Текст книги "Как хочется счастья! (сборник)"

Автор книги: Ирина Степановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я не ответил. Сидел у разоренного стола и тупо смотрел на книжный шкаф.

Она повторила.

– Я сделаю кофе?

Я кивнул. Мне было хорошо, что я не один. Что вот сейчас по этой комнате ходит женщина, которая меня любит. Сейчас она принесет кофе. Мы посидим с ней, молча выпьем кофе и ляжем спать. И я не пойду сегодня домой.

Нина хлопотала в кухне, я размышлял. Что-то не увязывалось в поведении Бориса. Если он заручился поддержкой свыше и выбил себе собственную постановку, зачем ему мои артисты? Он может набрать других. Почему он ставит тот же спектакль? Почему мне об этом ничего не сказали? А если я пойду и спрошу, не поставлю ли себя в смешное положение? Скорее всего, никто ничего не знает, а он блефует и перебивает постановку у меня. Но если артисты уйдут – это будет настоящий скандал. А Борис его и хочет. Мол, вот вам ваш молодой гений! Все от него бегут, и бегут к нему, Борису, потому что гений не я. Гений – он!

Я выматерился про себя. Неужели же этот идиот считает, что действительно потянет постановку? Самоуверенный наглец. Решил пойти ва-банк? Но что будет, если ему действительно удастся переманить от меня людей? Он их, конечно, обманет… В этом я не сомневался ни минуты. Но что будет со мной? А люди? Как они могут ему верить? Неужели вид дорогущей машины и этих дурацких шнурков так застит им глаза? Или они думают, что Борис будет проталкивать их вместе с постановкой?

– Вадик, кофе.

– Спасибо, Нина. – Я потянулся и поцеловал ее в щеку. – Может быть, ты пойдешь спать? Ты ведь устала. Тебе нужно отдохнуть.

Она внимательно на меня посмотрела.

– Ты хочешь побыть один, Вадик?

– Мне нужно подумать, Нина.

– Хорошо. Я пока приму душ. Только не уходи, пока меня нет, – она поморщилась и провела рукой по лицу, будто сняла с него липкую паутинку. – Не уходи сейчас, Вадик. Уйдешь, когда рассветет. Хорошо?

– Ладно, Нина. Можно в кофе коньяк?

– Конечно.

Она улыбнулась, плеснула мне коньяку и ничего больше не сказала. Через некоторое время я услышал, как в ванной комнате зашумела вода.

Кофе был очень вкусный.

По-крупному меня предавали один только раз. Мне хватило надолго. Обидчики были наказаны свыше.

Тогда, десять лет назад, четвертого сентября, погода тоже была прохладной. Я вернулся в общежитие после каникул. Собственно, я и уехал-то домой всего за две недели до этого. После моей болезни мама приехала в Москву и все-таки уговорила Клаву – так мы звали главную «гнобительницу» – декана нашего факультета не отправлять меня в академический отпуск, а дать мне шанс позаниматься летом и сдать экзамены перед началом нового учебного года.

Я вышел из больницы в середине июля и торчал в общежитии вместе с абитуриентами. Тогда же я стал и регулярно захаживать в библиотеку. Летом в зале работала старая тетка Анна Павловна. Почему-то, я заметил, меня любили практически все старые тетки – все и всегда, кроме Таниной бабушки. Делать мне было нечего – Москва опустела. Я занимался. В середине августа экзамены я успешно сдал, меня перевели на следующий курс. Но когда я уже оформлял зачетку в деканате, то вдруг ясно представил себе, что с началом нового учебного года снова увижу маслянистую Лехину рожу, его толстый безымянный палец правой руки с новеньким обручальным кольцом и худенькую, уже с животом Таню.

Я пошел и написал заявление, что хочу отчислиться из института.

Клавина секретарша прочитала мое заявление и вытаращила глаза.

– Одинцов, ты представляешь себе, что тебя тут же заберут в армию?

– Представляю, – хмуро буркнул я, хотя на самом деле не очень представлял в армии себя. Но все равно, пусть лучше армия, пусть что угодно, лишь бы не быть свидетелем умилительного животного счастья, в котором мне нет места.

– Вот что, Одинцов, – сказала секретарша, внимательно еще раз перечитав мое заявление. – До первого сентября Клава все равно в отпуске. Подписывать твое заявление некому. Ты поезжай пока домой. Подумай. Может, образумишься. А пока – считай себя студентом. Документы забрать всегда успеешь.

Я пожал плечами и уехал домой. Маме я сказал, что экзамены сдал успешно, и это было чистой правдой. Но когда я ни в последних числах августа, ни первого, ни второго сентября не сделал ни малейших попыток собраться в Москву, мама заподозрила неладное и сама позвонила в институт. После чего у нас с ней и состоялся тот самый знаменательный разговор со вставанием на колени. Я не выдержал маминых слез и твердо пообещал, что буду учиться.

В автобусе меня вдруг осенила гениальная мысль, что молодые, скорее всего, жить будут дома у Тани, а значит, по крайней мере в общаге, я буду свободен от общения с Лехой.

Итак, я вошел в свою комнату и кинул на кровать сумку. В комнате никого не было, возле Лехиной койки стояли чужие вещи, и судя по ним, а также по совершенно незнакомым запахам, у меня появился другой сосед.

Кровать была застелена еще с августа, я, не раздеваясь, лег поверх одеяла и отвернулся к стене, чтобы пришедший сосед подумал, будто я сплю. Мне не хотелось никого видеть и разговаривать не хотелось, и сама мысль о том, что назавтра я должен согласно расписанию идти на лекцию, где непременно соберутся все, в том числе и поженившиеся в июне Таня с Лехой, приносила мне нестерпимую боль.

Вот скрипнула и отворилась дверь. Послышались чьи-то шаги, и что-то стукнулось о стол. Затем шаги приблизилися к моей койке.

– О, Вадик приехал. Ты спишь? Чего ты опоздал? – Голос был знакомый.

Из всех возможных вариантов этот был неприятен мне в меру. Я, не поворачиваясь, узнал своего соседа. Его звали Камаль. Камальчик. Он был с нашего потока. Он, в общем, парень ничего, отличный скрипач. Только немного вязкий.

– Вадик, есть хочешь? – Он тронул меня за плечо. – Девчонки полсковородки картошки отдали. Вставай, у меня еще колбаса есть. Сейчас навернем.

– Не хочу, ешь сам, – я постарался, чтобы голос казался сонным.

– Вот и у девчонок нет аппетита. – Я спиной чувствовал, как он стоит надо мной. – А ты чего на занятия опоздал? Тебя Клавина секретарша искала. Ты Таниной матери помогал?

Я ничего не понял из его слов, и, еле сдерживая желание послать соседа подальше, рывком сел на кровати.

– Чего тебе надо? С какой стати я должен в чем-либо помогать Таниной матери?

Камаль посмотрел на меня и отошел к столу. Понюхал картошку и ложкой стал есть. Я сидел на кровати и смотрел на него.

Он опять повторил:

– Хочешь? Вкусная. Только остыла немного.

– Не хочу. – Я опять лег, только теперь уже на спину, закинул за голову руки.

– Да… – Он ел и раскачивался на стуле. Губы его становились блестящими от жира и казались очень красными под черными тонкими усиками.

– Я думал, может, на правах старой дружбы… – задумчиво сказал он. – Все ведь знали, что ты к Татьяне…

У меня даже дыхание зашлось в груди от злобы. Я прошипел, чуть не плюясь слюной, как придавленная гадюка.

– Слушай, Камаль, это сугубо мое личное дело. И если ты считаешь, что я с тобой должен обсуждать, было у меня что с Татьяной…

Камальчик повел себя еще более странно. Вместо того, чтобы просто послать меня подальше и спокойно доедать свою картошку, он отодвинул сковородку в сторону и промямлил:

– Ну, ладно, не сердись, Вадик. Просто, когда такое случилось, я думал… У нас все родственники, знакомые, знакомые знакомых – все всегда приходят, когда такое…

Я опять вскочил, сел, свесил ноги с кровати и свирепо уставился в его растерянные миндалевидные глаза:

– Камальчик, впредь и навсегда: что бы, когда бы и где у этой парочки ни случилось, я к этому никакого отношения не имею! Понял? У Татьяны теперь есть муж, а у ее матери – очень продвинутый зять. Пусть они и р-р-асхлебывают все свои проблемы! – У меня даже судорога пошла по подбородку, когда я передразнивал Леху. – Я хочу просто спокойно учиться. И чтобы меня все оставили в покое! – И когда я исполнил свою тираду до конца и увидел растерянное лицо Камаля, вдруг почувствовал, что что-то понимаю не так.

– Вадик, ты что, ничего не знаешь?

Но я и вправду не хотел ничего знать.

Я снова улегся на кровать, и уставился в потолок. В принципе, я, конечно, предполагал, что обожающий разные сплетни Камаль, да и многие другие мои однокурсники сейчас, в начале года, когда не появилось еще никаких других значимых новостей, снова будут перемывать косточки мне, Лехе и Тане. И, пока ехал, думал о том, как мне следует себя вести. Я знал, что Таня вышла за Леху замуж в конце июня, после окончания сессии, в то время, когда я все еще валялся в травматологии. Изредка приходившие навестить меня девчонки рассказывали (не знаю, специально ли – им хотелось посмотреть мою реакцию, – или просто так), что Танина мать устроила пышное торжество, на котором были многие из наших. Они бурно обсуждали при мне подробности, а я пытался перевести разговор на другое. Ни Леха, ни Таня ни разу не пришли ко мне в больницу.

– Вадик, дело в том… – Камаль выглядел теперь даже немного испуганным, – … они на машине разбились. Вместе. Таня и Леха.

Я ничего не понял. Я настолько ясно представлял себе высокую, сильную Лехину фигуру, его круглое, покрытое на лбу розовыми прыщами лицо, мысленно видел Таню, какой она была в тот наш последний майский вечер – в новом платье, со странной высокой прической, которая, на мой взгляд, ей совсем не шла… Что означает это странное слово – «разбились»?

– Насмерть? – Я все никак не мог это представить. Тани и Лехи больше нет.

– Позавчера. Торопились вернуться в Москву. Опаздывали на один день. Ты же Клавку знаешь? Она просто лютая по части опозданий к началу нового учебного года. Ходит по группам, лично всех проверяет. Ну, они и не стали останавливаться в дороге, чтобы поспать. Решили весь путь проделать сразу.

Я все равно ничего не понял. Машинально спросил:

– А откуда они ехали? И на чем?

– Так из Краснодара. От родителей Лехиных. Летом они где-то вкалывали, ну что-то вроде гастролей со своей программой. Ты же знаешь, сам же с ними работал. «Светит месяц, светит ясный…» – ну, все такое… Леха хвастался кому-то из наших, что заработал нормально. Родители вроде еще подкинули, он купил машину.

– Какую? «Лэндровер»? – спросил я. Как странно, мне почему-то захотелось узнать, на какой именно машине разбилась Таня. Леха всегда мечтал о большой машине.

– Не новую. Я точно не знаю, но вроде спортивный кабриолет. Они ехали с открытым верхом. Перевернулись.

Я помню, что еще посидел на постели некоторое время, тупо глядя на Камальчика. Потом встал и принялся напяливать на себя куртку.

– Ты куда?

– Никуда. – Я скатился по лестнице и выскочил на улицу. Передо мной была вечерняя Москва. Горящая огнями, сияющая машинами. Такая, какую я всегда желал, и вернуться в которую все лето боялся. Теперь она стала пуста и свободна. Я сам был в ней свободен. Холоден, зол и свободен.

Шум воды в ванной комнате смолк. Я посмотрел на бутылку с коньяком – в ней оставалось чуть меньше трети. Я налил себе еще – немного, на один глоток. За тебя, Нина! Я встал и вышел в коридор. Сумка моя стояла на маленьком диванчике, под вешалкой. Я взял ее и перед уходом взглянул на себя в зеркало. Какой-то бумажный листок, небрежно свернутый и брошенный на подзеркальник, упал на пол. Я задел его сумкой, когда снимал с вешалки куртку. Я поднял листок и машинально развернул.

«Ниночка! Приходи завтра пораньше. Кроме обычной уборки нужно будет еще вымыть окна и вычистить духовку и кухонные шкафы. Кстати, моя подруга спрашивала, не возьмешься ли ты убираться и у нее? Она живет недалеко, у Чистых прудов».

В стаканчике под зеркалом была воткнута шариковая ручка. Я подумал и написал наискосок в верхнем правом углу.

«Нина! Больше никогда никаких подруг и уборок». Потом, торопясь успеть до выхода Нины из ванной, оставил на подзеркальнике почти все деньги, которые у меня были с собой, и тихо захлопнул за собой дверь.

Москва передо мной была в точности как в тот сентябрьский день. Я подошел к своей машине, зачем-то вытащил из-под сиденья травматический пистолет, оставил при себе документы, сунул в багажник сумку и пошел. От Нининого дома было недалеко до Таганки, а там – до института, где я учился. Я дошел пешком до своего бывшего общежития, метро уже было закрыто. Вышел на Садовое кольцо, взял такси и сказал:

– К Баррикадной.

Сел назад, откинулся на подголовник и смотрел в окно, прикрыв веки. Мы ехали мимо тех домов и площадей, которые я хорошо знал, мы ехали мимо новых домов и новых улиц, которые были мне глубоко безразличны. Москва горела огнями, как старая, не в меру наряженная проститутка – одновременно усталая и на взводе. Охрипшая от прохлады и водки, умудренная жизнью, равнодушная и злая, она проносилась мимо меня за окном машины, и я чувствовал себя несправедливо отринутым ею, будто даже и эта продажная тварь не захотела иметь со мной никакого дела.

– Нет, врешь, мерзавка, – шептал я в окно пьяными заплетающимися губами. Мы еще посмотрим, мы еще победим.

Таня, Камаль, Присси, Нина, Борис – все смешалось перед моими глазами. Мелькали улицы, мелькали здания, деревья с еще зеленой, но уже сероватой листвой. Вот Валентина Петровна в библиотеке ласково склонилась ко мне и спросила:

– Все в порядке, Вадик? Может, чем-нибудь еще помочь?

– Нет, спасибо, не надо. Столько еще не просмотренных книг – листать не перелистать.

– Над чем вы сейчас работаете, Вадик?

– До премьеры не скажу. Примета плохая.

– А билетик на премьеру, как в прошлый раз, дадите?

– Обязательно. Как в прошлый раз – на два лица. Только премьера в этот раз будет на улице.

– Что вы? Как в Средние века? Прямо на площади? Это очень теперь оригинально, Вадик. И модно.

– Ага, Валентина Петровна. Мы все в душе – менестрели.

– А как будет называться спектакль?

– О-о, очень легко запомнить, Валентина Петровна. Простенько и со вкусом. «Светит месяц, светит ясный».

– Обязательно приду. Спасибо, деточка. Желаю удачи на премьере!

– Так она ведь уже прошла, Валентина Петровна…

– Как, Вадик, когда?

– Десять лет назад. Вот на этой самой площади…

Я очнулся, будто вынырнул из старого сна.

– Шеф, останови.

Мы были на Баррикадной.

… Я не помнил, во сколько вернулся тогда в общежитие. Уже светало. Слава богу, охрана была к нам, будущим артистам, лояльна. Двери, конечно, на ночь запирались, но если показать пропуск, а еще лучше – пройти фейс-контроль – благообразен и не очень пьян, да еще дать денежку, то в комнату всегда можно вернуться поспать. Я вернулся, когда в коридорах было еще тихо и сонно, не раздеваясь, повалился в койку. В глазах у меня, так же, как сейчас, плыла Баррикадная – стеклянные двери метро, из которых я выходил с Таней, изгородь и дерево – развесистый клен. Под ним находилась наша с Таней первая сценическая площадка. Я свернул за угол – там в ночи странно возвышались искусственные горы и замок зоопарка. Я постоял, посмотрел на то место, куда перетащил нас с Таней Леха. Но на душе у меня тихо не было. Как это ни глупо, я тогда даже почувствовал гнев на то, что Леха навсегда останется победителем в нашей битве. Хотя никакой битвы на самом деле и не было – он, как, впрочем, и всегда, спокойно пришел, взял то, что ему нужно, в данном случае Таню, опустил меня и так же спокойно ушел. А потом я вдруг похолодел от ужаса, что я больше никогда не увижу Таню. Я боялся, но все-таки ужасно хотел подойти к ней как-нибудь в коридоре, когда она будет идти одна, и просто посмотреть ей в лицо. Но я понял уже тогда, что это все равно ничего не даст. Она спокойно пройдет мимо. И я даже понял, почему она так поступила, но не мог этого принять. Она меня предала.

Я уже не помнил, что располагалось тогда с другой стороны от метро. Сейчас здесь открылся какой-то двухэтажный ресторан. Его стеклянная стена углом выходила на площадь. Я вошел, зал был пуст.

– Мы скоро закрываемся, – предупредил меня человек за барной стойкой.

– Коньяк у вас есть?

– Какой желаете?

– Этот, – я кивнул на ближайшую пузатую бутылку. Он налил. Я взял стакан и пошел в угол. Пришла уборщица и стала мыть пол, обходя меня стороной.

* * *

Идея зарабатывать деньги на улице появилась у меня тогда сразу после новогоднего концерта. Я не оставил мысль все равно поехать куда-нибудь с Таней. Пусть не зимой, на летних каникулах.

Сначала решил выйти с аккордеоном и поиграть в метро.

– Ну-ну, – скептически отнесся к этому моему начинанию Леха. Меня же идея привлекла тем, что я оставался независим: хочу – иду играть в метро, не хочу – не иду.

В первый же вечер на меня налетел с кулаками инвалид с гармошкой, которому я, оказывается, составлял конкуренцию. Как он безошибочно при его-то слепоте меня обнаружил, хотя я еще и не начал играть, осталось загадкой. Драться с ним не хотелось, я перешел в другое место. Там меня чуть не забрали в милицию, потому что надо было сразу дать на лапу двум ребятам в форме. Я объяснил, что заплачу, когда заработаю, но после некоторого размышления понял, что получается, что я отдам весь мой заработок. Пришлось ретироваться.

– Ну как? – вдруг заинтересовался моими успехами Леха, когда я вернулся. Я рассказал.

Он захохотал.

– Ты облажался по полной! Уж если хочешь зарабатывать таким образом, надо ставить дело шире, – авторитетно заявил он. – В одиночку в метро играют только жалкие дилетанты, а мы – профессионалы. Надо делать номер. И, кстати, он у тебя уже есть. Как ты там говорил? «Искусство вечно»? Неудачное название, но концертмейстер тебя пока объявлять не будет. Бери Таньку – и вперед.

В том, что Таня согласится петь на улице, я сильно сомневался. Да и ее мать и бабушка… Наверняка запретят ей выступать со мной. Но, все-таки набравшись храбрости, я изложил Тане свой план – перенести наш с ней конкурсный номер в живую среду, то есть на улицу. Однако Таня неожиданно для меня согласилась. Домашним она о моем предложении не сказала, а свое черное, маленькое концертное платье принесла мне и попросила пока подержать у себя в общежитии. Только она просила подождать с исполнением нашего замысла до весны – тогда и день будет длиннее, и возможности простудиться меньше. Я и не торопил ее – у нас вовсю шли занятия, и учиться приходилось очень много. Но в начале апреля Таня сама сказала мне, что, на ее взгляд, нам уже пора начать выступать.

Я уже давно присмотрел место для выступлений, удобное территориально обоим. Почти на Садовом кольце, на углу, напротив высотки и недалеко от выхода из станции метро «Баррикадная». Как раз на это место я и пялился сейчас пьяными глазами.

Начиная с четырех часов к метро стекались толпы закончивших учебу студентов, а позднее – разного вида служащих. Как раз в это время – с четырех до семи – мы и надеялись сразить всех прохожих нашим искусством.

Я опять волновался ужасно! Здесь на площади скептических взглядов преподавателей и товарищей не предполагалось, не ожидалось также ни свиста, ни тухлых яиц, зато наше искусство по-настоящему, без дураков оценивалось рублем. И если бы мы ничего не заработали, мне стало бы очень стыдно перед Таней. Возможно, она не захотела бы иметь со мной дело, и это помешало бы мне видеться с ней помимо занятий. Само собой, что и планы на лето оказались бы нереализованными.

Для того чтобы обозначить визуально место нашего действия, я раздобыл большой кусок брезента – стащил его со старой машины, которую кто-то бросил на улице неподалеку от нашего общежития. Заблаговременно я этот кусок обрезал, так что получился матерчатый серый круг, почистил и масляной краской нарисовал на нем плитки мощеной мостовой. Единственное дерево за загородкой я тоже присмотрел заранее. Предполагалось так: под деревом я стелю свой брезентовый круг и ставлю на него маленькую, складную табуретку. Еще не распустившиеся до конца листочки дерева должны символизировать чистоту и нежность нашего искусства.

Как сейчас помню, для первого дня выступления мы выбрали пятницу. Когда я доставал из футляра аккордеон, пальцы у меня дрожали. Таня стояла чуть в стороне и ждала. Я посмотрел на нее, она была бледна, а глаза необыкновенно ярко синели под челкой. Я сел, выдвинул вперед пустой футляр и негромко, как бы примериваясь, заиграл первые аккорды. Таня расстегнула свое черное пальто так, чтобы стало видно платье и знаменитый крестик, сдвинула на лоб шляпку – совсем снимать ее я запретил, чтобы девушка не простудилась, вышла ко мне и, дождавшись нужного такта, запела.

Она пела прекрасно, не боясь, не стесняясь. Не жалела голос и легкие, вдыхала полной грудью, не путалась в словах. Я не смотрел на нее, как не смотрел и вокруг, но мне казалось, что лучше эту песню не пел никогда и никто. В моей башке уже носилась сладкая мечта о том, как Таня обязательно станет не просто известной, а непременно знаменитой артисткой, а я буду при ней ее бессменным помощником – продюсером, аккомпаниатором, гримером, костюмером и…

Но песня закончилась. Я сыграл последний аккорд. В футляре лежала жалкая мелочь. Таня подошла ко мне и встала рядом. Ее рука в черной перчатке легла на аккордеон. Я взглянул на девушку. Видимо, в глазах моих читалось такое отчаяние, что она вдруг сказала:

– Еще не вечер. Давай сначала. – И снова вышла вперед.

Теперь она, глядя куда-то вдаль, громко объявила название той же самой песни. Интересно, что видела Таня тогда?

Я заиграл, она запела. Мы очень старались. Мелодия плыла в весеннем воздухе над площадью в сторону Садового кольца.

Результат был такой же. Мы начали в третий раз. Теперь уж я, играя, не закрывал глаза в сладких грезах. Я стал наблюдать за прохожими. За три куплета послушать нас не остановился никто. Песня опять закончилась. Таня растерялась. Беспомощно она обернулась на меня. Я встал и собрался сложить инструмент, как оружие. Таня застегивала пальто, и вот теперь я увидел отчетливо, что глаза у нее наполнились слезами. Она была унижена, мне показалось, что ее унизил я.

– Они ничего не понимают! Они просто бегут по своим делам. Они никого не слышат. Поверь, ты пела прекрасно, – в отчаянии сказал я. Она натянула шляпку поглубже.

– Не расстраивайся. Ты замерзла. Поедем домой. Я провожу тебя.

Она постояла немного молча, как мне показалось, с ненавистью взглянула на проходящих к метро людей, и вдруг опять стала решительно расстегивать пальто.

– Давай попробуем в последний раз!

Честно сказать, я уже ни на что не надеялся. Но как я был благодарен за то, что она не закапризничала, не заплакала, не обозвала меня «идиотом», а своим предложением повторить наш номер показала мне, что все-таки если уж не ценит, то по крайней мере не ругает меня за мою дурацкую затею. Я снова заиграл вступление, она точно так же вышла вперед.

За время первого куплета ничего не происходило. Но вдруг на наш пятачок занесло трех веселых и, как мне показалось, слегка подвыпивших теток. Одеты они были нарядно – похоже, возвращались после какого-то корпоративного торжества. Женщины простояли напротив нас оставшихся два куплета, а когда мы закончили, одна из них кинула в футляр потрясающую бумажку – тысячу рублей.

– Хорошо поете, ребятки!

И я вдруг растерялся. Но Таня с достоинством поклонилась, посмотрела на меня, и мы с ней, не сговариваясь, начали снова. Тетки, не дослушав, ушли, а мы исполнили нашу песню без передышки раз, наверное, пять или десять, пока не начало темнеть. Продавщица цветов, вышедшая со своим нежным товаром на вечерний промысел, подошла к нам:

– Хватит, ребята. Башка от вас разболелась. Одно и то же играете. Я на вас сейчас ментов напущу. – У нее был усталый грубый голос, а в корзине в наступающих сумерках нежно светились нарциссы.

– Забирай деньги и подожди меня в метро! – сказал я Тане и стал быстро запихивать аккордеон в футляр. – Если я не приду через пять минут, уезжай домой. – Я вспомнил свои первые попытки заработать. Таня не стала меня расспрашивать, что к чему.

– Я подожду тебя внизу, уже на перроне.

Торопясь, я свернул нашу импровизированную сцену. Продавщица цветов наблюдала за мной.

– Все, мы уходим. Сказали бы раньше… – Я ей заискивающе улыбнулся.

– Да ладно…

– Давайте я у вас цветы куплю. Почем букет? – Я запихнул брезент в пластиковую клетчатую сумку, с которой раньше ездили челночники.

– Вообще-то сто, но тебе – по себестоимости, за пятьдесят отдам, – смягчилась продавщица. Она вытянула из своей корзины самый крайний, помятый букетик.

– Встряхнешь – будут не хуже остальных! – она немножко потрясла цветы. Они действительно расправились.

Я вынул из кармана стольник, выхватил из корзины, как мне показалось, самый лучший букет и устремился в метро. Никогда еще Таня не была такой красивой, как в тот вечер, когда я провожал ее из метро домой. Я чувствовал себя победителем: это был мой первый кассовый сбор. Я заработал деньги искусством!

– Мы закрываемся, – повторил чей-то голос возле меня. Я отставил пустой стакан и вышел. В кармане трещала арфа. Я вытащил телефон.

– Вадик, ты где? – Судя по голосу, это уже была не игра. Никакой Вишневской не слышалось и в помине. В телефон орала обыкновенная птица-трещотка.

– Вадик, я звоню тебе, звоню, ты не отвечаешь! Стоит мне на минуту отвернуться, ты исчезаешь! Где ты был?

Я попытался сосредоточиться.

– Что случилось, Алла?

– Что случилось? Что случилось! – она повторяла это, захлебываясь в рыданиях. Я будто видел, как по ее красному лицу текут крупные прозрачные слезы. Алла давилась, сморкалась, терла нос, а на подоле и груди ее блестящего красного платья растекались мокрые пятна.

– Вадик, что ты молчишь?

Я пожал плечами в темноту улицы.

– А что я должен делать? Рвать на себе волосы оттого, что ты предпочла Бориса?

– Вадик, что ты говоришь? Ты говоришь чепуху! Ты ничего не знаешь! Он предложил роль Мелани – Варьке!

Как я ни был пьян, я все-таки удивился.

– Роль Мелани – Присси?

Она заорала:

– Ну да! Дубина ты стоеросовая! Мы же все отказались переходить в его постановку. Подумали – и отказались. И Скарлетт, и Эшли, и я… Согласилась только Варька. Вадик! Ты слышишь?

Я все молчал. Не мог поверить Алле, но в голове уже крутилась мысль, где мне быстро найти новую Присси. Впрочем, наверное, это будет нетрудно. Партия Присси технически не очень сложна. Можно будет поискать в нашем же институте…

– Вадик, ты пьян? – Аллу озарило. – Ты можешь сам добраться домой? Где ты сейчас?

Я тупо сказал:

– Метро «Баррикадная».

Алла опять заговорила голосом Вишневской.

– Вадик, я здесь недалеко. Я быстро приеду. Ты стой на месте и никуда не уходи. Ты понял?

Но я не захотел ей отвечать. Я устал. Я просто взял и нажал на кнопку.

Продавать алкоголь ночью было строго запрещено, но маленький магазин на площади оказался открыт.

– Налить можете? – спросил я усатого хозяина.

– Отчего не налить, дорогой, нальем. Что тебе, дорогой?

– Давай коньяку. Немного. Грамм сто.

Он протянул мне одноразовый стаканчик с коричневой жидкостью откуда-то снизу. Я взял стакан и хотел идти.

– Нет, дорогой, ты пей здесь. На улице не надо.

Я посмотрел на него, он мне улыбнулся.

– Вот тебе конфета, дорогой.

Коньяк был нехороший, но я заплатил хозяину за риск. Мы постояли с ним у двери. Я глядел наружу через стекло.

– Здесь было дерево, – сказал я.

– Где, дорогой?

– Здесь, рядом. Слева или справа. А может, прямо на месте твоего магазина.

– Не знаю, дорогой, – хозяин хотел, чтобы я уже допил. Зачем ему неприятности. – Ты здесь живешь?

– Живу.

– Домой дойти сможешь?

– За мной сейчас приедут.

– Тогда не уходи. Еще тебе налить?

– Нет. – Я подумал, что, пожалуй, в самом деле, мне хватит.

Хозяин задумчиво покачал головой.

– Знаешь, я приехал в Москву три года назад… Здесь никакого не было дерева…

– Спасибо. Я устал.

– Мы все устали. – Хозяин почесал затылок. – Вот у меня два брата…

– А сколько сейчас времени?

Он посмотрел на часы.

– Два ночи. – Куда ему было торопиться. Его ларек был открыт всю ночь.

Я кивнул ему на прощание и вышел.

Если с этим спектаклем все будет хорошо, возьму Нину к себе на следующую постановку. Для работы с текстом. Обозначу как-нибудь так. Но полы она больше ни у кого мыть не будет. Пускай наймет себе домработницу. Я стоял у метро, засунув руки в карманы. Мне было холодно. Напротив сияла множеством огней высотка.

Мы пели с Таней на этом месте еще раза три, расширяя репертуар, пока нашим бизнесом не заинтересовался Леха.

– Сколько вы зарабатываете вашим французским? – спросил он меня как-то, когда я, опять до дрожи и ужаса счастливый, вернулся в общагу после нашего очередного с Таней концерта.

– На кафе хватает.

– И только-то? – Он сделал задумчивую гримасу. – Внимание. За это дело берусь я. Кому вообще нужно ваше парижское небо? Наш номер будет называться «Светит месяц». Таньку нарядим в русский сарафан, на башку – кокошник. Я буду с балалайкой, тебе, уж ладно, оставим аккордеон. Играть станем не на Баррикадной. С другой стороны – у входа в зоопарк. Там публика с «детями», гуляющая, свободная. Увидишь сам, дело пойдет совсем по-другому.

Я так растерялся, что даже не нашелся, что ответить. Зачем мне какой-то «Светит месяц», если мне так хорошо вдвоем с Таней? Но Леха прямо на следующий день подошел к Тане перед лекцией.

– Танюха, смотри, что я тебе принес.

Это были голубой сарафан с серебристой отделкой, серьги и кокошник с фальшивой косой. Я потом думал, где же он их так быстро раздобыл? И пришел к выводу, что номер Леха тоже обдумал заранее.

Серьги – длинные, бутафорские, из легкого металла, от мочки почти до плеча, но с голубыми сияющими камнями в цвет Таниных глаз, Тане безумно понравились. Она прямо на лекции воткнула их в уши.

– Заметано, Вадик. Сегодня в пять ждем тебя с твоим агрегатом на Краснопресненской.

Я посмотрел на Таню – она отвела глаза. «Ждем тебя»? Мне все это не понравилось, но не пойти я не мог. Конечно, мой аккордеон был им нужен, но в принципе «Светит месяц» прекрасно идет и под одну балалайку.

– Танька, ты подрепетируй после лекции несколько движений. Ну, по кругу там с платочком пройтись, руки в боки воткнуть, покружись в обе стороны…

Это после Эдит Пиаф?

– Я умею танцевать русский народный танец, – спокойно сказала Таня.

– Ну да, я вспомнил. Ты ж занималась, – как о чем-то вполне несущественном, вякнул Леха. – Вадька, ты вприсядку умеешь с аккордеоном?

– Я вприсядку вообще не умею, – мрачно буркнул я.

– Ох, неумехи, все за вас делай сам! – Леха протянул руку, чтобы небрежно потрепать меня по загривку.

Я уклонился. Он не заметил.

– Танюха, пойдешь в буфет?

Она кивнула. Я молча поплелся за ними. Что тут сделать? Мы сидели за столиком втроем. Леха балагурил. Как всегда, в своей обычной манере, но меня уже не смешили его остроты. Таня, по обыкновению, молчала. После обеда я отозвал ее в сторонку. Леха посмотрел на меня насмешливо.