненное, пульсирующее, живое. Горячей волной нахлынули воспоминания. Нет! Не нужно!

– …не хочу, не хочу, не трогайте меня!..

Эвика, лёжа на мягкой кушетке, отворачивала лицо, горячечно бормотала, между её бровей застыла страдальческая складка, но эта картина, похоже, ничуть не смущала темноволосого мужчину средних лет, сидевшего в изголовье. Он аккуратно сдвинул обшлаг рукава и бросил взгляд на циферблат часов. Корпус недавно купленных «Лонжин» блеснул матовым золотом. Мужчина провёл пальцем по тёмно-коричневому кожаному ремешку – ему нравилось прикасаться к хорошим вещам, закреплять своё право на владение ими. Отлично. Никакого кича, никакой цыганщины. Сдержанность и достоинство. Если бы сейчас были в ходу геральдические символы, эта фраза украшала бы фамильный герб Павла Крала[1], вне всякого сомнения.

Павел легко коснулся плеча Эви, потом положил ладонь на её лоб. Лицо его стало серьёзно и сосредоточенно.

– Сейчас я дам команду, вы сделаете три глубоких вдоха и выдоха, после чего выйдете из транса. Вы будете чувствовать себя замечательно. Всё неприятное, что было в сеансе, забудется. Привязанности ко мне… – доктор бросил быстрый взгляд на лицо Эви и скомкал окончание фразы. – Итак, три глубоких вдоха и выдоха… Просыпайтесь, Эви, время.

Эвика открыла глаза, осознанно взглянула на Павла и отвернула голову, всем своим видом отрицая его присутствие. Даже руки на груди незамедлительно свила в «замок» и скрестила ноги – закрылась, стало быть. Доктор устало прикрыл веки: опять. Одно и то же. Сразу же после выхода из транса – такие вот демонстрации. Он работал с Эви больше месяца, но пока не видел принципиальных изменений. Просветов в амнезии не появилось, более того, пациентка как будто намеренно уклонялась от попыток вспомнить себя. Всё, что на данный момент удалось извлечь из сеансов регрессивного гипноза, представляло собой скомканные, разрозненные обрывки воспоминаний – в основном из детства и ранней юности, – которые после пробуждения никак не трогали Эвику. Ежедневные визиты матери и долгие беседы тоже пока не дали результата. Эви принимала мать, слушала её рассказы, кивала головой в нужных местах, но эмоциями не проникалась. Она и не пыталась скрывать, что ей всё равно. Казалось, единственное, чего она действительно хотела – чтобы её оставили в покое. Однако Павел сдаваться не привык и намеревался вести Эви – как минимум до тех пор, пока её мать продолжает оплачивать немалые, следует признать, суммы за пребывание в стационаре. Кроме меркантильных интересов, которых Павел не стеснялся, ибо справедливо полагал, что всякий качественный труд должен иметь обязательную оценку в виде адекватной оплаты, обнаружился ещё один фактор, влияющий на профессиональный энтузиазм Крала. Как недавно с изумлением понял Павел, Эви стала для него значить немного больше, чем просто пациентка. Он, никогда прежде не нарушавший профессиональную этику, пока не решил, как поступить с неудобным влечением. С одной стороны, вырвать с корнем никогда не поздно, уж что-что, а стать жертвой неудачной любви ему точно не грозило. С другой, эта хрупкая и одновременно волевая женщина волновала его, удивляла, побуждала чувствовать – что само по себе было нечастым явлением. К своим сорока пяти годам, включавшим более двадцати трёх лет безупречной практики, Павел Крал, что называется, профессионально выгорел, чувственность во всём её богатом спектре его мало волновала. За спиной осталась череда ярких романов, кончавшихся, увы, всегда банально, да и на работе чужих эмоций хватало с лихвой. Женщины, как ему казалось, больше ничем не могли его поразить. Слишком много их было: скучных, алчных, с завышенными требования к партнёру и с полным отсутствием самокритики. Однако полностью отвергать житейские радости, уходить во внутреннюю схиму он не желал, понимая, что тем самым рискует утратить значительную часть личности. Так что к возникшему тяготению стоило отнестись бережно – хотя бы до поры до времени, пока он не разберётся, что же именно так привлекает его в Эви.

Пора работать! Павел «надел» на лицо профессиональную улыбку:

– Дорогая моя, вы сегодня молодцом! Я доволен сеансом. Удалось нащупать любопытные ассоциации, мы немного продвинулись вперёд, думаю, скоро проявятся отдельные воспоминания.

Эви вздохнула и села на кушетке. Взглянула на доктора прямо.

– Зачем вы врёте? Я же чувствую, что ничего не происходит.

Он едва успел подавить досадливую гримасу. Да, Эви была права, но говорить об этом он не собирался. Напротив, собирался не оставлять попыток убедить её в обратном. Возможно, если она примет эту малую ложь во спасение, удастся приоткрыть дверку в её сознание. В конце концов, никогда не угадаешь, что́ сработает и запустит маховик забуксовавшего механизма под названием «память».

Эви была доставлена в клинику «Психея» семь недель назад. Её нашли в Риегровых садах. Она сидела на скамейке – под проливным дождём, одетая не по сезону, дрожащая от холода. По удачному стечению обстоятельств нашедшим оказался знакомый – как сказала мать пациентки, некий пан Хронак, аптекарь, прежде нередко пересекавшийся с Эви. На вопросы она не отвечала и выглядела полностью отрешённой от жизни. В полиции на основании слов знакомого определили адрес, разыскали соседей, те помогли выйти на Магду Новотну, мать Эви. Вскоре Эвика оказалась здесь, в частной клинике Крала.

– Доктор, если вы закончили, я пойду к себе?

Не дожидаясь ответа, Эви пересекла кабинет и потянула руку к двери.

Павел глянул на часы. Время близилось к полудню, планов было много, но пару минут с Эви он мог себе позволить.

– Секунду, мне нужно с вами кое-что обсудить.

Обернулась, не скрывая нетерпения, однако сразу после этого отпустила дверную ручку и произнесла негромко:

– Слушаю вас.

Павел посмотрел на неё пристально: всё ещё бледная, с запавшими глазами… По-прежнему плохо ест. Да и спит, похоже, вовсе не так безмятежно, как рассказывает. Но – прямая спина, тёмно-каштановые пряди уложены волосок к волоску и стянуты в тугой узел на затылке. Сдержанность и достоинство. Похоже, вот оно, искомое.

Эви, слегка озадаченная его взглядом, пожала плечами:

– Ну же?

Спохватившись, Крал заговорил немного быстрее, чем хотел бы:

– Ваша мать упоминала о том, что вы достаточно известная художница. Более того, она показала мне репродукции ваших картин. Признаться, я впечатлён, вы действительно талантливы. Мы решили заново познакомить вас с вашими же картинами и понаблюдать за реакцией. К моему огорчению, наш маленький эксперимент ничего не дал, вы остались к ним безразличны. Очень жаль, что такая значимая часть вашей личности продолжает прятаться в тени.

Потирая лоб ладонью, Эви заговорила – медленно, подбирая слова:

– Понимаете, доктор… Я… как бы это поточнее выразиться… узнала свои картины. Не помню, как и когда я писала их, но чётко осознаю, что они мои. Однако дело в том, что всё это уже не имеет значения. Личность, для которой были значимы те воспоминания, радикально изменилась, можно сказать, умерла. Мне неинтересно, какой я была в детстве. В кого влюблялась в юности. По существу, я и сейчас знаю всё это – вернее, могу узнать, но оно мне не нужно. Единственная причина, по которой я продолжаю оставаться у вас, это необходимость вспомнить то, что я действительно забыла – события прошедшего года. Хотя… – Эви запнулась, но потом закончила фразу, – мне почему-то страшно думать об этом.

Павел, на протяжении её речи чувствовавший, что теряет инициативу, на последних словах воспрял духом. Неожиданное признание поначалу выбило его из образа всезнающего и всё понимающего доктора, но растерянные нотки, прозвучавшие в финале, вернули уверенность. Кроме того, не могло не радовать продемонстрированное Эви желание довериться, пойти на контакт. Если честно, он уже сомневался, что это случится.

Крал подошёл к Эви и положил руки ей на плечи. Она никак не отреагировала, и Павел рискнул продолжить. Стараясь не акцентироваться на её изящных ключицах, заговорил негромко и доверительно:

– Эви, мне хорошо понятен ваш страх. Вероятнее всего, причиной вашей амнезии стала какая-то психологическая травма, произошедшая в этот период. Сработали защитные блоки, мозг закрыл от вас травмирующую информацию. Но рискну предположить, что вместе с ней вы лишились и весьма значимых для вас воспоминаний. Видимо, этим и продиктована потребность вспомнить только конкретный период.

Эвика приподняла правое плечо, и Крал, мгновенно прочитав знак, убрал руки.

– Знайте, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Она слабо улыбнулась, но глаза остались безучастны.

– Я верю вам. Спасибо… Павел.

Эви ушла несколько минут назад, но Крал не спешил покинуть кабинет. Задумавшись, он стоял у окна, однако мысли его были далеки от любования видами молодящейся осени. Несмотря на сегодняшний прорыв, Эви продолжала оставаться загадкой. Кроме этого, сохранялось ещё много других неясностей и недавний разговор с Магдой ничего не прояснил.

Павел побарабанил пальцами по оконной раме. Что ж, новый день покажет. Пора браться за дело.

К двадцать третьему декабря снег так и не выпал. За окном в густеющих сумерках сиротели чёрные деревья. В приглушённом свете фонарей дождливая взвесь, зависшая над городом, превращалась в серебристую паутину. Павел поймал себя на мысли, что уже несколько минут стоит и смотрит в никуда. Решительно крутанул палочку жалюзи, отсекая унылый уличный вид от кабинета, уже украшенного к Рождеству и насыщенного тёплым светом. Капризы погоды на него никогда не влияли, а сейчас, когда его мысли были заняты Эви, и подавно.

Павел решил выписать её после Рождества. Несмотря на то, что частичная амнезия всё ещё сохранялась, Эви вернула себе – точнее, как она не единожды заявляла, приняла – воспоминания, связанные с существенной частью её жизни. Недостающий отрезок, а именно прошедший до амнезии год, высветлить пока не удавалось. Впрочем, Павел до сих пор не был уверен, что эта овчинка стоит выделки. Такая устойчивая блокада говорила в пользу каких-то серьёзных потрясений. Нужно ли Эви знать о них – большой вопрос. Если бы не её настойчивость, он благополучно закрыл глаза на такую полезную, на его взгляд, амнезию.

Припомнив вчерашний разговор с Магдой Новотной, Крал досадливо поморщился. Новая информация ничего не прояснила. Некий мифический жених, объявившийся больше года назад и в считанные дни пленивший Эвику, а после за один короткий разговор очаровавший её мать настолько сильно, что она даже не поинтересовалась, куда и зачем – а главное, с кем! – уезжает так надолго её единственная дочь, наводил на подозрения. Когда он задал Магде этот вопрос, она очень смутилась. Потом, нервно теребя в руках бумажную салфетку, призналась, что сама не единожды с момента возвращения Эви пыталась найти на него ответ, но объяснить свою беспечность не смогла ничем. После разговора с… (здесь Магда запнулась и долго и безрезультатно пыталась вспомнить его имя) она ощущала невероятное спокойствие и полное доверие к жениху дочери. Более того, на протяжении всего года, что отсутствовала Эви, дурные мысли ни разу не закрались в её голову.

Крал озадачено взъерошил волосы. Если предположить, что жених – лицо реально существующее, а не плод фантазии Магды, то… Мда. Павел криво усмехнулся. Ну, допустим, парень в самом деле владеет гипнозом. Допустим. Но чего ради такие сложности? Из квартиры Эви ничего не пропало, все её счета под контролем, в прошлом году она ни на кого не переписывала свои активы. Что ему могло понадобиться?

…Разве что…!

Павел схватил трубку мобильного, лихорадочно, сбиваясь и путаясь, набрал номер. Ответили не сразу – что и неудивительно: поздний вечер, предрождественские хлопоты. Магда выдохнула в трубку, не дав ему и рта открыть:

– Что с Эви?

Крал, досадуя на свою оплошность, заговорил, стараясь звучать убедительно:

– Магда, простите, я заработался, не обратил внимания, что так поздно. С Эви всё хорошо, она уже спит. У меня есть несколько вопросов, вам удобно ответить?

Магда перевела дух:

– Фух-х, пан Крал, напугали вы меня! Но всё хорошо – это главное. Да, конечно, для вас я всегда найду время, не сомневайтесь даже!

– Дело в том… – Павел на секунду замялся, – в общем, мне нужно доделать кое-какие формальности перед выпиской. Скажите, у Эви никогда не было неудачных родов?

Магда, до этого напряжённо слушавшая Павла, заметно расслабилась:

– Ой, ну что вы, доктор, какие роды, она и беременной-то никогда не была! Уж я так надеялась, что хотя бы с этим… как его там… ну, вы меня поняли!.. что-то сладится. Боюсь я за дочку, она у меня такая… не от мира сего. Тяжело ей, бедная моя девочка, за что нам всё это…

Не дожидаясь, когда Магда расплачется, Павел наскоро закончил разговор и разъединился.

«…Похоже, вот он, ответ. Однако какой странный путь к достижению цели. Хотя, кто знает, вполне возможно, что это просто верхушка айсберга, и Эви ещё крупно повезло, что она вообще осталась жива».

Общая картина наконец-то вырисовалась, хотя и не в полном объёме.

Павел откинулся на спинку кресла и вытянул длинные ноги.

На сегодня достаточно. Пора подумать и о приятном.

Снег начался ещё в сочельник. Резко, за одну ночь, подморозило, тучи, второй месяц висевшие над городом и моросившие болезненным дождём, потемнели, набухли – и наконец-то разразились зимним смыслом. Рождество состоялось по всем канонам. Снегопад выдался степенный: крупными хлопьями и без резкого ветра – одно удовольствие гулять. Но прогулки в планы Павла сегодня не входили. Он ждал наступления вечера, волнуясь, как неопытный юнец, впервые позвавший девушку на свидание.

Идея пригласить Эви на рождественский ужин пришла на днях, неожиданно для него самого. Возможно, мысли о скорой выписке и, как следствие, о разлучении с Эви стали катализатором, и Павел, внутренне робея, но изо всех сил держа фасон, вчера предложил Эвике провести следующий вечер вместе. Она согласилась сразу – просто кивнула и улыбнулась. И всё стало легко и просто. Получить столик без предварительного заказа даже в пригороде Праги, городке Мнелник, где находилась клиника, было равнозначно чуду, но Крал его сделал. И теперь с замиранием сердца слушал, как Эвика идёт по коридору, постукивая каблучками.

После барабанной дроби пальчиками по притолоке дверь распахнулась, и…

Павел замер, едва не раскрыв рот. Богиня победоносная предстала перед ним, никак не меньше. Карминово-красное платье облегало её стройную фигуру, подчёркивая изящные изгибы и пленительные переходы от тонкости к объёмам. Распущенные волосы лёгкой волной сбегали на плечи, обрамляя бледное лицо и подчёркивая тонкие ключицы. Эвика, в обычные дни вообще не пользовавшаяся декоративной косметикой, даже сегодня обошлась минимумом и выглядела моложе своих лет.

Павел, всё ещё не нашедшийся со словами, медленно развёл руками.

Эви удивлённо изогнула левую бровь:

– Что-то не так? Вы так странно смотрите…

Он откашлялся:

– Знаете… просто неожиданно. Красный – безусловно ваш цвет, вы потрясающе выглядите. Сейчас… секунду… Вы поймёте, что меня так поразило.

Павел, не отрывая глаз от Эвики, протянул руку к дверце шкафа и на ощупь достал из него что-то громоздкое.

Одно движение – и роковая красавица-брюнетка в винно-красном платье с чёрной кружевной окантовкой плавно взмахнула руками, приседая в книксене. Алая полумаска, украшенная стразами и кружевами, придавала ей таинственный вид, но не скрывала ярко-красный рот, приоткрывшийся в ироничной усмешке.

Эви ахнула и захлопала в ладоши:

– Марионетка, марионетка! Боже мой, какая прелесть! Как вы угадали, что я собираю кукол?

Лицо Павла осветила счастливая улыбка.

– Именно что угадал! На днях был в старом центре, гулял по Карлову мосту и увидел компанию студентов, которые вели больших марионеток. Ребята весёлые, видно, что дружные, развлекаясь, устроили целое представление. А я в юности тоже водил кукол – правда, недолго, но навыки остались, как видите. – При этих словах кукла повела изящной ладонью, словно представляя себя и своего кукловода. – Короче, я подошёл к ним, мы разговорились. Они рассказали, что совсем рядом есть магазинчик, где кукол продают. Ну, я и зашёл. И вот эта красавица мне сразу в глаза бросилась. Так напомнила вас, что я не удержался.

Павел аккуратно, чтобы не перепутать нити, протянул вагу Эви.

– Возьмите, это вам. С Рождеством.

Эвика приняла куклу, шагнула к Павлу и, обняв свободной рукой, поцеловала в щёку.

– Спасибо, мне очень нравится ваш подарок. Простите, но я сегодня с пустыми руками, ничего не успела подготовить…

Крал, слегка ошарашенный её порывом, замотал головой:

– Эви, что вы! Вечер в вашей компании – царский подарок! Ничего больше не нужно, всё прекрасно!

Всё действительно было прекрасно: и прогулка под фонарями, с которых, проявляясь в свете, сыпалась лёгкая снежная крупка, и разговоры ни о чём, от которых становилось тепло на сердце, и вкусный ужин в уютном ресторанчике, и вино, знаменитое богемское вино с виноградников, растущих вокруг Мнелника. Но лучше всего была атмосфера лёгкости и доверия, которая установилась между Павлом и Эви. Они незаметно перешли на «ты», и весёлый разговор тёк, словно чистый ручей, избегая неудобных тем.

Однако после кофе Эви внезапно посерьёзнела, будто вспомнила о чём-то беспокоящем.

– Мама на днях говорила, что ты… – она запнулась, но после, словно распробовав слово, повторила, уже уверенно, – ты обсуждал с ней какие-то значимые факты из моего прошлого. Но содержание разговора она передавать не захотела, сослалась на твою просьбу…

Павел потёр пальцем правый висок. Эх, не вовремя, не к месту этот разговор… Но вопрос был задан, придётся отвечать.

– Да, я действительно просил её об этом. Я хотел бы сам поговорить с тобой, обсудить кое-что. Давай так – раз уж ты не захотела подождать до завтра, то позволь мне хотя бы не здесь начинать разговор. Выйдем на улицу, прогуляемся пешком, да? Благо, погода просто сказочная. Там и разберёмся.

Эвика согласно кивнула. Она уже и сама поняла, что случайно разрушила атмосферу праздника, только вот слово – не воробей.

На улице, украшенной к Рождеству, было шумно и весело, но через пару кварталов стало потише, и Павел, прижимая левую руку Эви к себе, заговорил:

– Эвика… дело в том, что год назад у тебя случился какой-то странный роман, после которого ты отбыла с женихом в неизвестном направлении… Его никто не видел, твоя мать даже не может вспомнить, как его звали и чем он занимался. Как я понял, они общались по телефону и обменивались мейлами, но после недавней вирусной атаки почтовый сервер потерял многие мейлы, и Магдины в том числе. Так что никаких свидетельств об этом человеке не сохранилось. Тёмная лошадка, мягко говоря. Магда утверждает, что после разговора с ним прониклась таким доверием, что благословила вас на брак заочно и за целый год ни разу не озаботилась твоим отсутствием.

Павел украдкой бросил взгляд на Эви. Она шла, глядя прямо перед собой, между бровей залегла озабоченная складка. Казалось, она пыталась что-то понять, вспомнить, но осознание ускользало.

Внезапно она резко повернула голову и посмотрела Павлу в глаза.

– И что было дальше? Я уехала с ним?

Крал кивнул и поёжился. Ветер набирал силу, задувал под лёгкое кашне, ерошил волосы.

– Судя по всему, уехала. И то, что с тобой произошло там, куда он тебя увёз, стало для тебя ударом. Как следствие, амнезия.

Эвика передёрнула плечами – похоже, тоже начала зябнуть. Или же не хотела с чем-то соглашаться?..

Павел продолжил:

– Мне крайне не нравится, что он с лёгкостью очаровал твою мать посредством пары-тройки мейлов и одной беседой. Магда женщина прагматичная, рассудительная, и не похожа на простофилю…

Эвика перебила его:

– Ты хочешь сказать, что на простофилю похожа я, да? – Павел не успел опровергнуть её утверждение, как она продолжила: – Возможно, имеет смысл допустить, что он в самом деле хороший человек и произвёл впечатление на маму?

Крал нахмурился:

– Эви, во-первых, я не считаю тебя простофилей. Ты умная и развитая женщина, это не нуждается в доказательствах. Во-вторых, я склонен думать, что твой… жених, – Павел поймал себя на том, что произнёс это слово излишне жёлчно, – владел некими психотехниками, в частности, гипнозом и модным нынче нейролингвистическим программированием. Поверь моему опыту, всё это не хихоньки, а серьёзнейшие инструменты влияния на людей.

Отчего-то рассердившись, Эвика вырвала руку и, засунув кулаки в карманы, пошла немного быстрее. Павел в два шага нагнал её, зашёл вперёд и встал напротив. Эви вынужденно остановилась.

Павел кашлянул.

– Посмотри на меня, пожалуйста. Что случилось? Что-то не так, почему ты сердишься?

Эви бросила на него косой взгляд и опустила глаза в землю, всматриваясь в мостовую с таким тщанием, словно намеревалась обнаружить там подснежники. Чертя носком сапожка полукруг на заснеженном тротуаре, она глухо проговорила:

– В твоей версии всё не так. Я не знаю ничего, не помню, но чувствую, что ты ошибаешься.

Павел почувствовал себя уязвлённым. Внезапная закрытость, а сейчас ещё и враждебность Эви неприятно его задели, а выпитое за ужином вино не позволило удержаться в роли понимающего психотерапевта. В конце концов, он был практически уверен, что у них получится что-то серьёзное, всё к тому шло – и вдруг такая резкая перемена!

Он саркастически усмехнулся:

– Хорошо, я ошибаюсь, а ты права! Всё у вас было прекрасно, и вы купались во взаимной любви. Отлично, пусть так! Но учти, что от счастья теряют голову, но не память. С тобой произошло что-то из ряда вон выходящее, тяжелейшая психическая травма, с которой не справились защитные фильтры. Ты попала в беду, Эви!

Ответом было молчание и очередной ироничный взгляд. Он едва подавил желание взять её за локти и встряхнуть как следует.

– В беду, говоришь? Но что со мной могло произойти – вот она я, живая, невредимая. У меня ничего не украли, всё имущество на месте. Меня не разобрали на органы, не продали в сексуальное рабство – ведь в этом случае остались бы следы, согласен? Что он мог от меня хотеть, чтобы похищать, да ещё и гипнотизировать перед этим?!