Текст книги "Иван Змеевич и Краса Ненаглядная (СИ)"
Автор книги: Ирина Соляная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Глава 8
Афнандил жил не на отшибе, как представлялось Ване. Его избёнка притулилась к зажиточной усадьбе купца с говорящей кличкой Боров. А сама усадьба и была хутором, немало земельки захапал себе купец.
Встречать гостя вышел он сам, расплывшийся такой сахарной улыбкой, что было удивительно, как к его рту мухи не приклеиваются. Обширный живот Борова колыхался под алой шёлковой рубашкой, плотная стеганая жилетка, расшитая непохожим на другие орнаментом, говорила, что её обладатель бывал в восточных землях.
– Рад лицезреть Ивана, царского сына, в своей скромной обители!
Боров хотел поклониться, но ему мешало брюхо, и потому пришлось широко расставить ноги.
Ваня снисходительно кивнул, привыкший к почестям и разной обходительности.
– Пожалте, пожалте в дом.
Ваня поднялся по высокому фигурному крыльцу в терем и удивился, что он не хуже того, который был построен для князя Дмитрия. Хозяин повёл гостей в гридницу, откуда не выносили стол, лавки и прочее убранство для пиров и застолий. Точно всегда Боров ждал, что его навестит сосед, дружинник князя или даже сам князь. Девки расставили миски, плошки и блюда. Появились пироги и пирожки, мочёные яблоки, клюква, рассыпчатая каша, жареные перепела. У Вани слюнки потекли, но он твердо решил, что засиживаться у Борова не стоит, ведь приехал он по делу и совсем не к купцу. Боров же, масляно улыбаясь, начал спрашивать о здоровьичке князя Дмитрия, о прошедшей соколиной охоте, о том, как в столице нынче погода и как поживает государь с государыней.
Ваня отвечал неохотно, конфузясь и не понимая, о чём можно говорить, а о чём нельзя. Видя, как смущён его высокий гость, Боров шепнул что-то шустрому слуге, и вскоре в гридницу вошла волоокая и пышнотелая красавица.
– Дочь моя, Весняна.
Весняна стала прислуживать за столом, бросая на Ивана-царевича призывные взгляды, от которых у него окончательно образовался туман в голове. Подвигая то моченые грузди, то жареные куриные ножки, Боров потихоньку выведал, что Ваня приехал к брату погостить ненадолго, а имеет цель путешествовать. Мир посмотреть и себя показать. Весняна сразу скуксилась, а Боров хмыкнул.
– Я через месяц буду обоз собирать. Поеду за солью в северные земли. На варницах уже заждались, да и мех скупить по дешёвке можно. Коли хочется на мир посмотреть, да и без опаски проехать в дальние края – милости прошу.
– Благодарствую, – сказал Ваня, понимая, что так долго ждать он не может, и осмелился вопрос задать, – вы вот в разных краях бывали, а случалось ли вам на остров Буян попадать?
– Упаси Род, – замахал на него толстыми ладонями Боров, – я только слыхал об таком месте, да ничего доброго о нём и не сказывали. Да и зачем в такую даль ехать, из которой назад и хода нет?
– За чудесами, – упрямо ответил Ваня.
– По мне так нет ничего чудеснее добротного терема с кружевной резьбой, с уютными светлицами и горницами, в которых бегают ребятишки малые, и ждёт тебя жена любимая.
Весняна в ответ широко улыбнулась, её белые зубки блеснули, а на щеках разлился румянец.
– Успеется мне…– молвил Ваня.
– Всяк думает, что торопиться не стоит, что впереди у него и семья, и дети, да только годы бегут, что не оглянешься. И уже не молодой дубок во садочке, а старая колода на задворках.
Ваня перевел дух, и чтобы не грубить гостеприимному, но уж очень навязчивому хозяину, спросил:
– Люди говорят, что покровительствуешь ты старику Афтандилу, и будто бы живёт он у тебя под крылом, как у родного батюшки.
– Батюшка наш щедрый и заботливый, – вставила Весняна, перебирая пальцами черную косу. Голос у неё был певучий и ласковый.
– Много приживалок и нахлебников в моем дому, но уж такой я добрый человек, привык всем помогать, – самодовольно подтвердил Боров, – а старик Афтандил ещё при моём отце жил. Гусляры – что юродивые, потому сто грехов с человека снимается, если он гусляру кров и хлеб даёт.
Старика-гусляра привели в гридницу под руки, усадили на низкий стул с резной спинкой. Длинная жидкая борода была совсем белой, ровно расчёсанной, лысый череп был усыпан тёмными пятнами, а из ворота косоворотки торчала длинная гусиная шея. На обоих глазах старика были бельма, и он беспорядочно перебирал крючковатыми пальцами воздух, точно искал что-то. Мальчишка-слуга положил на колени старика гусли, и пальцы гусляра нащупали знакомые струны и успокоились.
– Спой нам, Афтандил, про остров Буян, – попросил Боров, – сам царский сын приехал твою былину послушать.
Афтандил кивнул, погладил бороду и запел трескучим, голосом. Походил старик на сухой расколотый пень, но цену своим былинам явно знал, слова тянул, точно через тряпицу цедил. Иной раз останавливался, словно в раздумье, потом брал несколько аккордов и продолжал завывание:
'Как на море-окияне да на острове Буяне
Стоит камень Алатырь, мира здешнего пупырь.
Там цветут левкои, розы, там родятся в мае грозы,
Громы, ветры, бури, штормы, духу вольно и просторно.
С медным клювом чёрный ворон облетает край дозором,
Охраняет Змеев терем, там живут лесные звери.
Пчёлы мёд творят небесный, птица Сирин тихой песней
Озаряет воздух чистый, плачет влагою росистой.
В центре острова, как стержень, древо мир корнями держит,
В облаках оно ветвится, а в коре течёт живица
И питает плод заветный, от любой беды целебный.
Всё там дивно, всё там чудно, но дорога многотрудна.
Змей поганый обитает, остров кругом облетает,
А устанет – спать ложится, у корней тот змей таится.
Победить его неможно, даже если осторожно.
Он закружит и обманет, всякий витязь в воду канет.
Нет проверенного средства, чтобы отобрать наследство.
Я бывал там и вернулся, не скорёхонько очнулся'.
После такого невразумительного и путаного рассказа Ваня и вовсе пригорюнился. Если раньше и надеялся он на то, что Афтандил знает верную дорогу к Змееву царству, то теперь увидел, что поёт гусляр для услады ушей, наводит туману, а правды не говорит. Даже не понятно, то ли был старик на острове Буяне, то ли выдумал всю эту историю на потеху публике.
Вернулся он ни с чем к брату, и такая тоска взяла, что стал Ваня напрямки у Дмитрия спрашивать, даст ли он коня в дальнюю дорогу.
– Не передумал? – нахмурился брат, – Ох, и упорный ты, младшой брат.
– Отец с матушкой на меня надеются.
Дмитрий подошёл к Ване вплотную и положил обе длани на его плечи, всмотрелся в простодушные глаза и вздохнул.
– Знаю я, что ты ходил басни Афтандила слушать. Старик жив остался, да ослеп от красоты острова Буяна. И потому его Змей оставил в назидание людям. Чтобы меж дворов бродил, песни на гуслях играл, всем о славе Змея рассказывал. А тебя ворог не пощадит. Афтандил простым вором на Буян прокрался, а ты идёшь с мечом.
Ваня отпрянул и помотал головой. Разве такое возможно? Разве отец отправил бы его на верную смерть? Ваня – богатырь, надежа государя!
– Что же я, княже, должен в твоём терему отсиживаться? Посрамление на себя принять добровольное? А как я матушке с отцом в глаза взгляну?
– Скоро и взглянуть в очи будет некому, – вздохнул Дмитрий, – Змеево проклятье ничем не снять. Им уже не помочь, да и сам сгинешь.
Ваня сжал кулаки, но тут же спохватился и опустил руки, но его движение от Дмитрия не укрылось. Брат похлопал Ваню по плечу и сказал, погрозив пальцем.
– Коня не дам. Не проси.
Глава 9
Наутро, едва дождавшись отъезда брата по делам, Ваня снова отправился по проторенной дорожке. И не видел он, каким взглядом одарила его Крася, выглянувшая из светёлки. Прослышала она уже про Весняну от девок посадских, и горестно вздыхала весь вечер.
Когда Ваня заявился к терему купца Борова, его услужливо впустили, но навстречу вышла Весняна в новом сарафане, туго облегавшим её фигуру до талии. Девушка поигрывала косами, украшенными разноцветными лентами. Изящные пальчики были унизаны колечками с самоцветами. Улыбка Весняны предназначалась ему, царевичу Ивану, и означала она только одно: «Вот и пришёл жених, не утерпел. Видно, батюшка мой был прав, когда позвал меня прислуживать за столом». Но Ваня держал в уме своё и на ласковые взгляды не обратил внимания.
– Как поживает светлейший князь? – томным, чарующим голосом произнесла Весняна.
– Здоровье у братца моего крепкое, – нетерпеливо ответил Ваня, заглядывая через плечо девушки, не идет ли её отец следом, – я по делу к вашему батюшке пришёл.
– Ах, какие могут быть дела в такой чудесный и солнечный денёк! – засмеялась Весняна и продолжила, – я велела накрыть столик в саду, пройдемте, прогуляемся. Пробовали ли вы когда-нибудь восточные сладости? Шербет, пахлаву? Папенька привозит из далеких стран.
Девушка защебетала, взяла Ваню за руку и повела вон из горницы по длинной анфиладе, потом по открытой галерее. Ваня нетерпеливо слушал её смех и мелодичный голос, не вникая в слова. Только успевал головой вертеть, рассматривая точеные балясины на галерее, ни одна из которых не повторяла другую. Весняна заметила это и остановилась:
– Видите, балясин столько, сколько у батюшки было путешествий. Вот эта страшная рожа манжурская! Ух, глаза выпучила!
Девушка наклонилась, отставив аппетитный зад, и сунула палец в раззявленный рот чудища, выточенного в дереве.
– А это что это за страшилище? – спросил Ваня про другую балясину.
– Он похож на Огненного Змея из былины нашего старикашки Афтандила. Батюшка сам не видал этого врага рода человеческого, но уж так ему былина понравилась, что повелел он выточить балясину с этой рожей. Я всякий раз мимо прохожу и сую ему кукиш.
– И не страшно? – усмехнулся Ваня.
– Ужасть, как страшно, но с таким защитником, как вы…
Весняна умильно улыбнулась и поспешила в сад. Действительно, под сенью раскидистых яблонь были установлены столик и скамьи, сверкал медью самовар, на котором висела связка свежих баранок. Мёд, варенье и восточные сладости, названий которых Ваня не знал, стояли в изобилии в плоских плошках.
– Эти самые плошки, – заметив взгляд Вани, сообщила девушка, – батюшка из Тмутаракани привёз. Из них даже чай там пьют. А уж чай… Такого, как мой батюшка привозит, ни у какого купца не сыскать. И всегда платит чайный налог. Так что вы у государя в дому наверняка именно наш чай и пили!
– Признаться, я…– смутился Ваня, – ни разу чая и не пил. Не привелось.
– Это мы исправим!
Весняна взяла чайничек белой ручкой и стала разливать в плоские плошки напиток. Он был душист, прозрачен и золотист. Несколько чаинок заплясали на дне и тут же успокоились и осели. Когда Ваня пригубил и отхлебнул глоток, то поначалу ничего особенного не почувствовал, потом во рту появилась легкая горчинка, весьма приятная и терпкая. Он поднял глаза на ветки, где уже начали наливаться румянцем яблоки. Вспомнив о цели своего прихода, Ваня кашлянул.
– Мне бы с батюшкой вашим переговорить, Весняна, дело у меня отлагательств не терпит.
Девушка радостно улыбнулась, показав ряд сахарных зубов, и звонко хлопнула в ладоши. Появившаяся служанка послушно кивнула и мышкой шмыгнула вон.
– Так и бывает, что счастье рядом ходит. За ним не надо за тридевять земель ехать. Счастье, оно как Жар-птица, прилетает само, только надо успеть ухватиться за её хвост.
Видя Ванино смущение, Весняна снова подлила ему чаю, хотя гость плошку отставил и восточных яств не попробовал. Разговор утих, лишь щебет иволг возвещал, какой нынче тихий и счастливый день. Вскоре между белёных стволов яблонь показался алый живот купца, а следом появился и его бородатый обладатель. Поклонившись по своему странному обычаю, то есть, расставив ноги, Боров осведомился о здоровьичке гостя и его брата.
– Есть у меня до вас просьба, необычная, – начал Ваня, глядя купцу прямо в глаза и удивляясь смене его настроения по мере разговора, – надо мне в путь-дорогу собираться, и для дальнего путешествия я нуждаюсь в коне быстром, лёгком и выносливом.
Весняна надула губки и всплеснула ручками. Совсем не этих слов она ожидала от гостя.
– Конь нужен, стало быть? – медленно произнёс Боров и кивнул на дочь, – а ты, Весняна, поди в горницу, мне с гостем поговорить нужно.
Девушка поклонилась, и едва сдерживая подступившие слёзы, бросилась вон. Отец проводил её взглядом, а когда красный сарафан скрылся из виду, продолжил совсем другим тоном.
– Разве в конюшне князя нет славных скакунов на любой вкус? Каурых, гнедых, серых в яблоках?
Ваня пристыжено молчал, хотя мог предвидеть такой вопрос.
– Вопрос не праздный, дорогой царевич. А не случится ли какой беды, ежели я вопреки воле князя Дмитрия дам его брату коня и снаряжение? Попасть в немилость к князю – этого мне ещё не хватало!
С такими словами купец цапнул кусок пирога и отправил в свою редкозубую пасть.
– Государь повелел каждому, кто мне на пути встретится, помогать словом, делом и рублем. Разве на вашей площади не читали указа? – с молодой горячностью спросил Ваня.
– Повелеть-то повелел, – сказал купец Боров, вытирая жирные от пирога пальцы о скатерть, – да только да царя далеко, а князюшка рядом. Не обессудь, царевич Иван. А лучше бы тебе у брата в терему остаться. Набираться ума, опыта. Поженим тебя, к делу пристроим. Всё равно престола тебе не видать, как ни крути, – впереди два брата.
Ваня встал и без поклона, едва сдерживая гнев, удалился. Вслед ему смотрел Боров, покачивая кудлатой головой. И во взгляде его читалось: «Не царевич ты, а дурак. Дурак и есть».
Ваня шёл, поднимая носками яловых сапожек дорожную пыль, и с досадой думал, до чего же глупо он поступил, когда проиграл в кости своего коня. И зачем только свернул направо! Ведь было начертано на камне: «Коня потеряешь!» «А всё эта Краська-коробейница, на ярмарку ей надо было!» – в который раз мелькнуло в голове Вани. В привычку стало у него входить обвинять во всём случайную попутчицу. И решил он сразу по возвращению в княжий терем поговорить с девушкой по душам.
С удивлением Ваня увидел, что у дверей горницы стоит стража. Это были два стрельца с палашами и с такими грозными тараканьими усами, что могли отпугнуть любого, кто пожелал бы сунуться в гости к Красе-коробейнице.
– Никого пускать не велено! – прогудел один.
– Кем не велено?
– Светлейший князь Дмитрий приказал.
– Не видишь что ли, чурбан ты этакий, я – Иван царевич.
– Вижу, а только пускать не велено.
Ваня развернулся на каблуках и отправился к Дмитрию в покои, но брата там не застал. Дворский буркнул, что уехал Дмитрий к боярину Путяте, воротится не скоро. Ваня кинулся было следом, но дворский сказал:
– Светлейший князь приказывал, как явится его брат, то есть вы, из терема не выпускать до его возвращения.
– Так я пленник тут? – возмутился Ваня, но дворский помотал головой.
– Светлейший князь сказывал, что больно уж горяч и поспешен, под замком посидеть полезно будет.
– Отчего он Красю в горнице запер?
– Мне про то не ведомо, – сказал дворский и губы поджал, и царевич сразу понял: врёт.
Ваня схватил старика за грудки и хорошенько тряхнул его.
– Ах, ты паскудник старый. Седая борода выросла до пупа, а брешешь как щен.
– Пусти, удушишь, дурень, – захрипел старик, дрыгая худющими ногами в лаптях.
Ваня ещё пару раз встряхнул дворского и на ноги поставил.
– Коли хочешь с Краськой поговорить – можно по галерейке вверх подтянуться, да в окошко шмыгнуть. Только не выдавай меня, царевич.
Сказано – сделано. По галерее Ваня пробежал до места, где перила образовывали угол. Обхватил руками столбик, подпиравший балкон. Подтянулся, перекинул лёгкое мускулистое тело через бортик и оказался на верхнем ярусе. Огляделся – вокруг никого. Вскарабкался на перила, потянулся руками вверх, выше. Ухватился за подоконник и заглянул в горницу. Крася сидела на лавке и плакала.
– Краська! – шепнул Ваня, она подняла глаза на него и ойкнула. Вскочила и схватила его за плечи, помогла влезть в окно, а когда юноша оказался внутри, радостно обняла его, но тут же смущённо отскочила.
– Под замком я, будто тать ночной. Осерчал Дмитрий и упрятал меня от глаз людских. Может, и вовсе в темнице окажусь.
– В темнице? Брат не такой. Не мог он! – Ваня схватил девушку за плечи и посмотрел в глаза. Жидкое солнце плескалось в её радужках, – не мог ведь!
Девушка подняла рукав рубашки и показала огромные синяки, а потом повернула голову и ткнула пальчиком в синяк на шее. Ваня, не веря своим глазам, покачал головой.
– За что он тебя наказал? Что ты натворила? – спросил Ваня, боясь услышать, что его старший брат обыкновенный насильник, который привык, что любая девка согласна с ним возлечь, а эта вот противится.
– Он решил, Ваня, что я и есть та Жар-птица, на которую вы давеча охотились.
Ваня так и сел на лавку и глаза захлопал.
– И что же он хотел от тебя?
– Хотел, чтобы я птицей оборотилась и чудеса ему являла. Верит он в то, что от волшебных песен падают из клюва птицы крупные жемчужины. А ещё она может находить самоцветы и самородки в любом соре, в котором лапкой роется.
Ваня так искренне рассмеялся, что девушка зашикала на него и испуганно оглянулась.
– Не веришь? – спросила она словно с обидой.
– Верю, отчего бы и нет. Коли есть Огненный Змей, охраняющий молодильные яблоки, значит и Жар-птица может любого жемчугом осыпать, от души. Но только ты, Крася-коробейница, не стала бы в лаптях по ярмаркам ходить и булавки продавать, если бы Жар-птицею была.
– А вот князь Дмитрий в свою выдумку поверил крепко и пригрозил мне. Никогда я его терема не покину, если подобру-поздорову не стану ему прислуживать, золотом и жемчугом одаривать.
Ваня взволнованно сел на лавку и тут же вскочил.
– Я утром сказал брату, что мне ехать надобно, остров Буян искать. Попросил у него коня. Не дал.
– Вот как? – вскинула брови Крася, – На соколиную охоту дал, а на дело молодецкое пожадничал? Что же ответил?
– Сказал, что не даст моей глупой голове пропасть, что на верную смерть меня не отпустит.
– Слова верные…– раздумчиво сказала Крася, – но если бы хотел он помочь тебе наказ отцовский выполнить, то дал бы дружину, оружие. И сам бы поехал с тобой. А в тереме запереть – ума много не надо.
– Я у купца Борова коня просил, тоже отказал. Видно, никто в посаде князю перечить не станет. Бежать нам надо, – неожиданно закончил Ваня и посмотрел посветлевшими глазами на девушку. Весёлые огненные искорки заметались в янтарных глазах Краси.
Глава 10
Не страшно убегать от врага, страшно убегать от друга. «Как же быть? – думал Ваня и от натуги аж вспотел. – На своих двоих далеко не удрать, да еще и с девчонкой. Их вместе с Красей конь выдержит. Но как украсть коня?»
Сидя в своей горнице, за дверями которой ещё не выставили караул, Ваня мучительно размышлял, как ему улучить нужную минутку для побега. Планировать он был не мастак. Просидев у окошка с полчаса, потом повалявшись с час на лавке, Ваня впал в уныние. А ведь план у него должен был быть ещё при выходе из ворот столицы. Но, уповая на русский авось, да мудрость преданий старины, он считал, что всё образуется само собой.
Не в радость ему была забота и гостеприимство брата, чуял он сердцем, что показное это радушие. Помнил он, какие странные взгляды брата он ловил на себе, и как этот взгляд менялся, когда Дмитрий замечал, что уличён. Начинал брат улыбаться, по плечу Ваню похлопывать, а все равно льдинки в его глазах не таяли.
«Пожалуй, братец погоню снарядит за мной, как узнает, что я коня увел и Красю, – подумал Ваня, – и как мне так удрать, чтобы уж насовсем так насовсем?»
Когда дворский позвал вечерять, Ваня поневоле поплёлся. С братом встречаться ему не хотелось, потому что опасался он, что Дмитрий догадается о его намерениях по бесхитростному лицу.
Вошел Ваня в гридницу, брат улыбнулся ему и показал на место рядом с собой. Царевич старался ничем своего недовольства не выказать, но от зоркого глаза Дмитрия ничего не укрылось.
– Что царевич наш невесел, что головушку повесил? От яств стол ломится, от пития раздолье духу.
– Благодарю, – сказал Ваня и уткнулся в чашку.
– Это наш Иван-царевич о девушке своей тоскует, – подмигнул боярский сын, который уже залечил свою ногу, подвернувшуюся под корягу на соколиной охоте.
– А что девушка? – развел руками Дмитрий, – Ещё вчера ушла с последним купецким обозом. Ярмарка кончилась, что ей в посаде делать? Поблагодарила за хлеб-соль да и была такова.
Ваня стремительно взглянул на князя, но тот только брови вверх поднял, точно хотел спросить: «Чего еще ты хотел ждать от бродяжки».
– Не журись, – хмыкнул боярский сын, – у богатыря на первом месте мужеское общество, а не девьи ласки. Завтра поедем оброк собирать, вот занятие достойное. Поучишься пользу князю и царю приносить.
Ване от откровенного вранья брата кусок в горло не лез. Значит, правду Дмитрий считает, что коробейница – дивная птица, цены невероятной. И следует её держать взаперти, пока не согласится она служить князю и прихоти его выполнять. И даже от брата родного готов ради скатного камня таиться.
– Братка, – взмолился Ваня и посмотрел на Дмитрия, – отпустил бы ты меня обратно, к батюшке и матушке. Не могу же я у тебя тут вековать?
– Э, нет, – засмеялся Дмитрий и Ваню по плечу похлопал, – как ты в столицу-то воротишься? Дело не сделано, конь потрачен… Я про тебя вот что решил, младшой. Надо тебе тут пока пожить, в моём терему. Обтереться, обтесаться среди дружинников, боевому опыту набраться. Боязно тебя отпускать в белый свет. Ты и в бою-то поди не бывал ни разу. Зимой у нас всегда игрища, на кулачках. Весной на север в поход ходим, на льдинах катаемся, с ошкуями братаемся. Они как раз ослабнут, а мы – жирку наберём.
Дружинники засмеялись, переглядываясь. Начались шутки-прибаутки. Всякий вспоминал, как показал себя в походе к Белому морю. Ваня крутил головой, не понимая, то ли шутит Дмитрий, то ли вправду поперёк воли отца решил пойти.
– А что же государь наш, – тихо спросил он, – ведь он от меня подвига ждёт.
– А государь-то невечный. Сегодня царь Выслав, завтра – царь Дмитрий, – хохотнул боярский сын, самодовольно откидываясь на спинку лавки и отодвигая от себя обгрызенный бараний бок.
– Это сегодня мы княжья дружина, а завтра – царская свита, – подхватил второй горлопан, и у Вани сжалось сердце.
Понял он, что пленником ему тут быть вечным, если вовсе не сгинет. Если уж отца Дмитрию не жаль, то об нём, Ванюше, кто поплачет?
Поплёлся он в горницу, нарочито зевая после сытного ужина, а сам только сильнее укрепился в мысли, что бежать надо сегодняшней же ночью, когда дружина сыта-пьяна, и досмотра за ним не будет. Как только погасил он свечу, да лёг на лавку, то дверь скрипнула.
– Эй, царевич, – шепнул вошедший, и Ваня по голосу узнал, что это дворский, – коли на ратный подвиг собрался, так уж не спи лёжнем.
– Что предлагаешь? – вскинулся Ваня.
– Девчонку хватай да беги. С конём я тебе помогу. В ночное повели табун, а пастухи там – дурни, уже спят беспробудно.
– А что за службу свою возьмешь? – спросил Ваня, уже привыкший, что в Старой Дубраве запросто никто зад с лавки не подымет.
– Потом сочтемся, ты только коня верни.
– А как же я потом-то… – удивился Ваня.
– Не только конь царевичу служит, – загадочно ответил дворский.
* * *
Незван стоял, понурив голову, перед мачехой. Та самодовольно поигрывала бусами, посматривала на повзрослевшего юношу.
– Значит, не хочешь материнской воле покориться?
– Ты не мать мне.
– После смерти батюшки твоего непутевого, да братьев младших, которых лихоманка по весне унесла, никого-то у тебя и нет, Незван. Так что нравится тебе ил нет, а под моей властью тебе еще два года жить. И делать будешь то, что я скажу.
Женщина поднялась с лавки и подошла к Незвану, положила руку ему на плечо, а он дернулся, как от ожога. Засмеялась она тихо, мелодично. Так смеялась она раньше, когда отец был жив, и когда ей что-то от него надо было. Пока не стал он чахнуть, кровью харкать, пока в могилу не ушёл. Поила она отца отварами, которые сама в чугунке мешала, кормила березовой кашей. Но отец с полатей не поднялся, может, от того и не поднялся.
– Разве ты не хочешь мужчиной быть? Вон как рослый, сильный. Твое время пришло, – ласково сказала мачеха и обняла его так, как девки за околицей обнимали. Постыдно.
Оттолкнул Незван её и бросился с проклятьями из избы, но через порог споткнулся и растянулся. Медленно к нему подошла мачеха, наклонилась над лежащим и молвила.
– Ну, побегай в волчьей шкуре, коли такой дурак. Поумнеешь –придешь, повинишься, я тебя в человека обращу, коли вспомнишь дорогу. А не поумнеешь – век тебе Серым Волком бегать.
Закричал Незван от невыносимой боли, когда руки и ноги наизнанку выворачиваться стали, когда вместо ногтей когти на лапах полезли, на спине холка выросла, жесткой торчащей шерстью покрылась.
А мачеха смотрела и смеялась.
– Как ты мою ласку отринул, так и тебя люди бояться будут. И станешь ты на луну выть, прежнюю жизнь вспоминать, прибьешься к звериной стае, станешь Волчьему пастырю прислуживать. Не раз вспомнишь меня, пожалеешь, что служить мне не захотел.
Незван уже твердо стоял на четырех лапах, и хотя был он в холке выше мачехи, страх в его желтых глазах был еще силен, и не бросился он на ведьму, не перегрыз ее тоненькую шею, не переломил лапой узкий стан.
– Станешь человеком, когда передо мной повинишься, или когда смерть тебя настигнет.
* * *
И вот уже бьёт в лицо холодный ночной ветер, обхватывает влажными ладонями плечи в холщовой рубашке. Не взял Ваня ни меча из скотницы, ни пожалованного ему Дмитрием кафтана. «Ничего мне, братушка, от тебя не нужно, – думал он, – беда моя будет и победа тоже моя».
Крася однако же, в старый сарафан и лапти переодеваться не стала, да и некогда ей было пожитки свои искать. Ушла за Ваней, не раздумывая. Теперь сидела перед ним, прижимаясь к плечу, точно голубка, и ни гу-гу. Только почуял что-то царевич, то ли погоню, то ли проклятье, вслед летевшее, оглянулся и обомлел: полыхало сзади зарево пожара.
– Что такое? – вскричал он и стал коня разворачивать, а Крася запищала.
– Не вздумай вернуться, Ванечка, – взмолилась девушка.
– Может, это Змей Огненный по моему следу прилетел? Как же братка без меня?
И уже было направил Ваня коня обратно, как Крася крикнула:
– Не Змей это! Перо Жар-птицы возгорелось. И скотницу зажгло, и терем от того занялся.
– Как так? – удивился Ваня.
– Да уж так. Нельзя чудо в темнице держать, оно людей должно радовать!
Топтался конь на месте, и Ваня топтался в своих мыслях. Впереди была неизвестность, позади – пожар, в котором точно обвинят его и Красю. Вовек не отмоется от сажи. И уж одно то хорошо, что стрельцы да дружинники тушат терем, не до погони им. А уж как потушат…
С этими мыслями ударил пятками царевич коня, и тот рванул с места в галоп. До рассвета скакал Ваня, куда глаза глядят, уже позади остались и место, где он проиграл кафтан и коня, и место, где он встретил коробейницу, и камень Алатырь. Всё дальше и дальше, пока не утомился его скакун, и не перешёл на тихий шаг да стал голову к земле клонить. Пришлось и Ване с девушкой спешиться.
Похлопал царевич коня и сказал:
– Лети, вольный ветер, сослужил ты мне службу верную, возвращайся к хозяину.
И тот, словно понял слова юноши, тряхнул гривой и медленно побрёл обратно. Когда его рыжий круп пропал среди седых стволов берёз и тополей, Ваня оглянулся на девушку.
– Осталось и тебя пристроить к купеческому обозу, – вздохнул он, но она решительно помотала головой.
– Я с тобой. Куда ж тебя отпускать-то одного-одинёшенького? – прошептала девушка и запнулась.
Заглянула в глаза: не обидела ли и увидела, что обижен. Ваня старался виду не подать, понимая, что пока не заслужил звание богатыря. Да и присутствие Краси, как живое напоминание о постоянных неудачах, да еще которое будет советы дурацкие давать, его тоже тяготило.
– Выйдем из лесу на тракт, дождёмся кого-то на телеге и поедешь далее. Где ближайшая ярмарка теперь?
Крася мотнула головой.
– Я же по-дружески, помочь хочу.
– И какая у нас может быть дружба? – неожиданно взъелся царевич, – У каждого своя дорога. Ты мне уже удружила, спасибо.
Крася уперла руки в бока и ехидно спросила, прищурив левый глаз:
– Ах, вот ты какой, Ваня-Ванечка! А кто тебе дорогу в Старую Дубраву показал? А кто тебя отговаривал со скоморохами в азарку играть? Кто бежать из плена надоумил?
– Если бы я направо не свернул, то давно бы Огненного Змея разыскал! – также запальчиво ответил Ваня.
– Ты еще скажи, про то, что царевич бродяжке не ровня!
Ваня промолчал, а Крася вздохнула и вытерла рукавом брызнувшие слёзы.
– Только ты сам, – продолжила она, – ничем от бродяги не отличаешься. Всего богатства – рубаха да сапоги. Ни коня, ни слуги… И подруги у тебя теперь тоже нет. Как будут твои косточки волки в чаще глодать, вспомнишь меня, да поздно станет.
Крася развернулась и пошагала прочь, в ту же сторону, куда убежал конь. Может, она и хотела, чтобы Ваня догнал её и повинился, но он стоял столбом и перебирал все обидные слова, которые мог бы ещё сказать этой девушке. А когда и её голубой сарафан скрылся из виду, он сел на пень и сказал себе: «Жаль, что так вышло, да по-другому, видно, нельзя».
– Может, и льзя, жизнь покажет, твоё от тебя никуда не денется, – пискнул кто-то внизу.
Ваня наклонился и увидел мышку. Хотел-не хотел, а улыбнулся.
– Это ты меня за ухо в стогу кусать собиралась?
Мышь пригладила усишки и ответила:
– То сродственница дальняя была, седьмая вода на киселе, твоему забору двоюродный плетень.
– Ох, и врушка ты, норушка, – улыбнулся царевич, потому что вспомнил, что в сказках все животные богатырям помощники, – зачем пожаловала? Краюшки хлеба у меня нет.
– Совет – дело бесплатное.
Мышь вскарабкалась Ване на плечо и зашептала в ухо: «Разговор твой с девушкой слыхала. Остался ты без коня, и в тёмной лесной чаще пропадёшь ни за грош. Надо тебе на службу Серого Волка взять».
Ваня аж отпрянул. Если со скакуном его кое-как научили обращаться, то как подчинить себе зверюгу лютую лесную, он не знал.
– А где ж его взять?
– Сам возьмется! Ты слово заветно знаешь, чтобы волка приручить?
– Встань передо мной, как лист перед травой?
Никакой волк из чащи на этот зов не появился, мышь хихикнула, соскочила с ваниного плеча и юркнула в зелёную траву.
Долго ли коротко ли, а пробродил Ваня до заката по лесу, в поисках волка или его следов. Примятая трава говорила о том, что тут кабан валялся, спинку чесал. У ручья, где Ваня воды напился, виднелись крупные отпечатки копыт лесных косуль. Кора старого дуба хранила следы огромных медвежьих когтей. Ваня всё примечал, но не знал, можно ли эти отметины отнести к волчьим, а потому всякий раз спрашивал мышку. Она хихикала, появляясь из травы то тут, то там и приговаривала: «Экий ты следопыт! Обознался!»
