Текст книги "Это моя дочь (СИ)"

Автор книги: Ирина Шайлина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 20. Ольга

Мне не стыдно за то, что я сделала ночью, Бог мой, стыд это такая малость, такая глупость, такая ерунда. Ночью принимаю душ – не могу лечь к ребёнку в постель когда ещё пахну им. Трусь мочалкой медленно, тщательно. Не думаю.

Когда была моложе очень читать любила, сейчас на это просто нет времени. Так вот, одна из моих любимых героинь говорила – не буду думать об этом сегодня. Подумаю завтра. Это – великая мудрость. Нужно отодвигать мысли по максимуму, чтобы не накрыло снежной лавиной, не разорвало. Прижимаюсь к сонной Дашке. Обнимаю едва-едва, не разбудить бы.

– Ты уходила, – шепчет она.

– Просто в туалет, – привычно лгу я. – Спи зайка.

Она засыпает, а я ещё долго слушаю её дыхание. Утром просыпаюсь первой, но Дашка, моя засоня, которую так сложно было в садик разбудить, вскакивает сразу за мной. Она боится выпустить меня из виду. Боится, что я уйду и не вернусь больше, и этот её страх меня убивает. Я хочу, чтобы моя смелая малышка, с глазами моего врага, не боялась вообще ничего. Я хочу, чтобы она была счастливой.

Завтракаем все вместе, молча. Дашка то на меня смотрит, то на Шахова, но послушно ест.

– В садик хочется, – вдруг вздыхает она.

А мне хочется в нашу прошлую бесприютную, но такую счастливую жизнь. Шахов уезжает вскоре после завтрака и становится немного легче дышать. Наверное, зря я сделала это ночью. Зря хваталась за него судорожно, как утопающий за соломинку, обнимала его руками и ногами, отдавалась молча и яростно, так, словно в последний раз в жизни.

Мы были в игровой, когда он вернулся. Лежали на полу и читали книгу, пленники этого роскошного дома. Я пленница добровольная, думаю Шахов был бы просто счастлив если бы я убралась из его жизни раз и навсегда. Но я не могу позволить себе сдаться. Я сильная, я справлюсь, не раз справлялась. Шахов показался в открытых дверях и я сразу поняла – есть результаты.

Я не могла себе лгать больше. Я знала, что результаты эти покажут. Но Господи, как я надеялась, что анализы будут делать долго. Долго-долго. Настолько, что Дашка бы выросла, и тоже стала сильной, смогла принять правду, которая больше похожа на эпизод из слезоточивого сериала – ведь в жизни так не бывает.

Молча поднялась и собралась идти за ним, как Дашка поймала меня за руку, совершенно игнорируя няню.

– С тобой пойду, – сказала она твёрдо.

– Я не выгоню её, – обещал Шахов. – Она к тебе вернётся.

Я мысленно добавила – сейчас. А что будет завтра, или даже вечером одному Шахову известно. Я поцеловала Дашку и пошла за ним, в его кабинет. Он сел, плеснул себе янтарной жидкости из графина в бокал, в котором уже мерцали влажно кубики льда. Предложил мне, но я отказалась.

– Это так? – спросила я.

– Да, – коротко согласился он. – Всё так, как я и говорил. Ольга, я не отдам вам свою дочь, вы же это понимаете. Но вы можете снизить по минимуму стресс, который она переживает, поговорить с ней, пусть ест хотя бы…

Я не слышала его больше. Покачиваясь вышла из кабинета. Мне бы набраться сил, хоть немного, хоть капельку. К Дашке в таком виде идти нельзя, нужно выиграть несколько минут, прийти в себя хоть немного, забиться в нору, перевести дыхание.

Ноги сами ведут меня туда. В комнату девочки, которую я не знала, не умела любить, и которая была моей дочерью. Она была истиной, с которой мне предстояло смириться, сжиться. Вошла, осторожно прикрыла за собой дверь, потом упала на пол, больно ударившись, завыла. Пусть слышат, пусть камеры, мне все равно, главное, чтобы Дашка этого не слышала. Вою, не в силах заплакать по человечески, долго. Затем встаю, начинаю открывать шкафы. В них аккуратно сложные детские вещи. Достаю их по очереди, прижимаю к лицу, вдыхаю запах. Они не пахнут ничем, они давно уже тут лежат. Едва заметный аромат кондиционера для детского белья. А я зверею от невозможности узнать, как пах мой ребёнок. Ярость застилает глаза, начинаю просто разбрасыть вещи по комнате. О, они очень красивы эти платья, что висят в ряд на плечиках. У Даши таких не было, они слишком дорогие, и мне почему-то становится обидно за неё. А затем – стыдно за такие мысли.

– Прости, – шепчу я девочке, которая меня не услышит никогда. – Прости, но я не могу перестать её любить. Я люблю её так, как любила бы тебя, будь у меня такая возможность…

Надо брать себя в руки. Я хочу уйти не оглядываясь, но не могу оборачиваюсь и смотрю на детскую фотографию. Вернусь, говорю себе. И ради той дочери, которой у меня никогда не было, и ради той, что есть. Ибо Дашка есть, и она моя дочь, чтобы Шахов не говорил.

Решительным шагом возвращаюсь в его кабинет. Вхожу без стука. Уровень алкоголя в его бокале остался почти таким же, это и хорошо, и плохо. Мне нужен его ясный ум, но была надежда, что алкоголь сделает его добрее. Ложь, такого ничто не растопит.

– Вы сказали, что позволите мне видеть её, если я добуду вам правду.

Усмехнулся. Откинулся назад в кресле, смотрит на меня с прищуром. Кресло отодвинуто от стола, поэтому я вижу чуть раздвинутые крепкие мужские ноги, выпуклость, обтянутую тканью брюк, поневоле вспоминая то, что было этой ночью. И Шахов об этом думает, зря я все же…

– И как вы сделаете это, Ольга? – спрашивает он. – Там работали мои люди. Медицинский персонал прогоняли через детектор лжи. Вы не сможете.

– Смогу, – заносчиво отвечаю я. – Я многое могу, поверьте. Я вернусь к вам с этой идиотской правдой, и вы позволите мне быть рядом с дочерью. А ещё вы пойдёте и скажете ей, что я уеду, но вернусь.

Улыбается. Интересно, его восхищает или бесит моя наглость? Наверное, всего понемногу. Я жду, сердце колотится бешено. Думаю о том, что он может просто вышвырнуть меня на улицу и никогда больше не впустить. И никто ему не указ, и ничего я сделать не смогу.

– Хорошо, – вдруг соглашается он.

Эту ночь, последнюю здесь, не выпускаю Дашку из рук. Кажется, что оторвать от меня ребёнка можно только с мясом. Она спит, я на неё смотрю. Моя девочка, моя дочь. Я бы смогла жить, зная, что больно будет только мне, моя боль – ничто. Но при мысли о том, что она будет плакать и скучать по мне, отказываясь есть, в стенах дома, который видел уже смерть моего ребёнка, снова выть хочется. Я не хочу, чтобы моя Даша плакала. Ни одной, долбаной, минуты. Если потребуется, я ради этого переверну всю эту планету.

Дашка понимает все едва открыв глаза утром.

– Ты уйдёшь, да? – тихо спрашивает она.

Смотрит на меня отцовскими глазами. В них не слезинки, они такие сухие, что страшно, кажется, вот-вот пойдут трещинами.

– Да, – соглашаюсь глотая слезы. – Но я приду к тебе, он обещал.

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

Прижимается ко мне, обвивает всем маленьким телом, словно желая вернуться в чрево, в котором её не было никогда…

– Милая, – говорю я. – Я люблю тебя больше жизни. Но мир жесток, с этим придётся смириться. Как с тем, что Шахов твой папа. И что тебе придётся остаться здесь. Будь сильной ради меня, малышка, я ради тебя буду.

Теперь плачет. С ней плачу я.

– Кушай пожалуйста, – прошу я. – Умоляю, только кушай. И жди меня, я вернусь к тебе обещаю.

– Мне даже котлеты твои больше нравятся, чем то, что тут, – всхлипывает Дашка и я улыбаюсь сквозь слезы.

Вечером я выхожу за ворота, которые были так не гостеприимны ко мне. Думала снова пойду до остановки пешком, но мужчина, который когда-то выбросил меня на дорогу, словно ненужную, надоевшую собаку, довозит меня прямо до моей квартиры. Здесь меня тоже ничего не держит. Вещей почти нет, беру необходимый минимум. Смотрю в интернете, как добраться до нужного мне места. Я выеду уже этой ночью.

– Я все смогу, – спокойно говорю я. – Я не детектив Шахова. Я мать.

Легче не становится, но вдруг вспоминается дедушка. Как он гладил по таким же светлым, как у погибшей Анютки хвостикам с бантами и ласково говорил – упертая ты у меня Олька… Далеко пойдёшь.

И решила – пойду. Так далеко, как это будет нужно, если будет нужно, то босиком. Но к своей дочери вернусь и Шахов подавится своей правдой.

Глава 21. Демид.

Малышка оккупировала подоконник в тот же момент, как Ольга ушла. Наверное, смотрела бы вслед, но её окна выходили не на подьездную аллею, а на сад. Ходить же по дому она опасалась, смелея только когда Ольга была рядом.

Я не то, чтобы не верил, в то, что Ольга добудет эту правду, которая мне так и не далась. Скорее испытывал любопытство, сможет она или нет. А ещё размышлял о том, что мы не предохранялись. Её натиск был таким стремительным и отчаянным, что просто обезоружил меня. Да и не хотелось отрываться от её тела. А вот саму Ольгу, неожиданно для самого себя, хотелось. И снова хотелось, да только в глазах поутру – колючки. Словно не было ничего. Но и потерянную невинность она изображать не стала, делать оскорбленный вид. То, что случилось ночью, просто случилось, она относилась к этому, как к факту. Спокойно и беспристрастно. Это мне импонировало.

А если она забеременеет? Я не хотел детей больше. Мне не нужен сын, чтобы передать ему фамилию и наследство – мне вполне достаточно дочери. Но поневоле становилось интересно, каково это, когда у твоего ребёнка такая вот мать, которая может ночевать ради малыша в сугробе, которая бросится на матерого мужика впятеро сильнее её, которая…ничего не боится. Потому что Настя была, и есть наверное, фарфоровой статуэткой, которую нужно было ставить на полку и сдувать с неё пылинки. Она была хорошей мамой, но излишне мягкой. Она была…просто самой нежностью. И все.

Вечером Даша, черт, в моей голове это все же произошло, слезла таки с окна. Видимо, обещание, что мать вернётся, сыграло свою роль. На няню внимания особо не обращала, но немного поела, и то хорошо. Ревела, ревела, потом уснула.

– Ты будешь завтракать со мной, – сообщил я ей утром. – Как последние дни.

– Тогда была мама, – упрямо возразила она.

Вздохнул – терпение. Благодаря Ольге она хоть немного освоилась в моем доме.

– Она сказала тебе, что я и правда твой папа?

– Да.

И короткий взгляд насыщенно-голубых глаз из под ресниц. Изучающий взгляд. Горжусь своей дочерью и, пожалуй тем, как её воспитала Ольга. Как маленького бойца, сильного и упрямого.

– И как ты к этому относишься?

– Идемте есть.

Ушла от ответа. В столовую шла впереди меня, маленькая, но несломленная. Села очень далеко от меня, подавил улыбку. Кашу ковыряет, вздыхает. Я то на часы смотрю – совещание по предстоящей сделке скоро, то на неё. Гляжу – глаза заблестели, заморгала часто-часто, наверное, подумала о чем нибудь грустном.

– Что тебя беспокоит? – спросил я.

– Ты прогнал мою маму, – напомнила девочка.

Закатил глаза. Снова велел себе быть спокойным.

– О чем ты думала именно в этот момент?

– Сегодня пятница, – совсем тихо сказала она. – Мы с мамой всегда в приют ходили.

Черт. На часы смотрю снова и чётко понимаю – если сейчас уйду, то до поздней ночи пропаду. И шанс сблизиться с этой невероятной девочкой будет потерян. Да и ладно… столько лет бизнес стоит, продержится без меня ещё день.

– Одевайся, – киваю я. – Поехали.

Снова смотрит. Молчит, думает.

– А тебе очень хочется?

– Да, – подтверждаю я.

– Тогда я поеду, но только если ты не будешь больше называть девочкой, а будешь называть Дашей.

Я обещал. Я бы наверное, что угодно обещал бы, только бы смотрела на меня вот так, с надеждой, и почти без ужаса, который испытывала ко мне. Я бы луну с неба достал. Бог с ним, поменяем документы ещё раз.

Няня помогла ей одеться, но с нами не поехала, я не хотел лишних людей – только мешали бы. Даша всю дорогу в окно смотрела, такая взрослая по сравнению с тем днем, когда беззаботно прыгала на заледеневших классиках на парковке. Между ними пропасть сотворенная моими руками. Мне было жаль, но я прекрасно понимал, что поступил бы так же вновь и вновь – выжженное нутро толкало на безумства.

По дороге заехал в зоомагазин и накупил всякой дребедени. Дашка наконец увлеклась, выбирала маленькие баночки с кормом для котят, складывала их в корзинку. Я понимал, что увлечена она так не меня ради, а благодаря тому, что скоро окунется в любимую и родную атмосферу, но все равно был рад.

– Даша? – удивилась маленькая ветеринар. – А где мама? Ты…с ним?

И подозрительно на меня смотрит. Я бахнул на пол три огромных мешка с кормом для собак – еле допер, как взятку, против неприятных вопросов.

– Он меня похитил, – порадовала нас Даша.

И потопала в глубь комнаты, к котятам, таща с собой пакет с кормом для маленьких. Вспомнил, как злился из-за того, что Ольга позволяет ребёнку носить тяжёлое, и понял, что проще сдаться и позволить, чем спорить и отнимать.

– Это шутка, – натянуто улыбнулся я.

– Вообще то нет, – сказала Дашка.

Женщина растерянно смотрела то на меня, то на Дашку и явно не знала, как реагировать. Возможно, не узнавала ребёнка – из милой упрямицы она превратилась в маленькую стерву.

– Это очень сложная и глубоко личная история, – твёрдо сказал я. – И я не хочу делиться с вами ею. Там ещё корм, куда нести? Той здоровой псине не нужно делать укол или клизму? Я весь ваш.

А все потому, что Дашка снова оттаяла. Я был готов торчать в этом, пахнущем псиной, приюте, вечность, только бы она снова и снова была такой. Перелезла через ограду вольера, в загончик, в котором как минимум два десятка разномастных котят. Котята сразу на неё полезли, один даже на голову взобрался. Даша не смеётся, да, а ведь будь тут мама в голос смеялась бы. Но ей хорошо здесь, надо чаще приезжать.

– Там щенки родились, когда твоя мама в последний раз приходила, – указала рукой ветеринар. – Можешь и с ними поиграть, уже глаза открыли, иногда даже тявкают.

Мы пробыли там до вечера, обед заказал сюда же из ресторана. Дашка со мной не разговаривала, вообще больше молчала, но искренне наслаждалась каждый минутой. Я пахал, натруженно ныли мышцы – я даже дерьмо собачье таскал лопатой. А все потому, что хотел позволить Даше пробыть здесь лишнюю минуту.

Вымыл руки в тамбуре, вошёл, подозревая, что пахну так себе, увидел, что Даша обнимает женщину. Так, как меня никогда, наверное, не будет.

– Если мама придёт, ты скажи ей, что я жду, – попросила шёпотом, а потом меня увидела.

Меня взяла злость. Словно мы с Ольгой участвуем в негласном соревновании и я все время проигрываю.

– Поехали домой, – резче, чем нужно, сказал я.

Пошла, наклонилась в кошачий загон. Потом потискала толстого щенка.

– Такой хороший, – тоже щенку на ушко. – Такой толстый…хочу, чтобы ты был моим ребёночком. Я бы тебя не оставила никогда.

– А бери, – сказал неожиданно для самого себя. – И котёнка бери, и щенка, и вообще…

Плясать, так плясать – не прокормлю, что ли? Дашка молча, не глядя даже, кого берет, выхватила из загончика двух котят, запихнула в дешёвую потрепанную переноску. Потом туда же щенка. Котятам соседство не понравилось, защипели, маленькие, а уже с характером. Как Даша…

– Вы её покупаете, – укоризненно покачала головой Светлана.

– А ну и пусть, – махнул рукой я. – Могу себе позволить.

Глава 22. Ольга

Я не полетела самолётом и причина проста – денег не было. Что тогда, когда бежала от мужа, уже почти шесть лет назад, экономила каждую копейку, что сейчас. Нет, мой запас был со мной, но следовало думать о том, что я не могу сейчас работать. Я бывала на редкость рассудительна, почаще бы так.

Автобус. Зима, на улице холодно, и в автобусе, тоже совсем не тепло. Ночь. Устроиться удобно не получается, голова сползает, стоит только уснуть на пару минут, и ударяется о окно. Ноги затекли. Ещё они мёрзнут ужасно, а ехать мне ещё шесть часов. И не до конца – до промежуточного городка. Тогда я очень убежать хотела, и бежала очень далеко…

В этот самый безымянный и неизвестный мне городок приехала утром. Вышла, с удовольствием прошлась вокруг автобуса – ноги размяла. Потом купила паршивый кофе в забегаловке у вокзала, пила его, стоя прямо на улице. Все равно, что не вкусный, зато пар валит и пальцам от стаканчика тепло…

Здесь, до поезда мне ещё четыре часа гулять. Городок маленький и серый, словно они все здесь, в стороне от основных артерий страны, такие. Прошлась по проспекту, заставила себя в кафе поесть – силы нужны. А потом набрела на рынок, такой, каких с детства не видела. Козырьки железные, под ними столы, застеленные клеенкой, а на них…на них чего только нет. Я начала с продуктового ряда, купила себе домашней колбасы копчёной, хотя даже есть не хотела, просто она пахла так… Дашка любит колбасу, хоть и вредно. Купила большую баранку, посыпанную маком. Потом выбралась и пошла по ряду с вещами и всякими безделицами.

И вот тогда, в самом конце ряда, когда время уже поджимало и нужно было идти на поезд я увидела кукол. Снег шёл, и несмотря на навес кукол немножко запорошило. Они – сшиты из ткани. Шляпы – вязаные. Алые губки бантиком. Глаза пуговицы, у одной голубые, у другой карие. Платья пушистые в горошек и смешные башмачки. Они были прелестны.

– Бабушка моя шьёт, – сказала замотанная в шаль продавец, я из под шали только розовый нос и видела. – Десяток их был, вчера всех разобрали сразу, а эти сидят, как заколдованные. Вас ждут, наверное.

– Меня, – согласилась я. – Ждут.

Не торгуясь купила обе, бережно завернула в хрусткую бумагу, усадила себе в рюкзак. Пусть я и не могу до конца этого осознать в полной мере, но дочки у меня две. Значит и кукол две надо, ведь я той малышке ничего ни разу не подарила…

Сдавило грудь спазмом скорой боли, задышала ровнее, торопливо стёрла выступившие слезы. Хорошо не будет уже никогда, но жить я просто обязана – ради Дашки.

– Всё нормально? – спросила женщина из под шали.

– Нормально, – кивнула я. – Спасибо.

Уже в поезде достала кукол, расправила складки платья, полюбовалась ими. Подарю одну Дашке, а потом все ей расскажу. Она маленькая, но имеет право знать. Она поймёт. Она знает силу моей любви к ней.

Ощущение дежавю меня настигло поздним вечером. В вагон ресторан я не пошла, поэтому на станции, где стоять двадцать минут, выскочила купить себе пирожок. И поняла – я там была. Стояла вот так же, жевала пирожок, испуганная и взъерошенная, не знающая, что со своей жизнью дальше делать. Одной рукой всегда придерживала живот, словно его возьмут и просто украдут у меня. А там…там внутри меня все готовилось к сильной боли, которая должна была настигнуть меня уже этой ночью.

Я стою, снег кружится падает красивыми, как в кино, хлопьями, мужики курят, говорят о чем-то громко, смеются. Я стараюсь избегать мужчин, но в этих агрессии нет – только усталость после долгого пути, радость от того, что наконец можно выйти и покурить. Думаю о себе шестилетней давности. Пирожок в горло не лезет, во рту – горечь. Прошлась по маленькому вокзалу, на ступенях, у облупившейся статуи с отбитым носом, спит бродячая дворняжка.

– Пирожок будешь? – спросила я.

Она гавкнула, соглашаясь, а потом осторожно взяла его зубами у меня из рук.

В поезде я попыталась спать, но это что-то из категории фантастики. Лежу, на верхней полке. Свет приглушен, слышно, как дышат люди, кто-то храпит, кто-то бормочет растерянно во сне, словно мамку потерял и зовёт её. Пахнет едой и множеством человеческих тел. И мне начинает вдруг казаться, что поезд тот же самый. Тот же самый вагон. Это не так, но отвязаться от этого я не могу. Дышать тяжело, буквально заставляю себя делать каждый вдох. На очередной промежуточной станции подавляю соблазн выскочить из поезда и просто дойти пешком. Даже живот начинает болеть, тянуть судорогой схваток, что были шесть лет назад…

Из поезда, уже глубокой ночью, когда он наконец прибыл, я буквально выпала. Дышу громко, хрипло, кожа покрыта нездоровой испариной. Проводница посмотрела на меня презрительно, как на последнюю пьянь. Плевать. На все, на всех, на весь этот мир.

На улице уже восстановила дыхание. Умылась в вокзальном туалете, остро пахнущем хлоркой и дешёвым освежителем воздуха. Город небольшой, чистенький, даже нарядный – таким я его и помню. Здесь на вокзалах не бывает бомжей, и сам вокзал маленький, один зал всего…Хорошо, что не закрыт на ночь. Пристраиваюсь на лавке, в углу, за колонной и сижу до утра, то пытаясь читать сливающиеся слова на информационном табло, то проваливаясь в сон.

Утром снова дешёвый кофе. Нашла в соцсетях местную группу, по типу купи-продай. Сделала несколько звонков, и уже в восемь шла смотреть жилье.

Дом был старым. Лет сто, не меньше, а может и больше. Но он не был дряхлым. Скорее – гордым, красивым стариком, прожившим жизнь, за которую ему не стыдно. Высокая крыша, тёмные бревна, ни на одном из них ни трещины, резные наличники на окнах.

– Здравствуйте, – встречала меня пухлая розовая хозяйка, пышащая теплом, как булка только из печки. – Мы сыну в свое время отгородили угол, большой уже, что бы жену привёл. Две комнатки да кухня, дом то у нас большой… Да он в город уехал, вот и пустует его часть. Сдаём. Чаще, командировочным, на карьер…

Дом и правда огромный был. Обошли его, отходя в сторону от входной веранды. Здесь – ещё крыльцо. Коридора нет, только небольшой тамбур для тепла, входишь на кухню сразу. Она – светлая. Есть маленькая гостиная, которая мне не нужна, и спальня, с высокой кроватью и горой подушек.

– Отлично, – кивнула я. – У вас и останусь, не буду ничего смотреть больше.

– Сейчас я вам белье чистое принесу, я его и нагладить с утра успела, – обрадовалась хозяйка. – Душа нет, но баню муж каждый вечер подтапливает, а туалет вон дверка из кухни…

Она ушла, я села на кровать. Хорошо тут. Вот когда заберу Дашку, почему то я думаю об этом без если, то увезу из города, и будем жить где нибудь в таком месте. Чтобы старый дом, тропинки зимой в снегу, баня…

Сбросила рюкзак. Куколок поставила на трельяж, тяжёлый, советский ещё. Отошла, полюбовалась. За спиной скрипнула дверь. Хозяйка тоже смотрела на кукол.

– По дороге купила, – сказала я.

– Красивые… У вас две дочки?

– Да, – осипшим голосом согласилась я.

Хозяйка сдернула с кровати плед, умело и быстро застилая постель безукоризненно чистым бельём.

– А где они?

– С папой, – выдавила я, понимая, что разговор этот продолжать не могу. – Вы идите, с пододеяльником я и сама справлюсь…