Текст книги "Иван Змеевич и Краса Ненаглядная (СИ)"
Автор книги: Ирина Соляная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 6
Долго ли, коротко ли, а Ваня загостился у брата, и не хотел князь его отпускать. Крася не сыскалась, сколь не рыскали стрельцы на ярмарке. Юный царевич всё пытался начать разговор о предстоящем пути витязя. Но никак не получалось. То брат отшучивается, то на другую тему разговор переводит.
– Братец мой любезный, – сказал князь Дмитрий как-то поутру, – а бывал ли ты когда-нибудь на княжьей охоте?
– Я и на царской не бывал, – смущённо ответил Ваня.
– Битва с врагом от тебя никуда не денется, – похлопал Дмитрий по плечу юношу, – понимаю тебя, торопишься ты. Да только жизнь чувствовать надо, она так быстротечна. Охота – занятие мужское.
– Вроде бы я Змея Огненного не стрелой в глаз поразить должен.
– Не спорь со старшими, тем более, что стрелять тебе не придется, – улыбнулся князь Дмитрий, а завтра с утра всё и узнаешь. Сегодня с сокольником поговори, сокола и коня себе выбери. Брат ты мне или гость заезжий?
Ваня смутился и пожал плечами. Соколиная охота предстоит… Отчего бы и не попробовать мужского занятия? Правда, на душе кошки скребутся: надо в дорогу собираться, искать речку Смородину или Калину, что в Окиян-море впадает, а он тут прохлаждается. Да еще и Крася из головы не выходит. Днём, конечно, в суете да молодецких забавах – из лука пострелять, коня объездить, на кулаках подраться с дружинником, некогда о девчонках думать, но как наступает вечер – приходит кручина. А ночью снится ему Крася-коробейница, но не в ситцевом сарафане и лаптях, а в парчовой душегрее и кокошнике. Почему так снится? Может, потому что царевичевы невесты носят такие наряды? Эх, Крася-Крася, никогда батюшка с матушкой не позволят царевичу с простолюдинкой связаться. Не такие нынче времена.
– О чем задумался, Ванюша, – ласково спросил Дмитрий, – или о ком?
– А скажи мне, отчего ты не женишься? – внезапно спросил Ваня и покраснел.
– Ах ты, хитрец!
Дмитрий засмеялся и сказал что-то о том, что любая из девушек и вдовиц и так с ним запросто возлечь может, так для чего обременять себя обязательствами? Семейная жизнь – штука сложная. Ежели на престол ему удастся в молодых летах сесть, тогда он и подумает о женитьбе. Да на той девице, что поможет союз с соседними государствами упрочить.
– Знаешь, какие за морем красавицы? Настоящие павы. Не то, что наши курицы.
Ваня покраснел, но Дмитрий хлопнул его по плечу:
– Часто краснеешь, будто девица на выданье? Характер надо богатырский иметь, и краснеть только от чарки вина.
Ваня счастливо кивнул. Но выходя из горницы, подумал: вот его старший брат хочет побыстрее занять престол, но как быть с отцом? Неужели можно ждать его смерти и планы строить. Нет, не понять Ване этого. Сам он идёт дорогами тайными, чтобы найти логово врага и добыть яблоки молодильные. Чтобы отец и матушка исцелились, чтобы дольше в столице царствовали. Понимает ли это Дмитрий?
В думках таких пришёл царевич на дальний двор.
Сокольник оказался ещё не старым, крепким и жилистым хазарином. Черноволосый и темнолицый, точно прокопчённый летним солнцем, он был смешливым и юрким, сам походил на кречета. Длинный кафтан, подпоясанный богато украшенным поясом с серебряными и позолоченными бляшками, кожаная шапочка, отороченная мехом, говорили о том, что живётся сокольнику не худо, и у князя Дмитрия он любимчик.
– Ай, солнцеликий, проходи, – радостно заклекотал сокольник, низко кланяясь, расставляя руки, – посмотри на моё потешное поместье.
Потешным поместьем он называл территорию возле княжеской усадьбы, огороженную и чисто убранную. На ней размещалась голубятня, домик сокольника и соколятник. Ваня удивленно покачивал головой.
– Вот воркуют сизари. И не подозревают, что кормлю я их кашей из полбы для того, чтобы мои соколики и кречеты разорвали их. Вот так и человек воркует, воркует, пока не становится добычей смерти. На ратном поле, на лихой дороге или даже в своих покоях.
– Да вы любитель рассуждать о мудрости, – заметил царевич.
– Ай, солнцеликий. Я один тут, птицы бессловесные – мой кагал. Говорю редко, а мыслю метко.
– Покажи мне своих охотников, – попросил Ваня, не желая вступать в длинные скучные рассуждения.
Сокольник смерил его хитрым и критическим взглядом и сказал:
– Не обижайся, царевич, но для первого раза тебе перепелятника дам. Птица крупная, сильная. Приёмистая. Сама всё сделает. С кречетом тебе охотится рано, да и не послушается он тебя.
С такими словами хазарин прикрыл дверцу голубятни, смахнул с плеча Вани мелкие упавшие перышки и махнул рукавицей в сторону соколятника. Самка перепелятника сидела, нахохлившись, на ветке сучковатой дикой груши. Глаза её были закрыты, но царевичу казалось, и не без оснований, что птица наблюдает за ними. Серая с пестринами по охристому низу, она почти не выделялась на фоне веток и ствола.
– Её зовут Капля, – шепнул сокольник, – ай, дочь шайтана, как смотрит на нас.
– А будет она меня слушаться? – недоверчиво спросил Ваня.
– В соколиной охоте человек птицу слушается.
* * *
Спит царевич в терему у брата, а Огненный Змей не дремлет. Открывает золотую клетку с серебряным замочком, ключик на груди хранит. Протягивает руку, и ему на запястье спархивает Жар-птица.
– Возвращайся, милая, в посад. Дело не доделано. Свернул с дороги Ваня-царевич, стал совсем Иванушка-дурачок. Сладко спит, жирно ест. О своём обещании меня одолеть совсем позабыл. Напомни ему, направь.
Хлопает Жар-птица крыльями, а не улетает. Слёзы жемчужные падают из её печальных глаз.
– Не кручинься, милая, – ласково говорит Огненный Змей, – чему быть – того не миновать, на лежанках богатыри не всходят, в печи не пекутся. Кабы хотел я Ивана сразу жизни лишить – ещё бы в царских палатах огнём полыхнул.
– А когда ты с меня чары снимешь?
Смеется Огненный Змей, головой качает. Глупая ты птица, разве по доброй воле кто-то откажется две жизни жить? Одну – человечью, земную, а вторую – заветную, небесную.
– Когда твоё время придёт, милая.
* * *
Ранним утром, пока летние лучи не тронули кроны деревьев, княжья дружина ратников и боярских детей, двинулась на охоту. Ваня мало кого знал, но сам был в центре внимания, и от того чувствовал себя неуютно. Еще вчера в царском дворе его лелеяли и прижаливали, как ребёнка несмышленого, теперь же в кругу своих сверстников и мужчин постарше, он смущался и старался ничем этого не выдать. От того вид приобрёл высокомерный и неприступный. Один князь Дмитрий понимал, каково это его братцу стараться не ударить в грязь лицом и себя не уронить. Хотя накануне Ваня ходил с перепелятником на перчатке, пару раз прикормил, чтобы птица привыкла к запаху хозяина и его голосу, царевич опасался, что птица вздурит и не пойдёт внапуск.
Крестьяне, вышедшие на первый сенокос в этом году, ломали шапки и издали смотрели на княжескую ватагу. В красных с золотом кафтанах, в перчатках, украшенных драгоценными камнями, высоких шапках, молодые мужчины резво пронеслись мимо косарей. Сокольник ехал по правую руку от князя, держа две клетки с молодым сапсаном, которого хотел опробовать в деле князь и перепелятником для царевича. Ваня ехал по левую руку, как сердечный друг и младший брат.
– Говорят, в наши края повадилась Жар-птица. Сам не видал, но как новость услыхал, покоя лишился, – сообщил князь, наклонившись в седле к брату.
– А ты её, княже, прикормил бы пшеничкой. Если отборное зерно на дворе рассыпать да силок поставить, можно и соколиную охоту не устраивать.
Ваня удивлённо посмотрел на боярского сына. Неужели князю можно перечить? Но Дмитрий только рассмеялся.
– Увидите, как сказка былью становится.
– А я в небылицы не верю, и мой соколик на дрофу нацелился, – подхватил дружинник.
– Точно-точно, Жар-птица прилетала, – поддержал князя кто-то, ехавший сзади, – крестьяне жаловались, что на полях она неспелые колосья колесом завертела, а кой-чего и пожгла, озорница.
– Даже одно её перо приносит счастье и удачу, – тихим голосом сказал Ваня, – а тут целая Жар-птица… Что ты будешь делать с ней?
– Потом решу, – гикнул Дмитрий, пришпорил коня и направился прямо к полю, окружённому лесом. Именно там и видели озорницу.
Солнце уже взошло, озаряя округу тёплым светом, и лишь кромка леса оставалась в мрачной тени, точно ночь не желала уступать свои права надвигающемуся дню. В кучевых ватных облаках уже догорели и потухли звёзды, их отражения потускнели в ручье, журчавшем неподалеку. Прохладу обещал сменить жаркий день. Юноши и мужчины усадили птиц на специальные перчатки. Строптивая перепелятница ёрзала, и можно было подумать, что она тоже чувствует себя чужой в компании нарядно украшенных соколов. В нагрудниках и нахвостниках, шапочках, которые закрывали им глаза до поры до времени, блестели золотые нити. Ваня уже знал из перешёптываний, что охотничьи птицы бывают лучших сортов и поплоше. Вряд ли ему досталась та, которая победит в сегодняшней погоне за добычей. Это и понятно было, ведь ни в чём нельзя превосходить князя, главного человека в Старой Дубраве. Но Ваня не обижался. Понемногу его стал охватывать азарт.
Князь гикнул и присвистнул, выпустив сокола. Тот взмыл вверх, выслеживая добычу, которая могла прятаться в густых пшеничных колосьях. Сокол парил, зорко всматриваясь в округу, ловя воздушные потоки, но вскоре вернулся ни с чем. Пришла очередь других птиц, но и они вернулись без добычи, пока ястреб юного боярина не рухнул камнем вниз и не подцепил здоровенного суслика. Мужчины засмеялись и захлопали перчатками по сёдлам в знак одобрения. Конники кружили по полю и топтались от нетерпения на одном месте, пока князь Дмитрий не выпустил сокола во второй раз. И тут, тяжело взмахивая диковинными крыльями, разгоняясь и резко уходя вверх, поднялась из зарослей Жар-птица. Её горящее золотом оперение и хвост, похожий на веер кипящего огня ослепил дружинников. Не было ни одного, кто не заслонил бы глаза от невыносимого сияния, и только Ваня заворожённо следил за стремительным полётом чудесной птицы. Сокол пытался атаковать, но смелая Жар-птица увернулась и взмыла вверх, рассыпая сноп горящих искр, опаляя противника. Сокол с жалобным клёкотом вернулся на перчатку князя, а ватага дружинников с изумлением смотрела, как ускользает добыча в заоблачье. Сливается там в золотую точку, точно хочет прильнуть к самому солнцу, но вот Жар-птица стала спускаться вниз, забирая влево, стремясь скрыться в роще, которая опоясывала поле. Не утерпев, конники ринулись за ней, точно могли догнать, и только Ваня сообразил и отпустил перепелятника.
Шумный яростный полёт охотничьей птицы был стремителен и чудовищно красив. Точно сама смерть хотела настигнуть Жар-птицу, не причинившую никому зла. Крупная самка перепелятника гналась за добычей, не выпуская её из виду и не давая набрать высоту, сбивая вниз, пытаясь нанести удар мощным клювом. И когда Жар-птице удалось увернуться и скрыться в густых ясеневых ветвях, вырвался общий вздох разочарования.
– Упустили!
– Спрячется!
– Она ранена, я видел, – тонко взвизгнул боярский сын и разразился злорадным хохотом.
Всадники пришпорили коней, решив прочесать рощу и добыть волшебную птицу, раз уж это не удалось сделать пернатым охотникам. Ваня ринулся впереди всех. Ему нужна была Жар-птица живой, не случайно же она по поверьям жила на острове Буяне на ветках молодильной яблони. Она проводит его туда, куда лежит его путь! И не нужно будет плутать без цели!
Дружина прочесывала рощу, не таясь, с гиканьем и свистом. Многие повели коней под уздцы, но потом привязали к деревьям, потому что через густой подлесок продираться было непросто. Ваня тоже спешился, отдал коня сокольнику. Перепелятник его не возвращался, и по всему выходило, что надо было искать не только Жар-птицу, но и драгоценного обученного охотника.
– Бывает, что сокол не возвращается. Волю пуще полона ценит, так что ты себя не кори, ни в чём твоей вины нет, – сказал брат, и глаза его сверкнули азартом.
Ваня понимал, что раненой птице из рощи никуда не деться, и потому найдут ее бравые охотники, и сидеть ей всю жизнь потом в клетке, хозяину и гостям на потеху, если не спалит она княжий терем от злости и обиды на людей. «А если я её поймаю, как заставить отвести на остров Буян? Чем приручить? А если и полетит она, мне показывая дорогу, поспею ли за ней. Конный – поспею, пеший – навряд ли», – лихорадочно думал Ваня, рыская под кустами и корнями деревьев, ища золотистый отблеск птичьего хвоста. Он все дальше и дальше углублялся в чащу, где смолкли встревоженные голоса зябликов и синиц. Только дятел упорно долбил высохшую березу, не обращая внимания на суету. Непромысловая птица, живет и жизни радуется.
Перекличка и шутки дружинников стали тише и глуше, ясени и дубы выше. Солнце добрее и веселее. Запутавшись в ветвях могучих деревьев, оно не жалило июльским зноем, не иссушало. Взору Вани открылась поляна, а журчание ручья, который брал своё начало в корнях раскидистой берёзы, возвещало конец пути и призывало утолить жажду и отдохнуть в прохладе. Берёзка полоскала свои ветки-косы в искрящейся воде, и среди зелени виднелась белая полотняная рубаха.
– Ты кто? – стараясь делать грозным голос, спросил Ваня.
– Это я, Краська.
От звука робкого и девичьего голоса, Ваню бросило в жар, он метнулся к ручью, раздвинул стебли высокой травы и увидел девушку. Она сидела на камне, опустив босые ножки в холодную воду. Капельки крови попадали в ручей, змеились и пропадали.
– Ах ты, бедненька, где же ты поранилась? – спросил он и положил ладонь на плечо.
– Я со скоморохами решила поехать, от одной ярмарки на другую. Отошла от кибитки, а тут шум, гам. И погнался за мной какой-то неуклюжий бородатый… Я испугалась, что он приневолить меня хочет, побежала, куда глаза глядят. В чащу забралась, лапоть потеряла, ногу об осоку обрезала.
– А я Жар-птицу искал, – сказал Ваня и почувствовал себя глупым, – а нашёл вот тебя.
Глава 7
Ваня нёс девушку на руках, дивясь её легкости. Она походила на лесную пичугу, под сарафаном и рубашонкой жило такое хрупкое тельце, точно оно было сделано из тонких ивовых прутьев. Ранка на ноге была несерьезная, кровоточить перестала, как только Ваня перевязал её платком.
– Охота удалась! – засмеялся сокольник, встретивший царевича.
Он подвёл к нему коня, и юноша подсадил девушку. Она смущённо поглядывала по сторонам, пряча лицо в узорный платок, который Ваня уже успел подарить ей. Платок хранил тепло и запах его тела, ведь хранился он под царевичевым кафтаном, ждал своего часа.
– Нашел свою коробейницу? – крикнул ему Дмитрий, – или уже новая девушка приглянулась?
Ваня махнул рукой. За минуту он узнал, что перепелятник не вернулся, боярский сын ногу подвернул, споткнувшись на какой-то коряге, а старший брат нашёл перо Жар-птицы. Оно горело таким ярким пламенем, что больно было смотреть. И только когда все желающие вошли в полутёмную рощу, можно было разглядеть всю красоту до самой мелкой мелочи. Червоное золото сгущалось самым тёмным светом в его центре, более светлые драгоценные оттенки разбегались к краям, распадаясь на отдельные волоски, горящие лучами июльского солнца. Очин был плотным и горячим, опалял пальцы, и пришлось положить перо в шапку, где оно почти сразу потухло, но когда испуганный Дмитрий его вытащил на свет, засияло пуще прежнего.
– Даже одно перо приносит немалую удачу! – сказал самый старый дружинник, – наш сказочник Афтандил, которому уже лет триста поди, точно знает. У него можно расспросить, если захочет – столько всего порасскажет!
Ваня встрепенулся. Уж не тот ли Афнатдил, что просил помощи у далекого прадеда, чтобы корабль снарядить на остров Буян? Князь Дмитрий заметил волнение Вани и сказал дружелюбно:
– Сегодня отдыхаем, а уж завтра привезём сказочника, он живёт одиноко, с людьми не шибко встречаться хочет. А если заартачится, сами к нему съездим.
Сказал и подмигнул Краське, но та смутилась совсем и отвернулась.
В княжьем тереме коробейницу отдали на попечение многочисленных девок и нянек, и растерянный Ваня увидел, как мелькнул в дверях поношенный и выгоревший на солнце сарафанчик. И снова стало пусто в горнице. Вздохнув, он отправился к брату, но в покоях его не застал.
– Он в скотнице, – буркнул вечно неприветливый дворский и показал, как туда пройти.
Никогда еще Ваня не бывал в там, где хранятся сокровища, и не представлял, какими бывают скотницы, да и само название ему показалось забавным. Сейчас дубовая окованная дверь была отворена, но Ваня увидел мощные запоры и висячие замки, двух стражников на входе. Они стояли с каменными лицами, и не остановили царевича. А когда Ваня вошёл в скотницу, то ему оставалось только ахнуть. По стенам висели щиты и мечи в ножнах. От кривых, отдалённо напоминавших месяц, до узких и длинных сабель с витыми рукоятками. Ножны были богато украшены золотой и серебряной вязью, драгоценными камнями и самоцветами. В сундуках лежали куньи и собольи меха, их можно было рассмотреть, потому что крышки были откинуты. Маленькие сундучки, в которых могли храниться драгоценности, стояли повсюду. Ваню удивили гусли, инкрустированные самоцветами, скрипки, изготовленные из драгоценных пород дерева, тонкие и почти невесомые на вид. Когда он спросил о них, услужливый казначей подробно рассказал, что это за диковины, откуда привезены и в чём состоит их неимоверная цена. Посуда и кухонная утварь, богато украшенные лошадиные сбруи… Скотница была чудесным местом. Сюда наверняка хотели попасть воры с дальних мест и свои окрест.
– Откуда ты взял всё это, братец? – промолвил Ваня.
– Это добыча из заморских походов, дары послов и подношения посадских и других гостей. У иного богатство – что вода, пришла и ушла. А у рачительного хозяина всё копится. Авось и пригодится, – нравоучительно произнес Дмитрий, – вот и волшебное перо принес сюда. Пусть хранится подальше от завистливых глаз.
– Оно могло бы всех людей радовать, в твоём терему светить, – робко произнес Ваня.
– Жаль, что я саму диковинную птицу не поймал. Но надежды терять не буду. Поручу златокузнецу сделать прочную клетку, позолотить её. Раз птица сюда носик показала, значит, снова вернётся. Поля наши тучные, богатые. Прилетит лакомиться, а мы её в силки. Буду я единственным князем в округе, у кого такая диковина будет.
Ваня вздохнул, а князь Дмитрий улыбнулся.
– Вижу, ты со мной не согласен. Молод ещё. О счастье для других мечтаешь. Я тоже таким был. Теперь понимаю, что людей много, а счастья – мало. Хорошо, если оно ко мне одному придёт, а может и не прийти.
* * *
Афтандил приезжать к Дмитрию в терем отказался. Гонец вернулся и передал слова: «Сказал старец, что когда он был молод, то царям кланялся, а теперь состарился, и спина его не гнется». Дмитрий скривился и ответил, что не бывать такому, чтобы на поклон к простолюдину царский сын ходил, а Ваня встрепенулся и посмотрел просительно.
– А мне ох как надо переговорить со стариком. Может, он путь-дорогу до острова Буяна укажет. Ведь я и впрямь не знаю, в какой стороне искать его. Поди туда, не знаю, куда. Принеси то, не знаю что.
– И как только отец тебя отправил с поручением! – удивился Дмитрий, – Видно совсем умом плох. Это же скитание бродяжье и верная погибель. Поедешь ты к Афтандилу да увидишь, что тот из ума выжил, а осталась в нём только спесь да гордыня. Сам он никакого Буяна сроду не видывал. Говорят, что каждый, кто туда попадает – назад не ворочается.
– Как так? – изумился Ваня.
– Будто бы там есть всё, что для счастья нужно. Потому Змея Огненного и не победить. Заманивает он к себе, одурманивает ласковыми речами, сулит богатства и радости любые. Так человек становится его рабом, постепенно и семью, и друзей забывает.
– А отец не говорил мне ничего… Повелел отыскать остров Буян, украсть молодильные яблоки, чтобы исцелить и его, и матушку. Может, и не знал он ничего про тот остров…
– Может, и не знал, – с сомнением протянул князь и тут же спохватился, – а скорее всего, думал, что душа твоя добрая и светлая, и потому искуса у тебя не будет. О долге своём не забудешь и в скорости домой вернёшься.
Всё-таки уговорил Ваня старшего брата отпустить его к Афтандилу и дать провожатого, но заметил, как погрустнел Дмитрий, омрачилось его лицо. Перед выездом из княжьего подворья, где Ваня уже гостил целую неделю, заглянул царевич в горницу к Красе. Он застал её за прялкой в кругу таких же девушек и узнал не сразу. Новый голубой сарафан и вышитая по рукавам и вороту рубашка, а главное – короткие сапожки вместо лаптей. Русая коса плотно заплетена, на лбу – аккуратная лента в тон сарафану. Понравилось Ване, что уважили его подругу. Как только он в горницу вошёл, девушки порскнули в стороны, побросали веретёна. Крася подняла несмелые глаза.
– Как ножка твоя?
– Зажила. Ключница такую мазь мне дала, что я к утру и забыла о ранке.
– Не обижают тебя здесь?
– Нет, Ваня, – ответила Крася, – только скажи ты мне, сколько я тут гостить буду? Не хочу чужой хлеб есть, обузой быть. И служанкой стать не желаю.
– А бродяжкой быть нравилось? – спросил Ваня и тут же осёкся.
Девушка встала с лавки и отложила веретено, подошла к юноше так близко, что он почувствовал её медовое дыхание. Крася смотрела в его серые глаза, и в её взгляде искрилась и насмешка, и осуждение, и даже жалость. Эта смесь странных чувств удивила Ваню. Неужели бродяжка безродная сочувствует ему, царскому сыну?
– Я свою дорогу сама выбрала. А вот ты идешь по той, что тебе назначили. Так кто из нас счастливее?
Ваня вспыхнул, покоробили его слова коробейницы.
– Не тебе, Крася, судить царского сына.
– Напрасно ты так думаешь, Ванюша, – ответила девушка и на шаг от него отступила, – нам только и дела, что государей обсуждать. Дивятся люди простые, как на верную смерть царь младшего сына посылает? Не от того ли, что наследники у него уже есть, и Ваню не жаль?
Круто развернулся Ваня на каблуках и из горницы вышел. Такая его злость охватила, такое отчаяние. Задела девка самую больную струну в его душе. То, чего он сам себе сказать не мог, она ему в лицо, как подачку бросила. Смотри, мол, неразумный, все вокруг тебя Иваном-дураком считают.
«Хочется ей под кустом спать, милостыней жить – кто же мешает! Пусть хоть теперь вон идёт, ни разу не пожалею», – злился Ваня, стуча каблуками по лестнице. Выскочил на широкий двор и оглянулся. Попался бы кто-то под горячую руку, несдобровал бы. Увидел дворского и спросил:
– Знаешь, где старик Афтандил живёт?
– Как не знать, знаю.
– Покажи дорогу.
* * *
Такой пурги Афтандил не выдывал за все свои тридцать лет и три года. И хоть на печи он не сидел, и объездил Русь-матушку вдоль и поперёк, бывал и на Белом море, где лето от зимы не отличишь, а все же в родных местах, в метели непроглядные попадать не приходилось. Особенно, когда посреди лета началась зима. Видно, Огненный Змей был особенно силён, видно не хотел он Афнатдила в свои края пускать.
Замерзла и речка Смородина, по которой он плыл в окиян-море, покрылась снежной периной. И была та перина под самое облако, сливалась с ним, снег снизу смешался со снегом сверху.
Не помнил Афнатдил, как вывалился он из струга, как стал по окрестностям бродить, проваливаться в сугробы. То ли его леший по кругу водил, то ли он сам блукал, а силы уже были наисходе, и когда увидел Афтандил огромный сугроб, который намела вьюга возле высоченной ели, то подумал: «Какая перина!» Из последних сил, увязая по пояс в снегу, добрел к ней бедняша и привалился. Тут меньше дуло, но чувствовался звонкий мороз, который крепчал и не собирался отпускать пленника. Афтандил надвинул шапку на заиндевелый нос и задремал. Снилась ему теплая лежанка печи. Из-за неплотно задвинутой заслонки дразнились желтые и оражневые язычки пламени, походившие на мелкое оперенье жар-птицы. Пахло пирогами с капустой и грибами, горячим грушевым взваром. Что-то тяжелое плюхнулось Афтандилу на ноги и переползло на живот. Приоткрыл он глаза и увидел пушистого кота с такими длинными усищами, что на них можно было хозяйкино белье развешивать.
– Брысь, окаянный, – ласково сказала сама хозяйка и турнула кота, а сама нырнула под бок к Афтандилу.
– Отогрелся, соколик? – ласково спросила она, и тот кивнул, разморенный теплом и дымным печным духом. Ловкие женские пальчики нырнули под кожух, который Афнатдил так и не снял, и защекотали. Он не стал противиться и только зажмурился, как кот, чувствуя ласку и пахучее тепло женский грудей и живота. Сбросив кожух и кафтан непослушными руками, он навалился на женщину всей силой и жадность оголодавшего узника темницы. А разве он таким не был? Шатался, счастья по свету искал, радости земные отвергал. А счастье оно – вот!
Только когда глаза разлепил после сладкой истомы, взглянул на ту, что была так охоча до жарких поцелуев, и отпрянул. Седые космы, редкие зубы и нос с бородавкой. Лицо как перепревшая репа, худые ноги, как рогачи печные. Живот – чугунок с подгоревшей кашей. С воплем и воем свалился Афтандил с полатей, а пока летел – головой ударился о припечек.
– Эй, богатырь, чего испугалси? – засмеялась Баба Яга, – давеча не такой пужливый был, благодарил, что не оставила в чаще околевать. Я тебе послужила, теперь ты мне послужил. Родится у меня доченька, будет умная, как ты, брехун былинный, и красивая, как я, лесная хранительница.
