Текст книги "Иван Змеевич и Краса Ненаглядная (СИ)"
Автор книги: Ирина Соляная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Мышка пискнула, призывая царевича взять со скатерти-самобранки еды. Ваня сунул краюху хлеба за пазуху. – Беги, беги прочь, дурашка, до обеда ли теперь? – прошептал волк, боясь поднять шум и призвать волхва.
Мышка побежала по узкому проходу, призывая царевича идти за ней, и он побрёл сонный, точно ушибленный, и вскоре скрылся из виду. Волк съехал на хвосте вниз и ринулся к тому месту, где вход в пещеру заплели волшебные заросли. «Неужели волхв отпустит царевича, неужели не спохватится».
Царевич уже рассек посохом плети ежевики. Два удара крест-накрест, и он оказался на дневном свету, отбросив чужую постылую вещь. Радостный волк кинулся ему на грудь, чуть не свалил Ваню, не твердо стоявшего на ногах.
– Вздремнул я часок, теперь торопиться надо, – виновато сказал царевич и потрепал волка по холке.
– Часок? – прорычал непомнящий себя от счастья волк, – да ты три дня и две ночи спал непробудным сном.
Глава 15
За спиной Вани стал заплетаться зелеными колючими побегами вход, и волк подставил свою спину для седока. Но только Ваня сел верхом, как поднялся ветер.
– Это колдун Зотей проснулся, он тебе побега и покражи иголки не простит, – пропищала мышь и юркнула между кустов.
Волк рванул с места, что есть силы и, не разбирая дороги, побежал что было сил. Мелькали ёлки и сосны, березы и осины, дубы и клёны. Прятались ежи и зайцы, куницы и белки. Никто не хотел попасться на пути Серого Волка и его преследователя – могучего колдуна Зотея. Волк понизу бежит, между стволов виляет, волхв поверху летит, по кронам деревьев скачет, с ветки на ветку перелетает.
Стал Зотей из посоха молнии метать. Одну, вторую, третью метнул, а только волк всё уворачивается. Не удалось ему и пятку подпалить. Осерчал колдун Зотей, наслал темень непроглядную средь бела дня, но у волка глаза горят ярче звезд ночных, хорошо он дорогу видит, не удаётся с пути сбиться. Решил Зотей к последнему средству прибегнуть, к верному и непобедимому. Созвал он воронов лесных.
– Поднимитеся души мёртвые, души спящие непробудные.
Поднимитеся крылья чёрные, крылья тёмные исполинские.
Вот добыча вам сущеглупая, всепокорная, ослабелая.
Не оставьте от них даже косточек, белых косточек на сырой земле.
Налетела туча воронья, какого никто никогда не видывал. Ни волк, ни Ваня. Никак не увернуться от них, клювами в глаза целятся, когтями темя царапают, крыльями глаза застят.
– Ваня, помоги… – вскричал волк человечьим голосом, и вспомнил Ваня, что у него за пазухой краюха хлеба лежит. Вытащил ее и на дорогу бросил. Все вороны слетелись волшебный хлеб клевать. Кто клевал, тот замертво падал, вскоре ни одного ворона над беглецами не осталось. Взревел Зотей, чуть от злобы не лопнул, с ели спрыгнул, давай посохом в воронов тыкать, но лежат они кверху лапками, не шевелятся.
– Ой, Ваня, – простонал волк, – кабы не судьба моя наследная первому попавшемуся царевичу верой и правдой служить, я бы давно сбежал.
– Так в чём же дело? – задыхаясь от быстрой скачки и перенесенного ужаса, сказал Ваня, грузно сваливаясь со спины волка на мох. – Можешь валить в свой лес. Ты мне помог, сколько мог, а через силу я не неволю.
Волк поднялся на лапы и с укоризной посмотрел на Ваню.
– Ты дослушай сначала, царский сын, а потом уже и выводы делай. Может я к тебе всей душой прикипел, может, я подвига жажду! Может, мне приключения по сердцу пришлись.
– Так чего жалуешься?
– Эх… Были бы те приключения не такие опасные…
– Солдат войны не выбирает, – буркнул Ваня и огляделся по сторонам. Волчьи лапы вынесли их обратно на перекресток четырех дорог.
Ваня подошёл к камню и пнул его носком сафьянового сапога.
– Врешь ты, каменюка бессловесная. Куда бы я ни шел, всюду меня жизни лишить хотели.
– Так домой вернись, – осклабился волк.
– Ну, уж нет.
Ваня навалился на камень и стал его толкать и расшатывать, а волк беспокойно забегал вокруг.
– Ваня, Ваня, постой, – зачастил волк, – нет таких правил, чтобы памятники культуры и народного творчества рушить. Это в будущем, когда отца и мать отрицать станут, когда от корней своих отрекутся, возможно настанет такой час, а ты теперь Рода побойся. Перуна, в конце концов. Он тоже страшный, упаси встретиться.
– Сгинь, хвостатый, – пыхтел Ваня, – свалю эту каменюку брехливую, чтобы других богатырей с пути истинного не сбивала.
– Ваня, Ваня, постой, – продолжал бегать волк и убеждать царевича, – может, ты богатырь не от этого камня. Может, поискать какой-другой древний артефакт, а уж этот ты оставь.
Но царевич никак не хотел слушаться уговоров и терпеливо продолжал толкать камень, потом прислонился к нему спиной и упёрся сапогами в истоптанную землю. От натуги царевич покраснел, но тщетных трудов не оставил. Волк вздохнул, встал рядом и промолвил:
– Под твою ответственность, будущий победитель, освободитель и разрушитель.
С криками «оп-па» царевич и волк навалились на непокорный камень и опрокинули его. Катиться валуну было некуда, и он лишь упал набок, беспомощно глядя сакраментальной надписью вверх. Под ним оказалась выемка с плотными краями чёрной слежавшейся земли. А внутри, заботливо упакованный в дубленую кожу телёнка лежал булатный меч в расписных ножнах, богато украшенных самоцветными камнями.
Ваня счастливо взглянул на волка, и тот рыкнул от удовлетворения.
– И в разрушении старых основ есть некая польза, – промолвил серый скакун, – бесконечность богата вариантами.
– Вот для чего стоял этот камень! – вскричал Ваня, вертя в руках благословенную находку, – а надписи были только для отвода глаз. Это и был тот самый камень Алатырь, про который в былинах гусляр Афтандил мне пел.
– Может быть, – пробормотал волк, рассматривая ножны и меч, – интересно, кровь скольких вражин русского государства на этом мече… И должен ты будешь его на место вернуть после славной победы над Огненным Змеем, или можно находку присвоить и законно владеть, пользоваться и распоряжаться?
– Да брось ты бурчать, волче.
Ваня не мог прийти в себя от восхищения, и был благодарен своей судьбе за все мытарства, которые она ему преподнесла.
– Всё у меня есть теперь: силушка богатырская, верный серый скакун, меч булатный, любовь ненаглядная, – подытожил Иван-царевич, радостно посматривая на волка, – осталось только Огненного Змея победить да молодильные яблоки матушке и батюшке привезти.
– Ага, – кивнул волк и растянулся на земле, подставляя пузо теплому солнышку, – делов на два дня. Только не забудь присовокупить к этому еще и такую задачу: от старшего и среднего братцев живому уйти. Ну и семейка… Человек человеку волк. Да и папашка у тебя…
– Не сметь! – крикнул Ваня и побледнел, – Крася вон тоже говорила, что отец на верную смерть меня послал с задачей невыполнимой. Ей сказал и тебе скажу, что богатырь русский потому так гордо и прозывается, что наперекор всем горестям и препятствиям одерживает победу и славой овеянный домой возвращается.
Волк закрыл глаза и сделал вид, что дремлет, несмотря на то, что солнцу садиться было рано. Радость от ценного дара судьбы у Ивана-царевича приутихла, и он даже скуксился. Опять у него не было никакого плана действий. Камень Алатырь оказался неважным путеводителем, Огненный Змей взвился под облака, не оставив даже следа на небе, в какой сторонке искать его обиталище. Вероломный брат Зотей обещал показать путь-дорожку, а сам чуть жизни не лишил. Не уповать же на песни гусляра Афтандила, в которых туману было больше, чем в рассветный час над рекой Смородиной.
«Стоп! – сказал сам себе Ваня, – в историях дядьки Ерошки упоминалась река Смородина, что впадает в Окиян-море, а уж там и острову Буяну место. И искать мне следует не в лесу, не в поле, а там, где одни воды смешиваются с другими».
– Скажи мне, волче, а как искать реку Смородину?
– А чего ее искать?– ответил волк и прищурился на один глаз, – где вонища, там и речища.
Глядя на удивлённое лицо царевича, волк снисходительно пояснил, что имя свое речка получила от зело дурноароматных вод, попросту сточных, куда сбрасывают негодные людишки помои разные. И если раньше эта речка была Смородина, потому что росли вокруг нее благоуханные кусты с целебными ягодами, то нынче и забыли, откуда взялось название, а напридумали, от того, что смердело там зело.
Ваня воодушевился и стал расталкивать волка, чтобы тот не валялся, а держал путь к руслу реки Смородины. Серый скакун нехотя поднялся и сказал:
– Ты вот Афтандила слушаешь, рецы его зело нелепые. Если б знал гусляр, где Огненный Змей обретается, то до седин бы не дожил и нас своими струнными аккордами не радовал. Знаешь ли, где художественный вымысел рассказчика, сиречь кривда, а где реальная география?
Ваня помотал головой и удручённо сел подле волка.
– Как ты думаешь, почто судьба тебе в помощники именно меня определила?
Озарение снизошло на Ваню, и тот вскочил на ноги.
– Волче, а не тебе ли знать, где Огненный Змей гнездится, где его поганое логовище?
Волк самодовольно хмыкнул и прикрыл глаза веками, а пасть растянул в улыбке.
– Знал и молчал! Почему?
Волк кивнул и с расстановкой ответил:
– Во-первых, весьма уважаю право юноши царского рода на ошибку. Во-вторых, за время нашего путешествия из двухмесячного младенчика ты стал настоящим витязем, с каким-никаким жизненным опытом потерь, поражений, битв и сражений. А в-третьих, я ещё не решил, как выгодно продать тебе информацию.
– Ах ты ж волчья сыть, травяной мешок! – завопил Ваня и принялся пинать волка, а когда тот побежал, вихляя хвостом, вокруг поваленного Алатыря, погнался за ним, норовя схватить за уши и хорошенько дернуть.
Волк бежал вяло, вполсилы, изматывая догоняльщика и порыкивая, что, по всей видимости, означало издевательский смех. Когда через полчаса Ваня в изнеможении повалился на траву, волк сделал вокруг камня лишний торжественный круг и поставил лапу Ване на грудь.
– Я с интересом наблюдал за твоими поисками верного пути. Ты спросил у камня, ты спросил у гусляра, ты спросил у старосты. Ты б ещё у ясеня спросил. Но больше я тебя мучить не буду, а скажу всю правду истинную. Змей Огненный живёт там, куда ни по воде, ни по земле хода нет. Ибо летает Змей в облацех и путь к нему воздушным способом искать нужно.
Ваня толкнул наглую волчью лапу и сел, плотно обхватив колени руками, сжав пальцы в замок.
– Отчего люди не летают, как птицы? – произнес он задумчиво и скривился, точно хотел заплакать.
– Иные летают. Баба Яга, например.
– Я так и знал, что придётся мне к ней прийти, рано или поздно! – помотал головой Ваня, – в логово к людоедке…
– У тебя устаревшие сведения об этой достойной и весьма почтенной женщине, Ваня. На моей памяти она не съела ни одного царевича или даже захудалого купчишки. Возможно, в молодости какие-то грешки и были, лет двести назад, но… Пора бы уже и забыть.
– Ладно, вези меня к Бабе Яге.
Глава 16
Избушка Бабы Яги стояла, как ей и положено, на опушке леса, в окружении дремотной тишины. Лишь изредка синицы устраивали веселую перепалку в ветвях раскидистых дубов, да торопливая лиса нет-нет да и прошмыгнёт, мелькая ржавым хвостом в зеленях.
Царевич, спешившийся со своего серого скакуна, оглядывал высокий сосновый частокол. Высохшие стволы чередовались со свежими, на которых еще смолились места отрубленных сучьев. Коновязь пустовала, но трава вокруг была свежепримятой, а не успевший заветриться пахучий ком говорил о том, что у Бабы Яги недавно были гости.
– Ты с ней построже, женщины любят мужей зело суровых и даже грубых, – подсказал Серый Волк.
Ваня толкнул калитку и вошел в огороженный частоколом чисто выметенный двор. Кот с метлой в руках и цигаркой в зубах осведомился:
– Кто таковские, по какому делу?
Ваня насупился и ответил так грубо, как мог:
– Перед хвостатыми ответа держать не стану. Хозяйка где?
Кот махнул лапой и обиженно дернул себя за ус. Ваня заглянул вглубь двора и увидел избу на высоких сваях, об одном окне и с такой широченной трубой, через которую явно было удобно вылетать. Несколько ступ, выстроганных из широченных пней, и пара весьма обтрепанных мётел красноречиво говорили, что пользуются ими часто, и владелица не слишком бережлива.
– Избушка, избушка, – молвил царевич, вспоминая сказки дядьки Ерошки, – повернись ко мне передом, к лесу задом.
Волк ободрительно кивнул, переступая с лапы на лапу, а избушка со скрипом начала свой медленный разворот. Ваня ожидал увидеть когтистую курячью лапу, и его ожидания не обманулись. Избушка нехотя вытащила из суглинка сначала одну сваю, оказавшуюся вовсе не сваей, а затем и вторую, помесила почву, притоптала, а потом повернулась вправо, а закапываться не стала. Перед Ваней оказалось крылечко, висевшее над землей. Он подтянулся за поручни, влез на крыльцо и толкнул дверь. В горнице на скамье сидела старушка с покрытым бородавками лицом и космами, небрежно убранными под платок, завязанный кустышками вперёд. Выпученными глазами и длинным крючковатым носом она была похожа на деревянного Петрушку, сожженного в ночном костре Ваней, и потому еще больше не понравилась царевичу.
– Фу, фу, – сказала она – русского духу слыхом не слыхано, видом не видано а нынче русский дух сам пришёл.
А Иван-царевич ей:
– Ах ты, баба-яга – костяная нога, не поймавши – птицу ощипываешь, не узнавши молодца – хулишь. А ну вскакивай, да на стол мечи, что есть в печи, в баньке попарь, бражкой напои, а уж потом расспрашивай.
– Про овёс для коня богатырского забыл, – намекнула Баба Яга, показывая длинный желтый зуб.
– Да у меня не конь, – потупился Ваня, и старуха закряхтела, поднялась и подошла к окну, но оно смотрела в зад леса. Пришлось ей на костяной ноге проковылять к двери и выглянуть наружу. Серый Волк приветственным воем распугал всех синиц на ветках и заставил кота бросить метлу и шмыгнуть за частокол.
– Ну, раз дело у тебя до волка дошло, стало быть, дело твоё непустяшное. Кинем и ему чего-ничего на зуб. Возьми топорик за печью да наруби дровишек. Баня без дров не топится, репа не парится.
Через полтора часа распаренный, раскрасневшийся как масляный блин, в мытой рубахе, откуда-то взявшейся в бабкином сундуке, Ваня дул чай и смотрел, как старуха развешивает его кафтан и исподнее сушиться на частоколе. Волк грыз чью-то берцовую кость с лохматыми ошмётками несвежего мяса, и Ваня отвел глаза.
– Чей ты, дорожный человек, добрый молодец да откуда? Какой ты земли? Какого отца, матери сын? – осведомилась Баба Яга, закончив свои хлопоты и усевшись у стола с самоваром.
– Я, бабушка, из столицы приехал, царский сын Иван, младший. Еду на поиски логова Огненного Змея. Хочу его покарать за деяния жестокие, похитить молодильных яблок для матушки и батюшки моего.
– Ты смотри, – восхитилась старуха, – нашёлся-таки отважный витязь, спаситель земли русской.
Ваня самодовольно улыбнулся, но тут же спохватился, вспомнив все свои бестолковые мытарства, и скромно сказал:
– Ещё еду девушку-красу из неволи вызволить, что томится у проклятущего Змея. Помоги мне, бабушка, направь на ум-разум.
– Много молодцев езживало, да немного вежливо говаривало, – церемонно сообщила баба Яга и добавила, – вот и братец твой старшой был, Дмитрий, подарил мне мониста золотые, чтобы я тебе в пирожок крысиду насыпала.
Ваня бросил надкусанный пирожок с клюквой на стол и выпучил от страха глаза, а бабка продолжила:
– А затем Зотей заглядывал, твой средний братец. Очень серчал на тебя и просил сон-травы в подушку тебе набить, чтобы спал ты беспробудным сном и никуда не езживал.
– Как так? – прошептал Ваня и запнулся.
– Только, добрый молодец, у меня свой интерес имеется. Помогу я тебе от всей души, только уж и ты мне обещание дай.
– Чего хочешь, проси, – встрепенулся Ваня.
И старуха затянула длинный рассказ о своей русокосой да ясноглазой дочери, что похожа она на лучик солнышка и одновременно сияние утренней звезды. И краса её ненаглядная уж так по сердцу пришлась Огненному Змею, что похитил он девицу и держит в плену, принуждая всячески выйти за него замуж. Но девица никак не соглашается, и в отместку супостат обратил её в Жар-Птицу и держит в золотой клетке, а ключ на груди носит. И тому, кто освободит девицу-красавицу, дочку Бабы Яги не только счастье превеликое привалит в виде законной супружницы, но и слава освободителя от супостата.
Послушал Ваня бабу ягу и сник.
– Что, молодец, не весел? Что головушку повесил? – хитро осведомилась старуха, и Ване пришлось признаться.
– Эх, бабушка, грызёт мое сердце змея подколодная, которая любовью прозывается. Как только увидел я коробейницу, так потерял сон и покой. Еду я на Сером Волке спасать простую девушку, без всякой надежды на то, что простит она меня и замуж выйти согласится. Крепко я её обидел.
Старушка хлопнула по столу ладонью так, что стаканы в латунных подстаканниках подпрыгнули, и разулыбалась, сверкая длинным желтым зубом.
– То беда-не беда, кручина-не кручина. Одну забыл, другую полюбил. Коли твоя коробейница строптивая, так бери в жены мою доченьку. Она и собой хороша, и приданое за ней дам немалое. А спасти всех девиц-красавиц молодцу никто не запретит.
– Как же я могу обещание жениться дать, коли дочери я твоей не видел ни разу. Может, она только на словах красавица, а мне потом придется всю жизнь мучиться?
– Тогда и не видать тебе летучего корабля! – отрезала бабка и стала неожиданно быстрыми и стремительными движениями убирать со стола.
Ваня вышел к волку и обнял его за загривок.
– Дурачок ты, – тихо прошептал волк, – чего тебе стоит пообещать? Зато будет у тебя летучее средство. Поднимешься на облако, разыщешь Змея, убьёшь его, заберёшь яблоки, а потом уж и разберёшься с девчонками.
– Нет, не по закону это… – вздохнул Ваня.
– Станешь царем, указ о многоженстве издашь. Не обязательно тебе веру християнскую принимать, ты к магоментанству присмотрись.
– Чего?
Волк прикрыл лапами пасть и виновато посмотрел на царевича, а потом шепнул:
– Если что, я могу съесть бабкину дочь, волк я или кто? Ты за мои действия не в ответе.
Царевич красноречиво плюнул на землю и вернулся в избу. Бабка Яга сидела у окошка и при свете лучины шелковую кудель метала, нитки по полу бросала. Хмурый кот нитки собирал и на катушки наматывал. Ваня забрался на лежанку, подоткнул под спину подушку и сказал:
– Утро вечера мудренее, посплю – ответ дам.
* * *
Коротает царица в опочивальне бессонную ночь. Царь к ней и носа не кажет. После рождения Вани ни разу в покои царицы не вошёл, не проведал.
– Удавилась бы, – прошептала царица, чуя грех свой.
Любила она Прошеньку-кузнеца, а замуж за царевича отдали. Против воли её и самого царевича. Как кобылу на ярмарке, так и на смотринах выбирали невесту: кругла ли телом, бела ли кожей, густа ли коса, крепки ли зубы, сохранила ли честь девичью. Третий год смотрины проводили, а никого старая царица выбрать не могла. У каждой из девиц какой-никакой изъян находила. Уже боярские дома дочерей перестали присылать, стрельцовых сестер всех пересмотрели, остались простолюдинки. Дочь пекаря посадского из Старой Дубравы никто в невесты царевичу Выславу не прочил, но когда на площади царский указ глашатай прочёл, отец почесал в затылке и буркнул: «Видно, до моей Заряны очередь дошла» и велел собираться в дорогу.
Уж как просила отца Заряна, как умоляла, но сердце его было глухо. Как выбрали девушку на смотринах и сказали, что судьбы её назначила будущей государыней стать, Прошенька-кузнец повесил на шею кузнечный молот и прыгнул в омут. Вести о том быстро к Заряне дошли. Плакала она так горько, что пожалел её жених от всей души и избил, чтобы боль телесная боль душевную изгнала. И после свадьбы царевич юную жену бил, косу на кулак наматывал, грязными словами поливал, но как родила она первенца ему, Дмитрия, так угомонился. Стал называть любушкой, душенькой, голубушкой. Одаривать стал, наряжать, и перестал попрекать семьёй пекаря. После рождения вторуши сердце царя смягчилось окончательно. Стал он Василия баловать, захваливать. Оба чадушки были похожи на отца. Росли статными, голубоглазыми. Унаследовали они и каштановые волосы. Дмитрий и Василий подрастали, и мать видела сходство сыновей с их отцом в грубо вылепленных чертах лица, властных подбородках и упрямых лбах. Только характером Василий был мягче, а Дмитрий во всем вышел копией, от того и отправил его отец подальше княжить, в материнскую сторонку. Василия держал при себе, хотя на престол он и не претендовал. Рождения Вани никто не ждал, кроме Огненного Змея.
Баба с печи летит – семь дум передумает. А если ночь бессонная, то и думок сотня, да все к одной сводятся. Кто ты, Ваня-Ванюша, и зачем на этот свет явился?
Девять месяцев мужа дома не было. Царица ходила спокойной, почти счастливой его отсутствием и мелкими домашними делами. В отсутствие отца всем Василий заправлял. Мать ему под руку советов не давала. Справлялся, как умел, да и ответ держать сыну предстояло не перед ней, а перед отцом, потому должен был к ошибкам привыкать. Изменений в себе Заряна не чувствовала, фигура её не полнела и живот не рос. А вот после той странной ночи всё в ней переменилось. А когда через три дня внезапно царь домой с дружиной вернулся, Заряна выйти к нему на крыльцо не смогла. Еле-еле добрела до опочивальни да слабым голосом девку кликнула, что нужны повитухи.
– Назло ему буду жить и сына растить, – громко сказала царица сама себе и внезапно села на кровати.
Может, сын этот Прошенькин? Ведь о нём она тосковала столько лет, его поцелуи снились постылыми ночами. И стала забывать уже Заряна, каков он был, её милый. Пока не постучал в окно нежданный гость, лица которого она так и не рассмотрела. Точно в тумане она открывала ставню, впускала запретного любовника, покорялась его воле, обвивала руками шею, прижималась станом, обретшим молодую гибкость, целовала в уста, шептала давно забытые слова. И не смутили её ни всполохи пламени в горнице, ни запах углей погасшего костра, что принёс с собой Огненный Змей. Да и кто она была такая, чтобы противиться судьбе? И муж не зря уехал, и бусы на тропинке в саду не зря, и… теперь вот родился Ваня.
Царица встала с кровати, подошла к двери и отворила ее. Из коридора пахнуло холодком. Девка, спавшая на сундуке, дёрнула пяткой и почесала нос, не просыпаясь. Царица медленно прошла в спаленку Вани и подошла к люльке. Даже за ночь её сынок вырос, люлька ему была маловата. Заряна взяла его на руки и прижала к себе. Теплое детское тельце, пахнущее молоком, мёдом, луговыми травами, добрыми снами и беззаботным завтрашним днём. Не глядя на уснувшую няньку Чернаву, забрала царица ребёночка в свою спальню, уложила на перину и рядом легла. Сразу Ваня подкатился на бочок, кулачок ей на грудь положил. Улыбнулась Заряна и уснула до утра, пока всполошившаяся нянька не прибежала сообщить о коварной покраже младенчика.
