Текст книги "Мир всем"

Автор книги: Ирина Богданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Саша! Ты же девочка! Разве можно себя так вести?

Достав носовой платок, Серафима Яковлевна вытерла внучке нос и встала:

– Рада была тебя повидать, Тонечка. Ведь то, что я тогда тебе выговорилась, мне очень помогло. А птичку ту, я уверена, мне Бог послал. А кто ещё? Больше некому.

Под взглядом бабушки Саша протянула мне эскимо в серебристой обёртке и чинно попрощалась:

– Всего хорошего. Заходите в гости.

Подаренное мороженое требовало немедленного съедания. Я откусила холодную сладость и подумала, что для моего поколения мороженое навсегда останется самым доступным послевоенным лакомством.

* * *

Мороженое, кажется, что оно было всегда. Но это не так.

Тележки с мороженым выкатились на улицы Советского Союза благодаря наркому продовольствия Анастасу Микояну. В 1936 году он подписал указ, согласно которому мороженое следовало сделать массовым продуктом питания, выпуская его по доступным ценам из расчёта по пять килограмм мороженого в год на душу населения.

Сказано – сделано, но как? Технологи разводили руками. Страна трудно и долго оправлялась от Гражданской войны, отдавая предпочтение тяжёлой промышленности. И нарком лично поехал в Америку закупать новое оборудование, а уже через год на улицы Москвы вышли продавщицы с деревянными ящиками, где на льду лежали первые советские брикеты мороженого. Под стать белоснежному товару продавщиц одели в белые халаты и белые косынки.

Детей приходилось тащить к лоткам чуть ли не силком:

– Мама, я не хочу укол. Я боюсь тётю доктора.

Страх испарялся мгновенно, едва на язык ложилось восхитительно взбитое мороженое из чистейшего первосортного молока. Это была любовь с первого укуса на всю жизнь.

Вскоре фабрики по производству мороженого заработали в Ленинграде, Харькове, Севастополе, Киеве, Ялте, Полтаве…

За качеством следили очень строго, и малейшее отклонение от нормы считалось браком. Не перестали выпускать мороженое и во время войны. Вскоре после снятия блокады в Ленинград пришла первая партия мороженого из Ярославля.

– Мороженое! Настоящее мороженое! Вы только подумайте! Без карточек!

Люди смотрели на лотки как на чудо, внезапно вынырнувшее из полузабытой мирной жизни.

Его продавали по коммерческой цене по пятнадцать рублей за вафельный стаканчик, но разве можно мерять деньгами пусть крошечную, но частичку победы над врагом?

* * *

О судьбе Лены я узнáю от Серафимы Яковлевны через много лет, а пока заканчивался последний военный год, чтобы в двенадцать часов ночи часы начали отсчитывать новую послевоенную эру, в которой конечно же исчезнет несправедливость и все советские люди навек станут друг другу братьями, без деления на верных ленинцев и врагов народа, на верующих и атеистов, на горожан и деревенщину. По крайней мере я твёрдо в это верила и с радостью вместе с детьми готовилась к новогоднему празднику.

– Антонина Сергеевна, Наташа совсем не умеет петь. Я говорила ей, чтобы она не кричала, а она не слушает и всё равно кричит! – Пионервожатая Кира Ярцева возмущённо свела брови и указала на худенькую девочку, едва сдерживающую слёзы.

Я посмотрела на высокую шестиклассницу Киру и потом на маленькую первоклассницу Наташу.

– Не умеет петь – и не надо. Мы нарядим Наташеньку ёлочкой, и она прочитает стихи о ёлке. Согласна?

Повеселевшая Наташа закивала головой, так что по плечам запрыгали косички.

Кира в раздумье надула губы и взяла карандаш:

– Хорошо, тогда я Наташу из хора вычеркиваю.

Мне нравилось, как ответственно Кира относится к порученной работе пионервожатой для октябрят.

Всего в нашем классе было шесть октя брятских звёздочек – в каждой звёздочке пять человек, по числу лучиков. Звёздочками руководили пионервожатые из старших девочек.

Предновогодняя суета весёлым вихрем носилась по школе. Младшие классы на уроках труда клеили цепочки из обрезков бумаги для украшения ёлки. Завхоз Николай Калистратович вырезал огромную картонную звезду на макушку ёлки и раскрасил её красной краской для вёдер на пожарном щите.

Старшеклассницы мастерили костюмы для спектакля. Учительница музыки с «артистами» репетировала роли. Ещё предстояло дать концерт для родителей и сходить на завод поздравить наших шефов. И, конечно, все школьницы от мала до велика ждали новогодних подарков.

Мы в учительской тоже гадали о содержимом заветных подарков Дедушки Мороза. На вопросы про подарки завхоз таинственно щурился, но молчал. Единственное достижение нашей разведки заключалось в слухах, что жена Николая Калистратовича спешно шьёт бязевые мешочки по числу учениц. Костюмы Деда Мороза и Снегурочки тоже держались в секрете, но я ухитрилась мельком увидеть наряд Снегурочки из марли, покрашенной в голубой цвет и обсыпанной блёстками от побитых ёлочных игрушек. Красота необыкновенная.

Над моим образом злой старухи Вьюги – обидчицы пионеров и октябрят – я работала максимум полчаса, соорудив себе рубище из бязевой простыни с приклеенными по ткани крупными снежинками из клочков ваты. Получилось вполне симпатично.

Накануне меня опять вызывал Роман Романович подписывать новогоднее поздравление нашим шефам – коллективу завода «Серп и Молот». Несколько раз глубоко вздохнув, я подумала, что пора менять свой красивый почерк на каляки-маляки и спать спокойно.

– Опять к директору? – ехидным тоном спросила учительница второго «А». – Что– то ты зачастила.

– Можешь сходить вместо меня. Уступаю тебе честь.

– Так нас не приглашают.

С испорченным настроением я явилась в кабинет директора, и пока заполняла поздравление, ни разу не подняла голову от пера и чернил. Роман Романович сидел рядом. Я слушала за спиной дыхание, и его присутствие выбивало меня из колеи. Когда он положил руку на спинку моего стула, я вздрогнула, как от ожога.

– Всё подписала.

– Спасибо, завтра я загляну к вам на урок.

Не ответив Роману Романовичу, я рванула на себя дверь и шагнула в коридор, словно вынырнула из ледяной проруби в тёплую воду.

* * *

Крысы в доме закончились, и кот Пионер загрустил. Чтобы скоротать время, он забился под кухонный столик у дверей и лапой ловил проходящих мимо соседей. Подозреваю, что в сравнении с крысами мы оказались слишком лёгкой добычей, потому Пионер относился к нам с презрением. Лично мне он разорвал чулок, за что я обозвала его скотиной и посулила в следующий раз сделать из него шапку-ушанку. Надо заметить, Пионер прекрасно понимал, что его драная шкура на шапку-ушанку не годится, и потому не уважал никого, кроме Энки.

Чулок у меня была единственная пара, на которую я потратила чуть не треть зарплаты, тем более что шёлковые чулки в магазинах не продавались, а покупка у спекулянтов каждый раз вгоняла меня в разорение. От обиды я закусила губу и пролила керосин на стол мимо примуса.

– Да ладно тебе, не расстраивайся, починишь, и незаметно будет. Возьми у меня волосину, мой волос крепкий и длинный, – заметила Маша Крутова.

Тонкие чулки женщины обычно зашивали волосом, и Машина коса подходила для штопки как нельзя лучше.

Острой сечкой Маша рубила в деревянном корытце капусту на засол, и её руки маятником ходили вверх-вниз.

– Поздновато, конечно, в декабре заготовки делать, – частила Маша. – Но нам на работе выдали по двадцать килограмм капусты на душу. А что моим мужикам двадцать килограмм? На один зубок. Легче убить, чем прокормить. Вот и верчусь, как кривое веретено. Да ещё морковку пришлось докупать и пачку соли. За солью я чуть не полгорода оббегала – нигде нет! Спасибо, добрые люди подсказали в портовую лавку заглянуть. Так возьмёшь у меня волос или нет? Надо – так вырывай, не стесняйся.

– Совсем обнаглел котяра, – сказала Лиля Алексеева. В розовом халатике, розовых тапочках и с розовым бантиком в волосах она стояла у раскрытой форточки и курила. – И угораздило же поймать такого бандита. Нет чтобы нашлась милая кошечка.

Она упруго потянулась всем телом, отчего халатик распахнулся, приоткрывая круглую коленку.

– Запахнись, бесстыдница, ходит по квартире, как прости Господи! – буркнула на неё Галя.

Галя вываривала бельё в огромном цинковом чане, от которого по всей кухне клубился влажный пар с едким запахом щёлока.

Стук Машиной сечки по капусте напоминал азбуку Морзе: тире, точка, тире-точка-точка.

Время от времени Маша разгибала спину, чтобы оттолкнуть ногой Пионера, решившего сменить гнев на милость и выпросить чего-нибудь вкусненького. От резкого звонка в дверь Пионер пулей метнулся под столик, и его хвост недовольно заелозил по полу.

Звонки шли беспрерывно, один за другим, наполняя квартиру нетерпеливой голосистой трелью.

Я вытерла тряпкой лужицу керосина с клеёнки:

– Я открою.

Позади меня двинулась Маша с сечкой в руках, за ней шлёпала тапками Лиля Алексеева, и замыкала шествие Галя. Но опередил всех вездесущий Энка. Лихо прокатив на пятках по коридору, он откинул крюк запора и распахнул дверь. На пороге стоял милиционер. Мы замерли. Лейтенант в синей форме строго осмотрел нас по очереди и размашисто шагнул в прихожую, сразу заполнив её своим присутствием.

– Участковый уполномоченный лейтенант Малышкин. Граждане жильцы, попрошу всех собраться.

– А больше никого нет, – изменившимся голосом пропищала Галя, – Олег Игнатьевич на работе, а Витя Крутов с сыном в магазин ушли.

Она оглянулась на Машу, и та быстро закивала:

– Да-да, в магазин. В керосиновую лавку и отоваривать карточки на крупу, а ещё говорят, что в галантерейном магазине…

– Стоп, гражданочка, – остановил ее милиционер, – меня не интересует ассортимент галантерейного магазина. Я ваш участковый и пришёл исключительно по делу. Тут на вашу квартиру сигнал поступил. – Он воздел глаза к потолку, позволяя угадать, что сигнал поступил от соседей сверху.

Маша с сечкой наперевес яростно уставилась на Энку:

– Небось опять ты что-нибудь натворил?

– Без глупостей, мамаша. Ребёнок ни при чём, – отрезал милиционер, и Маша облегчённо выдохнула. – Здесь дело серьёзнее.

Жалуются, что вы постоянно ругаете пионерскую организацию.

Лиля Алексеева тихонько охнула:

– Как? Не может быть! Да в нашей квартире и пионеров-то нет! – Она внезапно осеклась и застыла с полуоткрытым ртом, словно проглотила комара.

В повисшей тишине мы услышали, как Пионер со шлепком вспрыгнул на чей-то стол в кухне. Маша на всякий случай заткнула Энке рот ладонью. Мы с Галей тревожно переглянулись. И тут меня осенило:

– Подождите, я сейчас!

Никогда прежде я не ставила рекорды по ловле котов. И, наверное, никогда не смогу повторить результат. Ничего не понимающий кот извивался, упирался лапами, царапался и извивался. Но я победила.

Крепко перехватив Пионера за живот, я приволокла его в прихожую:

– Товарищ участковый, ваши информаторы плохо поняли. Мы не ругаем пионерскую организацию, а всем коллективом воспитываем кота.

– Кота?

– Да! Суть в том, что нашего кота зовут Пион. – На этих словах Пионер ухитрился растопырить когти и протянуть лапу в сторону участкового. Я перехватила его покрепче: – Вот видите, он реагирует на своё имя.

Пионер зло покосился на меня единственным глазом с угрозой разобраться со мной позже. На его полосатой морде появилось выражение отвращения к собравшимся. Уверена, если бы кот умел говорить, то мы бы услышали немало интересного в свой адрес.

Участковый недоверчиво поджал губы:

– Значит, Пион?

– Пион, Пион, – заверещала Алексеева, – цветок такой, очень красивый, розовый. Ещё белые пионы бывают. – Перебирая пальцами, Лиля попыталась изобразить форму пиона, но смешалась и спрятала руки за спину. – Вот мы нашего котика и назвали Пионом. Правда, похож?

Видимо, лейтенант был не лишён чувства юмора, потому что в его глазах вспыхнули смешливые искорки:

– Не то слово, прямо копия! – Он расстегнул планшет, висевший на боку, достал блокнот и сделал пометку карандашом. – Будем считать, что с заявкой насчёт вашей квартиры я разобрался. Но в будущем советую общаться с котом поосторожнее, без излишеств. Сами знаете, и у стен есть уши.

– Мама, как это уши у стен? – немедленно отреагировал Энка, едва за участковым уполномоченным закрылась дверь. Я спустила Пионера на пол и прислонилась к стене:

– Ну и денёк!

– Да уж! – подхватила Маша. – Я от страха чуть ума не лишилась. – Она взмахнула в воздухе сечкой и предложила: – Вот что, девки, а не отведать ли нам наливочки за здоровье товарища участкового? А то я чувствую, что никаких сил нет.

* * *

За школьными хлопотами и празднованием я и не заметила, как под окна на нарядных белых саночках прикатил Новый год. Крупные снежные хлопья мягко падали на город, белыми птицами оседая на кронах деревьев. Гостиный Двор на Невском проспекте украшал огромный плакат «С Новым 1946 годом!». В витрине Пассажа встала небольшая нарядная ёлочка, вокруг которой сидели игрушечные зайцы. Афишные тумбы зазывали на спектакли и концерты. Переполненные автобусы высаживали пассажиров со свёртками и хозяйственными сумками в руках.

Школьный вечер прошёл на «ура». Было много смеха, шуток, стихов и танцев. Первый мирный новогодний праздник после большой войны воспринимался как чудо, и люди боялись растерять из него хотя бы частицу новой незнакомой радости. Новый год мне представлялся распахнутой дверью, в которую стоит войти с ожиданием и надеждой на лучшее. Хотя у каждого есть своё «лучшее»: кто– то стремится в полёт к облакам, а кто-то к тапочкам и мягкому креслу. А я? Чего жду я? Когда мы с детьми писали открытки с поздравлениями, я желала всем мира. Наверное, мир на земле, мир в семье, мир в душе и есть самая большая ценность и самый большой труд, который люди могут подарить друг другу и своим детям.

Устроившись на кровати, я взяла книгу, но читать не стала, а откинулась на подушку и вспомнила, как в виде раскаявшейся старухи Вьюги вместе со Снегурочкой и Дедом Морозом раздавала подарки своим первоклашкам. В мешочках, сшитых женой завхоза, лежали пачка печенья, горстка карамелек в пёстрых фантиках и мандаринка! Настоящая, ароматная, яркая, как маленькое летнее солнышко! Мандаринки дети ели сразу, вместе с кожурой, а мы, учительницы, смотрели на них и украдкой плакали.

– Милые мои, скоро у вас будут горы мандаринов! – сказала я в классе. – И на море поедете, и пирожные купите! Война закончилась, советские люди уже принялись восстанавливать промышленность, отстраивать разрушенные города и растить хлеб! И ваши маленькие ручки тоже помощь стране. Ведь пока родители на работе, вы отвечаете за порядок в доме и за отметки в дневниках.

– Я дома всегда пометаю пол и мою посуду, – похвасталась вертушка Верочка.

– А я сижу с братишками, когда мама с папой уходят на завод.

– А я умею разжигать примус и греть кашу.

– А я вчера складывала дрова и выносила мусор на помойку.

Детские голоса наперебой перечисляли свои трудовые, пусть крошечные, но подвиги.

«Правильное растёт поколение, работящее, неизбалованное, – промелькнуло у меня в голове. – Разве может человек, выросший в изобилии, понять ценность куска заработанного хлеба? Спасибо Тебе, Господи, за испытания, потому что благодаря им мы познаём, что такое радость!»

Я подняла руку, призывая к тишине:

– Девочки, сейчас пионервожатая Кира расскажет вам, когда вы можете прийти в школу на октябрятско-пионерский субботник. И ещё у меня для вас сюрприз: запишите в своих дневниках, что третьего числа в десять утра я проведу внеклассное чтение. Мы будем читать замечательные рассказы Бориса Житкова и рисовать по ним картинки. Кроме того, запомните: каникулы только у школьников, а у учителей обыкновенный рабочий день, поэтому кто хочет поговорить со мной, всегда найдет меня в школе.

Я уступила место у доски Кире, а сама выскользнула в коридор, чтобы не мешать девочкам почувствовать себя самостоятельными.

Роман Романович поджидал меня в рекреации и при моём появлении быстро вышел мне навстречу.

– Антонина Сергеевна, хочу поблагодарить вам за блестящую роль Вьюги. Зря вы отказались стать Снегурочкой, вы прирождённая актриса.

«Это точно», – с досадой подумала я про себя, желая как можно скорее отвязаться от настойчивого внимания директора школы. Меня раздражали его подбородок с ямочкой, его усики, полувоенный френч, какой любят носить сугубо штатские. Я ловила на себе любопытные взгляды проходивших мимо учителей и мечтала натянуть на макушку ушанку– невидимку.

Когда тягостное общение закончилось, я чувствовала себя грузчиком у вагона с углём и, чтобы передохнуть, вышла на набережную к Неве – своему извечному утешителю и успокоителю. Лёд встал совсем недавно, кое-где вздымаясь ломаными торосами. Среди мальчишек, что катались на скользанках, я разглядела Энку и Ваську. Надо будет сказать Маше, чтоб запретила им играть на льду. Хотя, скорее всего, они её не послушают и тайком всё равно будут бегать на тот берег с бесстрашием ленинградских детей, закалённых под бомбами.

Дома меня ждал переименованный в Пиона Пионер с очередной крысой на коврике – видимо, в честь праздника. С кухни тянуло запахом пирогов, селёдки и лука. Растрёпанная Галя, выглянув из кухни, весело выкрикнула:

– Пришла! Давай присоединяйся, а то мы с Машей и Лялей зашиваемся. Мужчины столы в кухне ставят, а с нас закуска. Тащи в складчину что там у тебя есть!

Я прижала пальцы к вискам, пытаясь справиться с нарастающей головной болью. Хорошо бы сейчас закрыть дверь в свою комнату, лечь на кровать, задёрнуть занавески и спокойно подумать, перебирая в памяти прошедший год подобно тому, как отрывают листы календаря с памятными датами. Главная дата, написанная кровью нашего народа, была, конечно, девятое мая – День Победы. Жаль, что наш взвод узнал о Победе постскриптум, но ничего, теперь этот праздник вольётся в нашу кровь и мы передадим его детям и внукам. Хотя пока у меня не предвиделось ни тех, ни других.

Не успела я переодеться в домашнее платье, как раздался стук в дверь.

– Антонина Сергеевна, это Рая. Можно войти?

– Конечно, входи, Раечка.

Она сияла, как обручальное кольцо из цыганского золота, что жулики продают взамен настоящего.

– Антонина Сергеевна, представляете, меня берут на работу! А ещё – Галя из вашей квартиры пригласила меня к вам отметить Новый год! – Скинув пальтишко, она покружилась вокруг себя, раздувая юбку колоколом, и похвасталась: – Сама сшила из занавесок. Красиво, правда? Хотите, я вам тоже сошью.

– Рая, давай на «ты»? – Я села на кровать и улыбнулась, чувствуя ломоту в висках. – Я тебя всего на пять лет старше.

– Правда? Можно? А вы… ты не обидишься?

Она обрадовалась, как ребёнок, получившей новую игрушку. Хотя почему игрушку? Нового друга. Я взяла Раю за руку и пожала. Она поцеловала меня в щёку и смущённо призналась:

– Ты мне ужасно не понравилась, когда в первый раз пришла к нам в комнату. Влетела такая растрёпанная, взвинченная. И на меня смотрела как на врага народа.

– А потом?

Она вздохнула:

– А потом я поняла, что ты добрая. Знаешь, многие на твоём месте вышвырнули бы нас на улицу. А ты сама ушла и даже вещи нам оставила. Я долго думала: если бы ты нас прогнала, то я бы злилась, копила обиду и стала бы хуже, чем есть на самом деле. А ты сделала меня лучше, понимаешь? – Детской откровенностью Рая напоминала мне моих первоклассниц. Она порывисто вскочила и отряхнула юбку, стоящую колом: – Тоня, ну что ты застыла? На носу Новый год, а ты сидишь! Побежали на кухню помогать. – Она прижала к груди стиснутые руки и закатила глаза: – Я уверена, следующий год будет чудесным!

Чтобы не обижать соседей, я потащилась в кухню за Раей, где вовсю шли приготовления к застолью. Олег Игнатьевич раздобыл полукопчёной колбасы – нарезанная тонкими кружочками, она занимала почётное место посреди стола. Кислая капуста от Маши; селёдку, покрытую луковыми кольцами, и солёные грибы выставили Алексеевы, Галя крошила винегрет, и её пальцы, щёки и нос расцвечивали бордовые полосы. Кот Пион возбуждённо отирался о ножки стола и норовил заскочить на стул – снять пробу с селёдки.

– Сало-то, сало забыла! – всплеснула руками Маша и унеслась в свою комнату. – Мне такое сало из деревни прислали – во рту тает.

Я выставила на стол банку американской ветчины в ярко-красной жести, заначенной ещё с фронта на всякий пожарный случай. Похоже, сейчас он наступил.

Нам с Раей поручили почистить картошку и расставить тарелки и рюмки. Заглушая гудение примусов, на окне играл патефон. Завода хватало ненадолго, поэтому после каждой проигранной пластинки Олег Игнатьевич подходил и энергично крутил ручку пружины.

Прошлый Новой год я встречала в землянке при свете коптилки из гильзы от снаряда. Коптилка то разгоралась, то гасла и ужасно чадила, заполняя всю землянку сизым дымом. По случаю праздника нам выдали усиленный паёк, а командир взвода от себя подарил каждой девушке по шоколадке. Мы чокались жестяными кружками с чаем, пели песни и желали друг другу дожить до Победы. Света из Валдая и саратовчанка Яська не дожили, а я дожила и обязана жить так, чтобы погибшим не было за меня стыдно.

Я положила почищенную картошину в кастрюльку и посмотрела на Раю:

– Сейчас вернусь.

Я вернулась в свою комнату, на миг окунувшись в блаженную тишину. Как мы на войне мечтали отметить первый Новогодний праздник после войны! Но вот он пришёл, а у меня на душе одна усталость.

– С Новым годом! С Новым годом! – вдруг закричал кто-то на улице.

И другой голос, мягкий, женский, округло ответил:

– Так он ещё не наступил. Рано радуешься, примета плохая.

«Теперь все приметы хорошие, – подумала я, прислонившись спиной к стене. – Ведь война закончилась».

Я вспомнила, что вернулась за бабусиными бусами, и торопливо надела их на шею: мамочка, бабуся, с наступающим!

Я посидела с соседями до двух часов ночи, пока не ушла Рая. Сначала мне смертельно хотелось спать, а потом расхотелось. И задремать не получалось, и читать не читалось. Кружил хоровод снежинок за окном, и верилось, что, стуча посохом, по ленинградским улицам ходит самый настоящий Дед Мороз.