Текст книги "О чём поют воды Салгира"

Автор книги: Ирина Кнорринг

Небывалая для Туапсе погода. Снег и мороз. В гимназии нет занятий, уж очень холодно. Было три урока по пять минут, и нас отпустили. Расскажу кое-что о нашей жизни. Спим на классных досках, положенных на парты. Под простыню подкладываем шубы. Взбираться на наше ложе можно только со стороны столов, но не скамеек.

Около восьми часов встаём. Папа-Коля идёт на базар. Мамочка варит на примусе кофе. Я обыкновенно не дожидаюсь его и иду в гимназию, которая очень близко. Прихожу в половине первого. Начинаем с Мамочкой на примусе варить обед. Папа-Коля или бывает дома, или на заседаниях, больше для препровождения времени. Часа в два-три – обед. На первое у нас варёная картошка. Тарелок у нас нет. Нам здесь дали сковороду, кастрюлю и вилку; едим прямо со сковородки. На второе пшённая каша.

Я обыкновенно раскладываю пасьянс или пишу дневник. Уроков учить не могу – нет книг. Потом чай. Стаканов у нас нет. Мы купили одну эмалированную кружку. И две жестяных банки из-под консервов с припаянными ручками. Из них пьём. Чайника у нас нет. Завариваем чай в специальной ложке. Ложек у нас две.

Наше обычное питание: сало, каша и картошка. Воду для умывания и для чая Папа-Коля тащит из колодца. Умываться подаём друг другу той же знаменитой кружкой над лоханкой, тут же в классе, и разводим сырость. Комнату у нас ни разу не топили. Холод, сырость – невероятные. Спать довольно жестко и холодно, ноги болтаются на воздухе, но это ничего. Спать ложимся в девять часов.

Класс у нас малюсенький, живут в нём пять человек, теснота невероятная. Обувь у нас рваная, одежда тоже, белья совсем почти нет, а что есть – одни лохмотья. Папа-Коля такой ободранный ходит! У нас с собой только шубы. Из верхнего платья только что на нас, тоже тёплое. Сейчас это хорошо, но когда потеплеет, что мы будем делать? Вот она жизнь русского интеллигента.

Мы попались в мышеловку: с севера наступают красные, с юга зелёные. Они недавно взяли Сочи, теперь очередь за Туапсе.

 
В нас нет стремленья, в нас нет желанья.
Мы – только тени, в нас жизни нет.
Мы – только думы, воспоминанья
Давно минувших счастливых лет.
 
 
К нам нет улыбки, к нам нет участья,
Одни страданья для нас даны.
Уж пережить мы не в силах счастья,
Для новой жизни мы не нужны.
 
 
У нас нет жизни – она увяла,
У нас нет мысли в немых сердцах.
Душа стремиться и жить устала, —
Мы только призрак, мы – только прах!
 

20 – I – 1920. Туапсе

Картина из нашей жизни.

Папа-Коля лежит на нарах и читает «Тысяча и одна ночь». Софья Степановна и Мамочка (далее М.В. – И.Н.), сидя на нарах, штопают чулки. Дмитрий Михайлович чешет голову.

Д.М.: «Чешется, проклятая».

П.-К.: «Какой улов?»

Д.М.: «Представьте себе, ни одного экземпляра». Бросает чесаться и принимается за чистку сапог.

Молчание.

М.В.: «Коля, если пойдешь куда-нибудь, купи кофе».

П.-К.: «Торговал сегодня – пятьдесят рублей коробочек».

М. В.: «На здоровье».

Молчание длится довольно долго.

Д.М. кончил чистить сапоги: «Так-с».

М.В.: «Мы сегодня сидим без чаю».

Д.М.: «Мы только что пили».

М.В.: «Но на вечер керосину нет».

С.С.: «Придётся развести мангал».

М.В.: «Он сломан».

С.С.: «Митя, если Коля отдал свои сапоги в чинку, в чём он сидит?»

Д.М.: «Босой. Пока что – до свиданья, я иду в Тургеневское училище». Уходит.

Тишина.

П.-К.: «Хлеба у нас нет».

С.С.: «Жаль, что керосину нет, а то можно бы гренков поджарить, это вкуснее горького хлеба».

М.В.: «Коля, пока светло, почини примус».

П.-К.: «Да что там, почему он вчера прекрасно горел». Слезает с нар и развинчивает примус.

М.В.: «Софья Степановна».

С.С.: «Ну».

М.В.: «Пойдёмте к нижним грекам, может быть, Софик за пять рублей даст нам “кошку”, утопленное ведро достать».

С.С.: «Идёмте».

Одеваются и уходят… Приходят.

М.В.: «Противно. Квартирант того дома ходит во фраке, словно на бал собрался».

П.-К.: «Видно, у него, как и у меня, ничего нет. Вот он и донашивает старое, а галифе ему тоже не дают делать».

С.С.: «Он сказал, что ведро достанет брат этих Софик».

M.B.: «Хоть бы Дмитрий Михайлович с ним по-турецки поговорил».

П.-K. и С.С. возятся с примусом и рассуждают о нём. Зажгли его.

П.-К.: «Эх, канитель-то, Господи! (примус потух). Ох, ты, батюшки!» Сердится, накачивает.

C.C.: «Довольно, я боюсь, взорвётся».

П.-К.: «Пойду, что ли, за хлебом».

M.B.: «Ничего нет ужаснее, чем надевать мокрые ботинки».

С.С.: «Это убийственно». Жарит гренки.

М.В.: «Так послушай моего совета».

П.-К.: «Чего».

М.В.: «Я испытываю физическую боль, говоря с тобой о сапогах».

П.-К.: «Я себе куплю английские ботинки за три тысячи».

М.В.: «И хватит их тебе на полторы недели».

П.-К.: «Пиневич говорит, что хорошие».

М.В.: «Да врёт он. Да таких дешёвых ты и не найдешь».

П.-К.: «Покупали».

М.В.: «А ты не найдёшь».

П.-К.: «Почему, собственно, я не найду?» Одевается и уходит.

М.В.: «Одно плохо, чад от примуса».

С.С.: «Это масло плохое. Настойте на том, чтобы он купил себе сапоги».

М.В. (со слезами): «Он говорит, что тогда ему надо галифе, своих брюк ему жаль. Как при нашем положении он может жалеть вещи! Из одного одеяла он хочет сделать брюки, а из другого обмотки. А уходит он всегда на риск – простудиться».

В комнате глаза ест чад.

М.В.: «Я вижу, у вас большие запасы хлеба?».

С.С.: «Это тот, что заплесневел. Я его срезала и зажарила».

М.В.: «С плесенью? Спасибо!.. Я прямо гений. Софья Степановна, посмотрите, какие я сегодня дыры заштопала, похвалите меня».

С.С.: «Ого! Действительно».

Молчание.

М.В.: «Вероятно, я на вас произвожу впечатление неприятное».

С.С.: «Почему?»

М.В.: «Изнервничалась, издергалась. Надоело всё». Вздыхает.

 
Хвала тебе, о смерть всесильная,
С твоим сражающим мечом.
Хвала тебе, печаль могильная,
Над роковым моим концом.
 
 
Как в тёмном небе ночью звёздною
Звезда, померкнув, упадёт, —
Так в ночь осеннюю, морозную
Душа от мира отойдёт.
 
 
И чьи моленья, чьи страдания
Услышит Небо в тьме ночной?
Чьи слёзы чисты, как мечтания,
Падут на камень гробовой?
 
 
Возьми меня, о смерть всесильная,
К твоим сынам, к твоим рабам,
В твои дворцы, дворцы могильные,
Возьми меня в твой вечный храм!
 

9 – II – 1920. Туапсе

Абрамов говорит, что война – грех. А я другого мнения. Мы должны идти против большевиков, хотя бы потому, что они уничтожают религию. Долг христианина – защищать свое отечество и свой храм до последней капли крови. Это закон Христа. Было бы большим грехом, если бы мы сидели, сложа руки, отдали бы наши святыни в руки большевикам и допустили бы над ними надругательства. «Всё Родине!» – вот мой лозунг. Вчера мы целый день ничего не ели. Только вечером добрые соседи дали тарелку вареной фасоли и сварили немного картофеля, а сегодня насытились хамсой. Сырые стены обледенели, на окнах висят льдинки.

Моя жизнь, мой символ – «чёрный крест». Наконец-то я поняла, что такое жизнь. Я поняла только теперь, как надо жить. Мне стоило колоссальных усилий вдуматься в свои мысли, заглянуть в свою душу и разобраться, что во мне – правда, что ложь. О, как много оказалось лжи! Глупая, пустая жизнь! И вдруг мне ночью пришло в голову, что мою Душу и всю мою жизнь можно зарисовать легко и просто в виде чёрного креста. Неужели у меня не хватит мужества преодолеть себя и броситься в жизнь под чёрным крестом и звонким лозунгом: «Всё Родине!» Отдать для неё жизнь, хоть сколько-нибудь чистую, исправленную. Принести ей в жертву чёрный крест. Вот моя идея.

Как мне безгранично жаль Деникина! Сколько неудач, сколько ужасов ему приходится переживать! Как ему, должно быть, тяжело видеть умирающую Россию. Ему, который так искренно любит её и, жертвуя своей жизнью, взялся за великое, святое дело её освобождения, которое так трагически кончилось. Россия умирает постепенно. Вот уж в Крым вошли большевики, и на Кавказ, и половина Сибири в их руках. Но ещё не совсем померк огонёк моей когда-то великой Родины. Кто же спасет Россию?!

Бедные лошади! Если люди убивают друг друга, при чём тут бедные животные! По улицам лежат много мёртвых лошадей. Они умирают с голода. А те, что живы, такие тощие, жалкие и голодные. Есть им нечего: трав ещё нет, она прибита морозом, а сено всё увезли большевики. Так хочется поделиться с ними чем-нибудь, да и самим-то есть нечего. Напрасно бродят они по горам и ищут пряди сухой травы, хоть одну зелёную былинку.

 
На небесах, в блаженствах рая,
Где счастья заплеталась нить,
Мне жизнь припомнилась иная, —
Её, увы, не позабыть.
 
 
Там, на земле, призыв могучий
Влечёт сердца в глухую даль;
Там, словно солнце из-за тучи,
Выходит радостью печаль;
 
 
Там жизнь цветёт одно мгновенье,
Безумный стон, немой упрек,
И мчится до поры забвенья
Там жизни бешеный поток.
 
 
На небесах, в блаженствах рая,
Где счастья заплеталась нить,
Мне жизнь припомнилась иная,
Её, увы, не позабыть.
 

21 – III – 1920. Керчь

Вот мы и в Крыму. Казалось бы странно, как мы собрались сюда, когда я предыдущие дни и не упоминала об этом. 17-го вечером Папа-Коля явился домой с громкой вестью: «Ночью едем, “Дооб” поедет, когда погрузится. Последний пароход!» Засуетились. Оказалось, что бельё у прачки. Мы с Папой-Колей пошли к ней на Николаевку, в невероятную даль, по колено в грязи. Взошла луна, и ночь сияла такая заманчивая, а на душе смутная тревога: «Успеем ли?»

Мы эвакуируемся под громким именем Харьковского учебного округа. Нас всего пять человек: нас трое, Олейников и Владимирский. Часов в десять вещи были уже сложены, и мы ждали подводу. Всё нет и нет. Наконец, в первом часу явилась. Выехали из училища, когда все уже спали.

На одном повороте у нас с подводы упали вещи. Это была первая неудача. Остановились на пристани. «Дооб» битком набит. На палубе повернуться негде. И всё грузят и грузят. Так простояли до утра, продрогли. Влезли на палубу, вещи спустили в трюм, а сами с трудом уместились у борта. Жаловались на тесноту, и капитан ещё ругался: «Набили, как сельдей в бочонок», – кричал. Вообще, он человек решительный и на выражения не стеснялся.

Море начинало волноваться. В двенадцать часов дня мы тронулись и потянули за собой баржу с солдатами. «Прощай, Туапсе!» Чем дальше, тем волнение становилось сильнее. Голова стала такая тяжелая, и в мозгу помутнение какое-то. В желудке было пусто, потому что провизии у нас не было; теснота, толкотня, волнение на море. Меня здорово укачало, и я возненавидела и море, и лунные ночи, и дельфинов, прыгающих за пароходом, и капитана. Мне было противно глянуть за борт на разъярённые воды. Спать не пришлось, и это была мучительная ночь морской болезни.

Утром вошли в пролив. Море спокойное, вода мутная, даже виден и Крымский берег, и Кавказский. Напоминает Волгу. Навстречу нам плыли большие льдины из Азовского моря. Одна такая льдина налетела на баржу и перервала канат. Мы подняли сигнальный флаг, чтобы выслали катер. Но был туман, и сигнала не увидели. Бросили мы эту несчастную баржу и пошли в порт.

С Олейниковым случилось несчастье: нога попала в рулевую цепь и ему, наверно, разломало кость. Его отвезли в больницу. Слезли мы на мол и не знаем, что дальше делать. А так холодно, ветер. Мы с Мамочкой пошли на базар. Идем, вдруг слышу – кто-то кричит: «Ира!», смотрю – Люба Ретивова. Она тоже беженствует и приехала в Керчь из Новороссийска. Живет в лазарете, дала свой адрес.

Поздно вечером началась грузка парохода. Ставропольский дивизион начал грабёж. Мы счастливо отделались – у нас ничего не пропало. Владимирский выхлопотал для нас с Мамочкой ночлег у инспектора народных училищ, так что мы спали по-человечески, а не по-беженски, в порту.

Здесь встретили Гутовских с Чайковской-10. Они тоже приехали из Туапсе. Привели нас к своим знакомым, у которых остановились и сами. Это дом художника Чернецова [4]4
  Речь идёт о придворном художнике Никаноре Григорьевиче Чернецове (1805–1879), жившем несколько лет в Крыму. В Керчи в 1920-х годах сохранялся дом художника, принадлежавший его наследникам (Почтовый переулок, д. 6).


[Закрыть]. Все стены и двери у него завешены картинами. Есть превосходные работы.

Вчера были в Музее древностей, в кургане и в греческом склепе. Видели интересные могильники и памятники с трогательными надписями, великолепные вазы, сделанные за несколько веков до Рождества Христова, и много интересных древностей.

Завтра утром мы едем в Симферополь. Риск благородное дело, а беженцам только и остаётся рисковать.

Где-то ещё придётся встретить Пасху. Мне так хотелось говеть и теперь. Сегодня Вербное воскресение.

Посвящается беженке Любе Ретивовой

 
Мы молча бродили над морем,
Смотрели в туманную даль.
Одним мы томилися горем,
Одну мы знавали печаль.
 
 
Пред нами, на ровном просторе,
Куда-то неслись корабли.
Смеялось волшебное море
И чайки кружились вдали.
 
 
Нам вспомнились горы иные,
Когда мы встречались с тобой.
Мы видели сны золотые
И жили весенней мечтой.
 
 
И вот – где мы встретились снова,
Окутаны смертной тоской, —
Далёко от края родного,
Над мутной морскою волной.
 
 
Мы долго с тобой вспоминали
О том, что минуло давно.
Два розные сердца страдали,
Но горе их слило в одно.
 
 
Мы жили одним лишь желаньем,
Дышали незримой мечтой…
Мы связаны были страданьем,
Родимою грешной землей.
 
 
Мы молча бродили над морем,
Смотрели в туманную даль,
Одним мы томилися горем,
Одну мы знавали печаль.
 

8 – IV – 1920

Я не буду подробно описывать эту поездку. Это была самая обыкновенная езда теперешнего времени. Ехали конечно, в теплушке, человек сорок, большей частью военные. И разговоры все были военные, только настроение далеко не военное. Это были такие тыловые прощелыги, каких теперь, к сожалению, очень много. С нами было несколько сыпнотифозных. В одном углу лежал и метался в бреду совсем молодой офицер, он бредил. И было страшно слушать его бред. Из другой половины теплушки тоже раздавались стоны и дикие бессвязные слова.

Ехали с заездом в Феодосию. На станции Джанкой у нас была пересадка, это было как раз в Пасхальную ночь. Перегружаясь из вагона в вагон, мы слышали отдаленный благовест. И в эту ночь, когда каждая душа наполняется святым восторгом, в эту ночь мы были забыты. Никто не вспомнил о беженцах. Только, может быть, там, на севере, кто-нибудь вспомнил о нас. Христос Воскресе, беженцы!

Утром приехали в Симферополь. Удалось достать крашеных яичек. На вокзале была масса корниловцев. Они так весело христосовались и разговаривали между собой, что становилось весело. Это были не такие в беспорядке отступающие части, унылые и усталые, какие мы видели в Туапсе. Это были две сформированные дивизии. Днём они поехали на фронт. Поезд был битком набит ими. На некоторых вагонах развевались знамена отдельных частей. Корниловцы уезжали такие бодрые, твёрдые, весёлые. Их настроение передалось и нам.

Мы прошли все ступени беженства. На чём мы только не ездили, где только не жили и в каких условиях не бывали! И в общежитии, и в комнате, и в вагоне, и на вокзале; и голод чувствовали, и в осадном положении были, и под бомбардировкой, и у белых, и у зелёных, и у красных. Одним словом, пережили всё, что надо беженцу, и пора бы нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью.

Крым переполнен. Вся Украина, занятая летом Добрармией, вся в Крыму. Дома переполнены. Все гостиницы, кофейни, даже кухни в частных домах реквизированы. Невероятно поднялись цены, особенно, на хлеб. С ночи стоят очереди за хлебом! Население ропщет.

Распускаются деревья, цветут абрикосы, солнце палит. В этом году весна запоздала, и ожидается большой урожай фруктов. И, как назло, развивается сильная эпидемия холеры. Зелёная трава и зелёные деревья залиты ярким солнцем, а я сижу здесь в душной комнате и думаю: «В Харьков». Как глупо.

Передо мной в заржавленной банке стоит прекрасный букет цветов – большие тёмно-зеленые вьюны и тёмная, пышная зелень. Траурная, грустная красота! А мысли витают далёкие, в холодной Сибири; думы о любимых людях, погибших или блуждающих в её бесприютных снегах. Какая же награда ждёт народных борцов, этих смелых патриотов? Она или там, за гробом, или нигде.

Гроза, небо затянуто тучами, темно. Гремит гром, словно огромный шар с грохотом прокатывается по небу. Я сижу одна в нашей маленькой комнате, которая равняется кубической сажени, на скрипучем стуле, перед маленьким столиком, на котором в беспорядке расставлены всевозможные предметы: зеркало, примус, хлеб в полотенце, книги, грязные блюдца. Мамочка с Папой-Колей пошли обедать. Жизнь идёт пустая, без цели, без желанья. А на дворе моросит дождик и бьётся в окно.

Колчак расстрелян. Погиб мой идеал. Он не бежал из Иркутска, когда представилась возможность, он говорил, что уйдет последним и… был убит большевиками. Больше некого любить, некому так безумно верить, не на кого надеяться. Он умер, а с ним как будто умерла и часть моей жизни.

И Россия, неблагодарная Россия, которую он так любил, тоже скоро забудет его. И жалеет ли его кто-нибудь искренно, пролил ли кто-нибудь слёзы над его могилой, если ещё есть могила у этого «контрреволюционера».

 
Напрасно ты ждёшь его ночью глухой,
Напрасно томишься в полуденный зной,
Напрасно ты слёзы холодные льёшь,
Зовёшь его, плачешь и снова зовёшь.
 
 
Где ветер гуляет на поле глухом,
В далёком краю, за высоким холмом
Лежит он в крови, одинок, недвижим,
И воронов стая кружится над ним.
 
 
Из раны сочится холодная кровь,
Как в сердце твоём молодая любовь.
Над ним шелестит серебристый ковыль,
И ветер наносит горячую пыль.
 
 
Напрасно томишься в светлице своей
И ждёшь его с диких, безлюдных степей.
Не скоро осушишь ты слёзы о нём.
Жгут свежие раны на сердце твоём.
 

1 – III – 1920

 
Холодные звёзды сияли,
Глядели жестоким обманом,
Угрюмые скалы молчали,
Окутаны синим туманом.
 
 
У берега море шумело,
Холодной волною плескало,
Разбитое сердце болело,
Безумное сердце стонало.
 
 
Тяжёлые, страшные думы
Носились, как призраки ночи,
Бродили по скалам угрюмым,
Впивались в холодные очи.
 
 
В безумных порывах печали
Душа отдавалась обманам,
А гордые скалы молчали,
Окутаны синим туманом.
 

1 – III – 1920

Посвящается А.В. Колчаку

 
Вновь предо мною виденье, —
Выплыло, будто туман,
Иль это сердца волненье,
Или жестокий обман?
 
 
Слышу я нежные трели
В бледном сиянье луны,
Звуки печальной свирели
Слышатся в ласках весны.
 
 
Чудится чьё-то дыханье,
Сдержанный шёпот, привет.
Чудится снова мечтанье
Счастливо прожитых лет…
 
 
Призрак, взгляни на мгновенье:
– Лунная ночь и покой.
Я пред тобой, как виденье,
С жаркой, горячей мольбой.
 
 
Горе меня утомило,
Сердце устало страдать.
Сердце так рано застыло
И научилось молчать.
 
 
Тесно мне, скучно и душно.
Влей же мне в душу огня!
Что ты глядишь равнодушно,
Или не слышишь меня?
 
 
Хочется шума и света,
Громких, весёлых речей,
Ласки, любви и привета
И неизвестных страстей.
 
 
Всё, что на сердце таила, —
Ненависть, страсть и упрёк, —
Всё пред тобою открыла
В Богом назначенный срок.
 
 
Хочется ласковой песни,
Хочется жизни иной.
Призрак любимый, воскресни
Снова для жизни земной!
 

 
Звуки струились с небесных высот,
Слышалась песня святая.
Духов спустился с луны хоровод,
Призрака тень окружая.
 
 
Музыка, музыка… Звуки лились,
В сердце так сладостно пели…
Молча тяжёлые мысли взвились
И в пустоту улетели.
 
 
Стало так ясно, так радостно вновь.
Жизнь пробудилась живая.
Вот она снова вернулась – Любовь,
Вот она – страсть молодая?
 
 
Тени, луна, полун очный покой,
Песнь отдалённой свирели…
В жарких объятиях нежных с тобой
Слышу я нежные трели…
 

 
Музыка смолкла, и снова
В сердце сомненья вошли.
Замерло нежное слово
Где-то в туманной дали.
 
 
Призрак холодный угрюмо,
Молча стоял предо мной.
В сердце таилися думы,
Полные мрачной тоской.
 
 
Горе души одинокой
Призрак понять не сумел,
Крылья расправил широко,
Вместе с мечтой улетел.
 
 
…Было ль то просто желанье
Или жестокий обман,
Или мольбы и мечтанья
В сердце открывшихся ран?..
 

29 – 06 – 1920. Симферополь

Мы живем на самой окраине города, в «уезде». Кварталом ниже нас проходит линия железной дороги, а за нею степь. В степи еврейское кладбище, у стены которого расстреливают. Вокруг Симферополя тянутся небольшие горы. С начала Бетлинговской виден южный берег, Чатыр-Даг и другие высокие горы. На нашей улице есть мечеть – такая прелестная, квадратная, маленькая, с очаровательным минаретом, такая изящная, славная! В девять часов утра и вечером с минарета кричит мулла. А газетчик кричит: «Телеграмма! Телеграмма! Занятие нами Одессы!»… А мои золотые часы всё ещё лежат в комиссионной конторе.

Не в замученный, полуразрушенный Харьков я хочу вернуться, а в такой, каким я его покинула, чтобы громкое «Чайковская, 16», не произносилось с трепетом и позором [5]5
  В Харькове, в «большом красном доме», стоящем на краю улицы у глубокого оврага (по адресу ул. Чайковская, д. 16), после выселения из него семьи Кнорринг и других жильцов, в мае-июне 1919 г. была устроена «чрезвычайка» – концентрационный лагерь ЧК, где томились сотни заключенных, узников «красного террора». Потом они были убиты и закопаны там же – в овраге, во дворе и в подвале дома.


[Закрыть], чтобы не на виселице увидела я тех, кого так страстно хочу я видеть, и не в морозную ночь, а в ликующий майский день. О, Боже, это только мечта. Слишком это хорошо для мира! Мир полон страданий, разочарований, печалей, люди не умеют жить. О, если б кто-нибудь открыл тайну жизни, для чего она дана людям, какая её цель!