Текст книги "Ангел-хранитель"

Автор книги: Ирина Глебова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

13

Алена, Аленушка – так называл ее отец. Маму свою она очень любила. Но с отцом у нее были такие взаимопонимание и дружба, какие встречаются редко. А что за необыкновенную жизнь он прожил, каким обладал сильным характером! Алена не раз думала: «Если когда-нибудь я напишу книгу о папе, все решат, что я напридумывала, в жизни таких людей не бывает!»

Ее отец, Василий Николаевич Лобанов, был учителем в городском четырехклассном училище. Когда Алене исполнилось десять лет и она пошла в женскую гимназию, отец уже стал директором своего училища. Но продолжал, как и прежде, преподавать историю и географию.

Гимназии и лицеи, коммерческие и технические училища – это для детей аристократов, богачей и просто состоятельных горожан. Четырехклассное училище открыто было для ребят из самых простецких семей – ремесленников, мелких лавочников, рабочих и обслуги. Дети учились за мизерную плату или совсем бесплатно. Отношение к подобным учебным заведениям обычно пренебрежительно-снисходительное. Однако, когда директором стал господин Лобанов, многое изменилось. Когда большинство выпускников Лобанова несколько лет подряд поступали в институты и университеты крупных городов, на высшие технические или инженерные курсы или даже просто отлично держали экзамен на звание учителя начальной школы, отношение к училищу городских властей поменялось. Появились и благодетели – из богатых промышленников и купцов.

Отец говорил Алене:

– Будь ты мальчишкой, я бы определил тебя только в свое училище. Таких педагогов, как у нас, далеко не везде встретишь. Они прекрасно ладят с ребятами и дают отменные знания. И они – энтузиасты своего дела.

Самым большим энтузиастом был он сам. Он любил своих мальчишек – детей простого люда. Верил, что среди них много талантливых и все способные ребята. Потому что он сам тоже был крестьянский сын, – Васька Лобанов, родившийся и до семи лет бывший еще крепостным.

В большом селе под Рязанью, где испокон веков род Лобановых трудился на земле, появилась начальная школа. Василию тогда исполнилось десять лет, и он был уже грамотным человеком – умел писать и читать. Специально грамоте он не учился, получилось само собой – из-за дружбы с сыном волостного писаря. Гришке науку преподавал его отец, с криками и драньем за волосы, поскольку мальчишка был ленивый и неспособный. Но вот писарь заметил, что в компании Василька сын больше старается, и стал приглашать на свои «уроки» и этого мальчишку. Когда же местный помещик открыл школу для деревенских ребят, выписал из города учителя, Вася уговорил отца записать и его. А скоро учитель сам пришел в дом Лобановых и попросил отца поддержать стремление сына к учебе.

– Мальчик у вас на редкость одаренный, – сказал он. – Таких и среди детей образованных людей не часто встретишь. Самородок! Кто знает, возможно, это растет второй Ломоносов!

Последний довод очень впечатлил отца. Когда Василий, два года проучившись, окончил школу, Лобанов-старший сам свез его в Рязань, к дальнему родственнику жены, мелкому лавочнику. Василия приняли в четырехклассное городское училище – то самое, где потом он стал директором.

Юноша учился и подрабатывал где придется, потому что не хотел быть обузой родственникам, а сельских даров отца хватало ненадолго. Каждую свободную минуту проводил в библиотеке, в театре или на собрании городского исторического общества, куда любопытному пареньку позволили ходить.

Училище он окончил с отличием. А дальше начались его мытарства. В Московский университет документы Лобанова не приняли: не соответствовало рангу его крестьянское сословие и низкий статус училища. Василий поехал в Санкт-Петербург – и там то же самое. Мог бы он попробовать поступить в университеты Киева или Харькова, но не хотелось уже больше выслушивать презрительно-вежливые отказы. С молодым, злым напором он решил: «Родную сословную трясину мне не перейти! Надо ехать за границу, на Запад, там – демократия».

И он поехал – пока хватило денег. Шел, подрабатывал, снова ехал. Иностранные языки давались молодому человеку с необыкновенной легкостью, тем более что основы немецкого и французского он знал. В Краковском университете Василий год слушал лекции по физике и астрономии, столько же – химию и естественные науки в Мюнхенском. Четыре года он жил в Париже, снимал комнату в Латинском квартале и постигал в Сорбонне историю, римское и современное право, западноевропейскую литературу.

Как много интересного рассказывал отец Аленке о своем почти что пешем путешествии по Европе! Но особенно, конечно, о Франции. Он был любознательным, молодым и легким на подъем. В летние перерывы между занятиями он ездил по стране – когда сам, когда с друзьями, – от Бретани до Лангедока. И все же самые интересные рассказы отца были о его студенческой жизни в Париже.

– Я приехал туда через два года после Парижской Коммуны. Сколько она была – два месяца! Но такие события помнят века, это я утверждаю как историк. Казалось, дух Коммуны витает над Парижем.

Париж отец любил особой любовью. У него были там любимые места. Церковь Сент-Эсташ и соседний с ней сквер с Фонтаном невинных. Или площадь перед аббатством Сен-Жермен-де-Пре. Однажды там, в кафе возле книжного магазинчика, Базиль Лобанов сидел за одним столиком и разговаривал с Виктором Гюго. Седобородый, красивый семидесятилетний старик рассказал молодому русскому студенту, что пишет новый роман о Великой французской революции, о 93-м годе. И молодой человек понял из его недосказанных слов, что недавние события вызвали у писателя подобную аналогию.

Огюст Ренуар, возрастом не намного старше студентов, часто приходил в Латинский квартал, охотно рисовал портреты ребят, но особенно девчонок из шантана. Эдуару Мане хоть и было уже сорок, но его крепкая фигура и веселый нрав делали его здесь своим. Он тоже захаживал в студенческий квартал, делал наброски различных бытовых сценок. Оба они были уже известные художники, а название «импрессионисты» уже витало в воздухе, но было еще не на слуху. Не то что сейчас!

Алена слушала рассказы отца с восторгом и не совсем понимала, как он мог оставить Париж, уехать. А Василий Николаевич улыбался:

– Как сказал когда-то король Генрих Четвертый: «Париж стоит мессы». Но Анри Наварра был французом. А я – русский. Я всегда знал: учусь для того, чтоб вернуться домой. Что с того, что чиновники не хотели пускать меня в науку? Из-за них я не перестал любить свою страну. И хотел служить ей во благо.

– А они, папочка, опять тебя не пустили?

Отец притягивал ее к себе, гладил доброй ладонью пушистые волосы:

– Умница моя… Это им только кажется, что не пустили. Я делаю свое дело, и мои знания переходят к вам, моим ученикам.

Но девочка в общем-то была права. Когда Василий Лобанов вернулся из Франции в Москву, в министерствах науки и образования встретил лишь холодновато-вежливые кивки и улыбки: «Да, да, превосходно, диплом Сорбонны…» Но, как следовало дальше из этих разговоров, изыскательные лаборатории и научные общества университетов и институтов не нуждались в нем, человеке без имени, званий и титулов. «Вот если только на ниве народного образования…» А почему бы и нет – решил Василий Лобанов.

Но в столице даже этой работы для него не нашлось, ему предложили назначение учителем в реальное училище города Серпухова. И Лобанов поехал в Серпухов. Через два года он уже испытывал настоящее чувство благодарности тем чиновникам, которые «не пустили» его в науки, как он мечтал в молодые годы. Оказалось, что его призвание и его истинная любовь – учительство. Вскоре реальное училище стало престижным заведением – благодаря ему, талантливому и разностороннему преподавателю. И если в своем училище Василий Николаевич обучал ребят за скромную учительскую плату, то его частные уроки стоили дорого. Потому что в учениках у него ходили дети самых именитых и богатых горожан. Сын фабриканта-миллионщина Коншина, внуки графини Соллогуб… Графиня Мария Федоровна Соллогуб предложила молодому учителю войти в свой попечительский совет. Василий Николаевич согласился. К тридцати двум годам он был уже известный и уважаемый горожанин, имел небольшой, но красивый двухэтажный каменный дом в центре города, у Торговой площади и Гостиных дворов. Как раз в это время Лобанов женился.

Анечка Лукашова была дочерью земского врача, окончила курсы медицинских сестер и помогала отцу в его практике. Кроме того, ухаживала за больными в городской благотворительной больнице для неимущих. Ей было 27 лет, но выглядела она совсем молоденькой, годков на девятнадцать. Вот это сочетание юной чистоты и свежести и при этом уже взрослого разума, понимающего жизнь и умеющего ее анализировать, делали девушку особенно интересной. Кто в кого влюбился первым, так и осталось невыясненным. Когда Василий и Анна познакомились, то уже были наслышаны друг о друге.

Через несколько лет именно от жены Василий Николаевич впервые услыхал новость: совсем рядом с городом запущенную прежними владельцами усадьбу Мелихово купил Антон Павлович Чехов. Лобанов очень любил рассказы этого молодого, но уже хорошо известного писателя. «Унтер Пришибеев», «Враги», «Каштанка» – в этих рассказах была и его жизнь, и его судьба. А совсем недавно он прочел только опубликованные в этом году в журналах «Попрыгунью» и «Палату № 6» и как раз говорил жене: «У этого писателя – великий талант. Он еще поразит нас будущими шедеврами».

Вскоре в Серпуховской земской управе они с Антоном Павловичем познакомились и сразу понравились друг другу. Чехов был лет на пять моложе Лобанова, но это никак не сказывалось на их дружбе. Они были даже внешне похожи: высокие, густоволосые, с мягкими чертами и проницательными глазами. Обоих беспокоили вопросы народного образования, и вместе они добивались от властей открытия новых сельских школ.

В общем, жил Василий Лобанов в Серпухове интересно, любимая жена была во всем ему другом. А вот детей у них не было и, как предсказала медицинская наука, быть не могло. Да, вокруг Лобановых роилось много чужих детей, которых они учили, лечили, которых искренне любили. Но от этого желание иметь своего ребенка не становилось меньше. Не раз они думали и говорили о том, чтоб усыновить сироту. Однако что-то постоянно этому мешало. Когда Василию было сорок лет, а Анне тридцать пять, пришло сомнение: не поздновато ли браться за воспитание ребенка, хватит ли отпущенного жизнью времени, чтоб поставить его на ноги… Как раз именно тогда на парадной двери их дома зазвонил колокольчик. Василий, вышедший на крыльцо следом за Анной, увидел такую картину. Жена растерянно держит на вытянутых руках крохотный сверток, а стоящая напротив женщина, уже пятясь к ступенькам, торопливо приговаривает:

– Вы не сомневайтесь, она сиротка, совсем сиротка. Вчера родилась, отца и не было, а мамаша сразу преставилась… Мне наказали в приют отнести, а я вот вам… Слыхала, что детей у вас нет, а хотите. Не сомневайтесь, она сирота, хорошенькая девочка, жалко в приют. У хороших людей вырастет, вот и божеское дело будет…

Бочком, бочком она уже спустилась по ступенькам и быстро пошла, почти побежала по улице, успев несколько раз оглянуться, прежде чем скрыться за углом.

Жена была совершенно ошеломлена, но Василий почти сразу взял себя в руки, молча слушал и пристально разглядывал женщину. И за эти две-три минуты разглядел ее очень хорошо.

Анна, растерянная, повернулась к мужу, неуверенно держа младенца. Василий осторожно отогнул уголок пеленки. Открытые глаза крохотной девочки смотрели прямо на него. Поразительно, но у нее уже были густые темные ресницы, и оттого глаза казались глубокими, прозрачными. Четкие, как нарисованные губки беззвучно шевелились… Нежная боль сжала сердце Василия Лобанова.

– Что же делать, Вася?

Анна еще спрашивала его, но уже непроизвольно согнула руки и прижала малышку к себе.

– Да, Анечка, – ответил он. – От таких подарков судьбы не отказываются.

14

Лобановы подали заявление в полицейскую управу, указав, что неизвестная особа подбросила им младенца, якобы круглую сироту. Они сделали заявление о том, что хотят удочерить ребенка, если выяснится, что на него не объявлен розыск. Василий Николаевич внимательно осмотрел вещи подкидыша. Но это были самые простые пеленки, без каких-либо меток и отличий. Девочка же казалась новоявленным родителям чудесной. И на ней-то отличие как раз было. На гладком и чистом тельце, на левом плече, ближе к лопатке, четко вырисовывалось родимое пятно: словно треугольник, но углы закругленные.

– Смотри, Анечка, какая у нашей малышки красивая меточка.

– Это к счастью!

Жена нагнулась и поцеловала пятнышко. Она за минувшие три дня расцвела и так помолодела, словно вернулась в пору юности. Они уже наняли девочке кормилицу и няню. Василий Николаевич сразу же побывал в городской администрации и полицейской управе со своим заявлением. Теперь же Лобановы решили вместе навестить городские власти, чтоб начать, если нет препятствий, процесс удочерения.

Экипаж подвез их к зданию, где размещались основные присутственные места. Они еще не успели сойти на тротуар, как увидели: на крыльцо здания вышла небольшая группа людей. В молодой женщине и мужчине постарше угадывались муж и жена. На шляпке дамы виднелась коротенькая, почти декоративная траурная вуаль, черный шарф под легким пальто мужчины тоже указывал на траур. Их провожали председатель дворянского собрания и секретарь. Но не они заставили Лобанова замереть на мгновение, а потом тихо сказать жене:

– Анечка, ты узнала?.. Повернись ко мне… вот так, чтоб наших лиц не видели!

И добавил уже кучеру:

– Подожди, милок, постой на месте. Мы еще не решили – сходим или едем дальше.

Там, на крыльце, рядом с господами, стояла служанка или компаньонка – та самая женщина, которая принесла им ребенка. Она держала в руках зонтик, сумочку и манто дамы. Та как раз зябко повела плечами, и служанка живо набросила на нее манто. А потом побежала к красивой карете с гербами, распахнула дверцы и опустила ступеньки. Лобановых она не видела. К зданию постоянно подъезжали кареты, отъезжали, так что они в глаза не бросались. Мужчина и женщина между тем распрощались со своими провожатыми и пошли к карете. Вслед за ними туда села и служанка. «Скорее все же компаньонка», – подумал Лобанов, глядя вслед уезжавшему экипажу.

– Иди в приемную администрации, – сказал он жене, – жди меня там. А я кое-что выясню.

Он быстро пошел в то крыло здания, где располагались комнаты дворянского собрания. Василий Николаевич был хорошо знаком с секретарем собрания Самаровым – встречались по делам попечительства народного образования. Тот как раз стоял у приоткрытого окна приемной, курил длинную тонкую сигарету. Пожав руку, Лобанов спросил у него что-то о делах, потом тоже закурил – за компанию.

– Я, когда подъезжал, видел вас и господина Крошенина на крыльце, – сказал как бы между прочим. И Самаров тут же заговорил о том, что интересовало Лобанова.

– Мы провожали мадам и мсье Коробовых. Знаете их? Это родственники князя Берестова Романа Всеволодовича.

О Берестовых Василий Николаевич слыхал, поскольку их родовое имение располагалось недалеко от города. А секретарь продолжал говорить:

– Они обращались к нам с просьбой о посредничестве: договориться с Владычным монастырем о захоронении на монастырском кладбище.

– На кладбище есть светские захоронения? – небрежно удивился Лобанов.

– И довольно много! В основном – дворянские фамильные склепы. Между нами, настоятельница, мать Евстолия, тоже очень высокого происхождения. Что-то там произошло у нее в юности: то ли жених бросил, то ли умер – вот она и постриглась.

– Значит, Коробовы – из высоких дворян?

– Да, – ответил секретарь, и нотка иронии появилась в голосе. – Они родовиты. Но главное – конечно, родство с князьями Берестовыми. Князю Роману Георгий Васильевич приходится двоюродным братом, это вводит его в самые высшие круги… Впрочем, они и в самом деле хорошие, преданные родственники. Все хлопоты в несчастье взяли на себя.

– В несчастье? Верно, кто-то умер?

– Княгиня Елена пять дней назад разрешилась от бремени, здесь, в своем имении «Замок». Родила девочку, только несчастная и суток не прожила, умерла. Княгиня в страшном горе, да и со здоровьем у нее после родов плохо, а князь, конечно, неотступно рядом. Вот Коробовы и взяли на себя все хлопоты о захоронении ребенка.

Голос у Василия Николаевича немного дрогнул, когда он переспросил:

– Пять дней назад? Девочка? – Но он быстро взял себя в руки, поинтересовался: – Приехали, наверное, из Москвы, чтоб организовать похороны?

– Да, Георгий Васильевич сразу приехал. А Тамила Борисовна была с княгиней все время здесь, в «Замке». Они очень дружны. – И добавил, прищелкнув пальцами: – А какая женщина, обратили внимание? Хороша, чертовка! Есть в ней что-то такое… магнетическое. Во всяком случае, притягивает, как магнит!

Мужчины посмеялись, пожали друг другу руки и разошлись. Лобанов шел по присутственным коридорам бледный и задумчивый. Он думал о том, что ему следует немедленно провести тайное расследование. Но и без этого он был почти уверен: никто не станет искать маленького подкидыша! Малышка останется у них, станет их дочерью. Да он уже и сейчас думал о ней как о своей малышке. Потому, наверное, так остро ощутил: девочке может угрожать большая опасность, ее надо оберегать!

Дома Василий Николаевич рассказал жене о разговоре с Самаровым. Они долго молчали, глядя друг на друга. Вывод напрашивался сам. Наконец Анна первая вымолвила то, что мучило их обоих:

– Но зачем? Зачем эта женщина, судя по всему – служанка господ Коробовых, – пошла на подобное ужасное преступление?

– Слуги-интриганы бывают, конечно, не только в романах да пьесах, но и в жизни, – мягко ответил Василий Николаевич. – Но чаще всего они лишь выполняют волю господ…

Анна поняла его сразу:

– Верно, Вася! Как же я сразу не додумалась! Ей и вправду ни к чему, если только она не хочет за что-то жестоко отомстить Берестовым. Но подобное – из области фантазии. А вот ее господам…

– Да, дорогая, я тоже думаю о господах Коробовых. Но и в этом случае есть множество вопросов. Вот найду ответы на них – картина прояснится.

Два года назад Василий Николаевич стал собирать материалы по истории Серпухова. Не раз говорил коллегам: «Невероятно интересные люди здесь жили и события происходили! Можно написать не только исторический очерк, но и не один роман». Лобанова привыкли видеть в городских архивах самых разных служб, знали – работает над исторической книгой. Поэтому он спокойно, не обращая ничье внимание, нашел в именных списках горожан сведения о князьях Берестовых, владельцах большого поместья в Серпуховском уезде. Оказалось, что у князя Романа Берестова нет в живых родственников. Один только двоюродный брат – сын сестры отца. Георгий Васильевич Коробов.

…Прочитав об этом, Лобанов только теперь по-настоящему поверил, что его догадка может оказаться единственно верной. У княгини Елены Андреевны имелся целый сонм родственников, правда, довольно дальних, но все же… Однако, случись что с Берестовыми, никто из них наследства не получит. Только господин Коробов…

Но почему речь вообще должна идти о наследстве? Разве супруги Берестовы стары, больны? Нет, они молоды. Даже если умер первый ребенок, у них будет второй, третий… Так почему же?

Василий Николаевич отложил толстую папку с бумагами, задумался. А если что-то не так со здоровьем? У княгини, например? Интересно, какой доктор принимал у нее роды? Привозили в имение своего? Скорее всего… Но, возможно, кто-то из местных врачей помогал или просто что-то знает?

Дома этот момент он обсудил с женой.

– Если там был кто-то из наших врачей, я это узнаю, – заверила его Анна.

Ее отца, старого доктора Лукашова, уже не было в живых. Однако он был очень почитаемым и известным в Серпухове врачом, и его дочь продолжала доброе знакомство чуть ли не со всеми практикующими докторами. Да и сама служила по медицинской части. Уже на следующий день, вернувшись днем из больницы, Анна сказала весело:

– Удача, Вася! Оказывается, Берестову постоянно наблюдал доктор Сойкин. За ним из имения присылали чуть ли не ежедневно, а последние дни он просто жил у Берестовых, ожидая срока родов. Он и принимал ребенка.

– Что ж, провидение на нашей стороне, – сказал Лобанов.

Николай Клавдиевич Сойкин много лет был одним из лучших друзей Аниного отца. Он и доктор Лукашов еще учились вместе в институте и потом не раз помогали друг другу в сложных случаях заболеваний. Оба слыли самыми опытными медиками в городе. Естественно, Сойкин знал и любил Анну. При жизни доктора Лукашова они дружили семьями. После смерти отца Анна и Василий лишь раз навестили Сойкина – уже давно. Так что пожилой доктор и его супруга были рады вновь видеть Лобановых. Первая тема разговора, конечно же, была о маленьком приемыше, удочерить которого хотели Лобановы. Как Василий Николаевич и рассчитывал, эта тема тут же вызвала у доктора ассоциацию с другой маленькой девочкой. Без всяких подсказок и вопросов он простодушно рассказал «Василию и Анечке» о несчастной княгине Елене Берестовой.

– Молодая, красивая женщина так хотела детей. И, казалось бы, что же – родила! Сами роды были нелегкими, а потом пришлось сделать небольшую операцию, чтоб сохранить жизнь матери… Анечка, как медик, меня понимает… И вот – женщина не сможет больше иметь детей. Печально, но ведь есть ребенок, он скрасит их жизнь. А младенец вдруг умирает! Ах, какая трагедия, какая трагедия! И никакое огромное богатство, которым Берестовы располагают, не вернет им утраченного счастья…

– И что же это, Николай Клавдиевич, девочка сразу родилась нежизнеспособной? – спросила Анна.

– Вот ведь какой случай, Анечка, получается! Я себя ни в чем не могу упрекнуть! Конечно, после таких непростых родов малютка была слабенькая. Но – можешь мне поверить – вполне здорова! Не сразу закричала, но потом голосок хорошо подавала, и есть начала хорошо. Ей уже была готова кормилица, присмотр был отличный – нянька, родственница княгини, ее служанка – все глаз не спускали с младенца. Я еще целый день оставался, потом уехал успокоенный, но все же подумывал на другой день привезти с собой опытную фельдшерицу, чтобы она несколько дней побыла и с роженицей, и с новорожденной. А вот – не успел!

– Что же могло случиться с ребенком? – удивился Василий.

– Князь и княгиня категорически отказались отдать тело дочери для прозекторского исследования. Потому могу сказать только приблизительный диагноз. Или родовая мозговая травма, или патология каких-то внутренних органов – сердца, почек, легких… А девочка была чудесная!

– Наверное, на княгиню похожа? – спросила Анна. – Я как-то видела ее, очень красивая женщина.

– Ну, – засмеялся доктор, – когда младенцу день от роду, трудно определить сходство. Но с отцом у малютки одно сходство было бесспорное. Родимое пятнышко на плечике – точно такое, как у князя Романа. Когда девочка родилась и он пришел на нее взглянуть, я ему показал. Он был просто счастлив и на радостях расстегнул рубаху и показал мне свое родимое пятно. На том же месте – левом плече, и такой же формы: как бы треугольный овал. Так представляете, Василий, Анечка! – что за казус в моей медицинской практике!

И доктор Сойкин поведал Лобановым историю исчезновения родимого пятна – когда он осматривал тельце мертвой девочки, там пятна уже не было. Возбужденный доктор предполагал, что, возможно, сделал открытие в медицине. Василий и Анна не разубеждали его, хотя прекрасно знали, что родимое пятно никуда не исчезло – оно там же, на левом плече их приемной дочери.

– Да, Николай Клавдиевич, миленький, потерять ребенка тяжело. И знать, что у тебя никогда не будет детей, – тоже очень тяжело. Я-то хорошо понимаю княгиню.

– Нет, Анечка, ей узнать об этом еще предстоит.

– Как, – удивился Василий, – вы ничего не сказали княгине Берестовой?

– Не успел, голубчик. Поначалу пожалел ее, после родов слаба была. А потом как сказать? Над телом мертвого ребенка, над свежей могилой? Нет… – покачал головой Сойкин. – Пусть пройдет время.

– А князь? Тоже в неведении?

– Князь Роман знает. Ему я сказал об этом сразу, как только провел операцию. Ему и самой близкой родственнице Берестовых – Тамиле Коробовой. Эта молодая женщина очень помогала роженице… Что ж, – доктор Сойкин пожал плечами. – Теперь уж ничего не сделаешь. Во всяком случае, Берестовы могут поступить, как вы, – взять ребенка на воспитание, усыновить… Но, думаю, вряд ли они на это пойдут! А как ваша малышка, Анечка? Может, мне нужно осмотреть ее?

– Она здорова, Николай Клавдиевич, не беспокойтесь!

– Ну, я-то знаю, что ты не только сестричка опытная, но и настоящий врач-практик! Папенькина выучка.

– Верно, – подхватил Василий Николаевич. – Аня прекрасно ухаживает за девочкой. Но если возникнут какие-то проблемы – мы сразу к вам!..

После разговора с доктором сразу многое стало ясно. Значит, все-таки деньги, богатство – главный мотив преступления. Коробовы сразу же после родов узнали: у Берестовых никогда больше не будет детей. Исчезни маленькая, только что появившаяся на свет девочка, и они – единственные наследники. Они и их сын!

Анна и Василий тихо разговаривали, сидя у кровати спящей малышки. Они были одни – кормилицу и няню отпустили отдыхать.

– Проще было бы ребенка убить. Но – и сложнее. Насильственную смерть можно определить: вдруг бы Берестовы согласились на вскрытие…

– Может быть и по-другому, Вася, – Анна глянула на малышку, улыбнулась. – Не так-то просто убить ребенка. Эти Коробовы все-таки молодые люди, воспитанные, религиозные, наверное. Не решились живую душу погубить. В этом для них кроется как бы и моральное оправдание: девочка-то жива…

– Возможно, и так, – согласился Лобанов. – Скорее всего, этого мы никогда не узнаем. А вот что мы можем узнать и должны – кто и почему направил служанку Коробовых к нам?

– Как же мы узнаем? У нас нет детей, мы мечтали о ребенке – это знали многие. У меня на работе, в больнице, например. Я ведь не скрывала.

– Вот с больницы, Анечка, ты и начни поиск. Я об этом уже думал! – Василий прошелся по комнате. – И вот какая логическая цепочка выстроилась: нужен был на подмену другой младенец – умерший своей смертью. Где же такого искать, как не в больнице для бедных.

– Да, у нас часто умирают и роженицы, и детки – от истощения да болезней… Бог мой, Вася, но ведь это так страшно – мертвого ребенка брать на подмену!

– Успокойся, дорогая, успокойся… Все это произошло буквально на днях. И если в твоей больнице, ты сумеешь об этом узнать, не сомневаюсь. Причем даже уверен, что именно там – к тебе ведь ниточка тоже из больницы тянется.

– Вася… Я вот что подумала. И смерть того, другого ребенка, и подмена должны были происходить в один день – тот самый, когда служанка Коробовых принесла нам нашу малышку. Я завтра же наведу в больнице справки.

В тот день, о котором говорила Анна, в больнице скончалось трое младенцев – две девочки и мальчик. Две девочки… Анна поняла, что ей нужно увидеть документы – заключения врачей, справки о родителях. Она быстро придумала предлог: одна родившая недавно женщина хочет подать прошение о пособии на ребенка-инвалида, просит дать ей справку. Анечку Лукашову-Лобанову знали в больнице более десятка лет, никто и не подумал усомниться в ее словах. Она получила доступ к документам и скоро знала, что одна из умерших девочек не была новорожденной – ей шел уже третий месяц, она родилась с сильной травмой головы и чудом прожила свой недолгий срок. Ее, конечно же, на подмену взять не могли.

Вторая девочка родилась накануне, а умерла в тот самый день! Ее мать привезли из ночлежки без сознания, а когда женщина очнулась, ребенок уже умер. В тот же день роженица совершенно незаметно куда-то исчезла, оставшись безымянной. В справке написано было лишь: «Женщина 16–17 лет, крайне истощенная»

Когда Анна прочитала эту скупую запись, у нее заболело сердце. Обездоленное существо, сама еще дитя! Так ко всему прочему, у нее еще и мертвого ребенка крадут!

Впрочем, остановила сама себя Анна, у нее ли? Хорошо бы проверить, убедиться. Два дня она вела осторожные разговоры вокруг да около – с сестрами, няньками, уборщицами. На третий день в приемном покое пожилая прибиральщица сама заговорила с ней.

– Какое вы доброе дело сделали, Анна Дмитриевна! Господь вас наградит! Брошенного ребенка взять, это не каждый на такое способен.

– Спасибо, Авдеевна, на добром слове.

– А я тут давеча как раз говорила одной женщине: какая нищенка или гулящая и не хочет дитя, а рожает, а добрые люди хотят, да не судьба. Вот и у нас Анна Дмитриевна Лобанова с мужем – обеспеченные, образованные люди, какое б воспитание хорошее могли б предоставить дитю, а вот – Бог не дал…

– Так и сказали?

– Да. Или зря болтала? – испугалась прибиральщица.

– Нет, Авдеевна, ничего, – успокоила ее Анна. – Может, как раз ваши слова до Бога и дошли… А когда разговор-то этот был?

– Во вторник минувший, – припомнила Авдеевна. – Я ведь ей почему про нищих да гулящих говорила? Потому как раз, что девчонку молоденькую из ночлежки привезли. Она родила девочку, а зачем ей-то ребенок нужен?

У Анны сильно забилось сердце. И даже голос слегка дрогнул, когда она спросила:

– Это какой ребенок? Что умер потом?

– Да, он. Может, и лучше, что помер. Что бы та бедняга с ним делала. А то работает – я как раз случайно видела на соляных складах эту Глашу.

– Значит, вы с той женщиной разговаривали, когда ребенок у Глаши уже умер?

– Нет, еще живой был. Хотя доктор сразу сказал: не жилец, скоро помрет. Я той женщине так и сказала: если выживет младенец – вот и помогите им.

– О чем это вы? – не поняла Анна. – Какая помощь?

– Так ведь та женщина сюда пришла от каких-то своих богатых господ. Говорит: «Мои господа хотят помочь какой-нибудь матери с младенцем – бедным, одиноким…» Она сюда в приемный покой пришла, а я ее к главному врачу направила. Она потом и пошла, но долго со мной говорила.

– Интересно… От каких господ – не сказала?

– Нет… Сама, видно сразу, не из господ, а в услужении у них. Молодая, но не слишком. Востроносенькая, кудряшки завитые.

Когда Лобановы сложили все сведения, собранные за последние дни, у них сомнений не осталось: их приемная дочь – княжна Берестова. И Анна дрогнувшим голосом спросила у мужа то, что должна была спросить:

– Что же будем делать, Вася? Может, заявим в полицию?

Он улыбнулся печально, покачал головой:

– Я каждый день об этом думаю. Но, Аннушка, чего мы добьемся? Скорее всего – шишек на свою голову, если не хуже. И даже неоспоримое доказательство – родимое пятно – опытные адвокаты смогут объяснить случайным совпадением. Нужно нам это? А девочке? Не окажется ли ее жизнь под угрозой?